Предложение: редактирование историй
Автор: В.В. Пукин

По соседству с садовым домом моей тётки находится участок, который несколько лет назад перешёл в руки семейной паре среднего возраста. Пара была молодая, в том смысле, что поженились недавно. Детей ещё не нажили. Хозяйничали вдвоём, приезжая на выходные. Иногда привозили с собой и маму мужа, погреться на солнышке.

Вот от этой словоохотливой свекровки тётка моя и узнала некоторые подробности семейной жизни её сына Антона и биографии невестки Любы.

Любу пожилая женщина называла не иначе, как «чёрной вдовой». А все потому, что этот брак с Антоном для Любоньки стал уже третьим. Причём до умерших первых двух официальных мужей, ещё в девках, Люба потеряла и своего парня-жениха, которому так и не суждено было вернуться к своей невесте из армии. Сгинул там при непонятных обстоятельствах.

После, в первый раз выйдя замуж, молодая не прожила с законным мужем и года. Один из её прежних хахалей (как назвала его мать Антона), заявился прямо к ним в дом пьяный вдрызг и зарядил дробью сразу из обоих стволов удачливому сопернику в живот. Муж на глазах Любы погиб на месте. С тех пор молодая женщина стала сильно заикаться.

Но баба она была красивая, в самом соку, поэтому долго во вдовах не засиделась. Через год-два снова официально вышла замуж. За коллегу по работе. Мужик постарше и на хорошем счёту в солидной финансовой компании. К тому же его карьера складывалась очень удачно. Люба забеременела. Но тут случилось непредвиденное. Торопясь как-то домой к любимой жене из командировки, мужик не справился с управлением, и машина попала в серьёзную аварию. Пострадал не смертельно, и вроде уже встал на ноги, но… Как сказали доктора, полученная травма спровоцировала быстро прогрессирующий цирроз печени. И через несколько месяцев тяжёлой болезни и непомогающего лечения супруг умер. А у Любы от перенесённых стрессов и переживаний случился выкидыш.

После этого молодая женщина вдовствовала несколько лет. Пока не познакомилась с Антоном. На сайте знакомств. Парень был на три года моложе Любы, но она в свои 35 ничуть не уступала ему в свежести и энергии. В общем, молодые и душой, и телом подошли друг другу, крепко сблизились и, несмотря на материнские протесты, вскорости Антон предложил Любови руку и сердце.

После свадьбы по настоянию Любы приобрели тот самый садик у речки, по соседству с моей тёткой. Любонька ведь всегда жила в своём доме и не представляла себе счастливую жизнь в каменных стенах городской квартирки, без садика, огородика, цыпочек…

Но мать Антона так и не приняла невестку. Клеймо «чёрной вдовы» пугало пожилую женщину, не давая спокойно спать ночами и заставляя ежеминутно переживать за единственного сына, кровинушку Антона. Да и приятельница её постоянно подзуживала. Вот, мол, свела эта чертовка троих мужиков в могилу, и твово Антошеньку туда же отправит! Избавься от неё подобру-поздорову!..

Однажды, когда Антон находился в очередной служебной командировке, эта приятельница прибежала запыхавшаяся к его матери:

— Видела твою невестку, вдову чёрную, в церкви! Проследила… Так она свечи ставит за упокой кому-то! Не иначе Антошку хочет со свету сжить! Ой, дождёшься ты, мать, горюшка-беды на свою голову!..

И до того взбудоражила и перепугала старую женщину, что та не выдержала и решила обо всём поговорить с невесткой и вывести её на чистую воду. Немедленно!

Стоял тёплый август, и Люба все дни проводила в саду, возясь на грядках, собирая урожай и занимаясь заготовками на зиму. Она находилась уже на втором или третьем месяце беременности. От работы в офисе муж её освободил, не дожидаясь декретного отпуска, чтобы будущая мать его ребёнка побольше дышала свежим воздухом, питалась натуральными витаминами и думала о приятном, не забивая голову дурацкими цифрами и отчётами...

Когда свекровка вместе с решившей поучаствовать в предстоящем серьёзном разговоре приятельницей добрались на электричке до места, уже вечерело. Пока женщины шли от железнодорожного полустанка до садов, начали сгущаться сумерки. Подойдя к участку, заметили мерцающий огонёк в полумраке деревьев. Приятельница приостановила мать Антона:

— Не торопись, Никитична. Давай подойдём тихонько и поглядим, чем там эта ведьма занимается!

Осторожно пробравшись сквозь кусты смородины по тропинке сада, приблизились к странному свечению…

Под высокой рябиной, за сколоченным из досок столиком к ним спиной сидела Люба. На столике играла пламенем церковная свечка, а в руках молодая женщина держала тетрадный листок и, читая с него, что-то наговаривала или напевала негромко. Слов было не разобрать. Подкравшихся тихонько старых тётушек хозяйка сада не замечала.

— Вот видишь, Никитишна, я как в воду глядела! Ведьма твоя Любонька! Вдова чёрная и есть! Заклятие смертное на сына твоего насылает!!!

От этих слов в голове у матери всё помутилось, затылок пронзила резкая боль. Страх за Антошку застил глаза, и она, схватив лежавший под ногами деревянный брусок, с криком: «Ведьма, сгинь!!!», — бросилась из кустов на невестку. Тяжёлая деревяшка обрушилась на голову молодой женщины, но не отскочила в сторону, а так и осталась на темени, словно приклеенная.

Люба резко обернулась, в её глазах застыли ужас и удивление. Потом, так же с широко открытыми глазами, она запрокинула светловолосую голову, обмякла и медленно сползла с табуретки на землю…

Несколько ярких крупных капель крови упали на оброненный на стол тетрадный листок.

На нём аккуратным женским почерком было старательно выведено:

«Оберег на мужа.
Сидит собака на цепи, стережёт дом хозяйский. Так бы Ангелы-хранители, сохранители охраняли, оберегали моего мужа Антошеньку, был бы он сохранён и защищён от злых людей, от лесных зверей, от любого оружия, от воды и огня, от чар женщин и дел колдуна. Слово моё крепко. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.»

После похорон Любы, скончавшейся в реанимации через двое суток, после того как длинный ржавый гвоздь в деревяшке пробил ей голову, мать Антона осудили и дали два года в колонии-поселении.

За всё время отсидки сын маму не навестил ни разу. Приезжали к ней только приятельница с незамужней дочерью, засидевшейся в вековухах…
метки: без мистики
Сижу с ребёнком, в садике скарлатина. Вызывают на работу — так и так, без тебя никак. Вызываю жену домой, сам одеваюсь и говорю сыну (три года):

— Посидишь один до вечера? (Он не знал, что сейчас мама придёт)

— Нет, мне страшно будет.

— А чего тут бояться-то? Мультики посмотришь один.

— Я мальчиков боюсь.

— Каких мальчиков?

— Они там, в зеркале, мёртвые.

Аж волосы дыбом встали. Вечером с родителями поговорю о квартире этой.
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: AlexeyChe

Небольшая история из жизни, произошедшая со мной около двух лет назад.

Мы возвращались из поездки в Калугу. За окном мелькали то еле видимые редко посаженные деревья, то более густые подлески, в салоне негромко играла музыка. Вела автомобиль моя девушка, так же, как и я, порой на миг прикрывая глаза.

— Давай я дальше поведу? — в я ответ получил только пару покачиваний головой из стороны в сторону, что, по всей видимости, означало «нет», — Давай. У тебя глаза уже слипаются, два ночи уже.

— Я же сказала, нет, ты без прав, — ответила она резко.

— Ну как хочешь. Держи, хотя бы пару глотков сделай, — я протянул ей открытую бутылку минералки, и, дождавшись, пока она сделает несколько глотков, забрал обратно.

— Теперь я что-то писать хочу, — поморщившись, бросила она. — Сильно.

Мы остановились на неосвещаемой грунтовой обочине. Я включил габаритные огни и тоже вышел из машины немного проветриться. Девушка далеко не пошла, присела прямо рядом с автомобилем. Я оглядывался по сторонам и вдыхал прохладный ночной воздух Подмосковья. Буквально спустя двадцать секунд позади нас, метрах в тридцати, остановился другой автомобиль с круглыми фарами, мне показалось, что это была древняя «копейка».

Как только машина остановилась, из нее вышел мужчина — по крайней мере по росту и телосложению это был мужчина. Вначале у меня мелькнула мысль, что он остановился, дабы нам помочь, ведь всякое бывает на дороге, вот и решил спросить, всё ли у нас нормально. Он двинулся к нам, спокойно так, медленно, молча, будто не желая привлекать внимание, я даже хлопка двери его автомобиля не услышал. Спустя несколько секунд я разглядел его лучше. Я поторопил девушку: «Давай-ка побыстрее, родная», — благо, дела она свои успела закончить, мы сели в машину и уехали.

Моё сердце так и оставалось в пятках, пока мы не вошли в квартиру и не закрыли за собой железную дверь на ключ.

Прошло уже очень много времени, а я до сих пор так и не рассказал ей о том, что произошло в ту ночь. Как я в свете тусклых фар разглядел биту в руке того мужчины, как мы сели в машину, а буквально в пяти метрах от нас он остановился и смотрел нам в след. Как я несколько секунд смотрел назад, а он спокойно так закинул биту на плечо, развернулся и побрел обратно к своей машине.
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: AcTapuT

Мое детство прошло в плохом районе. Мы с родителями жили на окраине города, в старом трехэтажном доме. Ветхая развалюха с давно неисправным отоплением превращалась зимой в холодильник, а летом — в рассадник мышей и тараканов. От квартир снизу несло сыростью и тухлятиной.

В холодное время мы с братом спали в одежде, тогда это даже казалось чем-то забавным.

Наша семья все эти годы оставалась «белой вороной». У матери нельзя было одолжить сторублевку до получки, отец не стремился к приятельским посиделкам за бутылкой. Они много работали и проблемы рядового соседа-алкоголика были им чужды.

Именно благодаря алкоголю — а точнее, его отсутствию, мы не были похожи на других.

На нашей улице пили все. Бесформенные женщины с грубыми лицами и одутловатые краснокожие мужчины устраивали грязные оргии, а их дети, похожие на крысят, рылись в мусорках, выискивая бутылки.

Эти дети, зачуханные и забитые, стали для нас с братом лучшими друзьями. Сейчас это кажется странным, но тогда мы не замечали различий. Как и все, мы играли в футбол, собирали фишки, строили шалаши. В счастливом детстве мы были истинно равными.

Мы были юными и бессердечными, и не знали жалости. Жертвой наших жестоких шуток чаще всего становился дворовый сумасшедший Александр по кличке Шапочка. Свое прозвище он заслужил тем, что в любое время года носил уродливую ушанку из какого-то светло-рыжего меха. Саша-Шапочка бродил по двору, невпопад смеялся, и, в общем, был безобидным тихим психом, которого и трогать было незачем — но что нам было до этого? Шапочка был легкой жертвой, и мы обливали его водой из бутылок, пытались сбить злосчастную шапку с головы, толкали его в грязь. Он гневно размахивал руками и кидался камнями в ответ, долго и визгливо ругаясь.

Весь район был площадкой для игр. Мы играли с мячом у гаражей, забирались на деревья в соседней рощице, и пропадали до позднего вечера.

Любимым развлечением были прятки. Нужно было не просто умело спрятаться, а суметь обхитрить ведущего, и первым прибежать к загаданному месту — после этого можно было кричать бессмыслицу вроде «Пара-выра, Женя!», и радоваться победе. Конечно, то же самое мог делать и ведущий, если добегал первым — и тогда ты проигрывал и ждал следующего раза.

В одной из таких игр ориентиром служила лавочка напротив дома. Я забежал за угол, и смотрел, как долговязый Андрей расхаживает по двору, не отходя от лавочки далеко. Андрей бегал быстрее меня, но он был нетерпелив, и я решил взять его измором. Направившись в сторону от дома, я спустился вниз по склону, к старому оврагу.

Здесь из земли выходили две бетонные трубы — шириной с человека. Одна из них была закрыта ржавой решеткой, а вторая треснула, открыв отверстие, куда я вполне мог бы пролезть.

Сейчас, вспоминая прошлое, я не могу поверить, каким идиотом я был. Тогда мне было девять. Я мог оступиться и свернуть шею. Если бы что-то случилось, вряд ли меня нашли бы вовремя — трубы находились вне поля зрения прохожих, а сам овраг был слишком скучен для дворовых ребят — вероятно, именно поэтому я туда и полез.

Я спустился и присел на корточки, осматриваясь. Оказалось, что труба, изогнувшись под прямым углом, уходила куда-то вглубь склона, в сторону домов. В паре шагов от меня проход был закрыт решеткой, и как бы ни было любопытно, пройти дальше я не мог. В трубе было неожиданно тепло и пахло чем-то кислым. Где-то в глубине лилась и шумела вода. Сидеть в трубе мне быстро наскучило, и я вылез спустя пять минут, случайно наступив в мелкую лужицу.

Уже стемнело, и ребята разошлись по домам, а я получил нагоняй за то, что пропадаю на улице дотемна.

Тогда я не придал этому значения.

Шли годы, и мне стукнуло двенадцать. Родители развелись, и брат уехал с отцом в другой город. Я пробовал курить и все больше шатался по дворам в одиночестве. Детская дружба с соседскими детьми как-то затихла сама собой. Большинство из них стали напоминать родителей, а пятнадцатилетний верзила Андрей напился, отправился купаться на реку и утонул на мелководье.

Где-то в это же время пропал Саша-Шапочка. Говорили, что его увезла сестра.

Как-то вечером я проходил мимо того самого оврага. Теперь его облюбовали беспризорные псы — стая тощих, вечно голодных дворняг. Обычно они целыми днями жались друг к другу в попытке согреться, их темные тела выделялись на фоне бетонных труб.

В этот раз собак почему-то не было — я решил, что они разбежались в поисках еды. В задумчивости я рассматривал это место, вспоминая, как залезал в одну из труб несколько лет назад.

Откуда-то снизу я услышал едва различимый скулящий звук. Стало интересно. Я подумал что это, должно быть, щенок — тогда я еще любил собак.

Затушив сигарету, я спустился к трубе, собирая на ботинки комья грязи. Я заглянул внутрь и увидел, что на дне, чуть поодаль и вглубь трубы, сидит вроде бы маленький щенок со светлой шкурой. В полумраке его нельзя было рассмотреть внимательно, но по размерам он напоминал крысу или морскую свинку. Время от времени он шевелился, и тихо скулил.

В двенадцать лет мне безумно хотелось иметь собственную собаку. Родители были категорически против, и мне пришла в голову идея — если уж нельзя купить мне щенка, так может, я заберу этого из трубы и возьму себе?

Мои размышления прервал шорох — я повернулся, и остолбенел. Справа от меня стояли три собаки и внимательно глядели на меня. Массивные, с белоснежной шерстью, они совсем не напоминали привычных хилых дворняг, обитающих здесь. Похожие на статуи, псы выглядели одинаково. Раньше я таких не видел.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Собаки не двигались, не рычали и ничем не проявляли агрессии. Мой первый шок начал отступать, и я осторожно сделал шаг назад.

Дальше все происходило словно в какой-то дымке.

Я помню, как псы, ни издав ни звука, одновременно бросились вперед. Я рывком развернулся, и метнулся прочь, вверх по склону. Я видел только дорогу перед собой и не чувствовал ничего, кроме ударов сердца, разрывающего грудную клетку. Эмоции и мысли отключились.

Явственно запомнился момент, когда я немного забуксовал на влажной земле, из-под подошв полетели камешки. Я понял, что не успеваю убежать, и развернулся на месте, готовый встретить собак лицом к лицу.

Но их не было.

Я был ошарашен. Собаки не стали меня преследовать? Отдышавшись, я бродил по улице, успокаиваясь, а потом ушел домой, вскоре забыв о щенке.

С временем я забыл и про этот случай.

Когда мне исполнилось девятнадцать, я устроился на подработку — на месте оврага планировалось построить парковку, и меня взяли помощником, благо к тому возрасту я уже умел обращаться с техникой. Постепенно, начиная с одного края, овраг засыпали строительным мусором, кусками застывшего бетона и щебнем, утрамбовывая верхний слой. Затем на этот мусорный фундамент планировалось положить асфальт. Халтура, конечно, но кого это волновало?

Овраг постепенно заполнялся, и со временем я добрался до того самого места, где когда-то нарвался на собак. Знакомые бетонные колодцы по-прежнему торчали из земли. Я сделал перерыв и закурил. Нахлынули воспоминания, вспомнился случай семилетней давности. Я посмеялся над своей тогдашней наивностью.

Вдруг, как и пять лет назад, из трубы донеслось поскуливание. Меня охватило чувство дежавю. Судя по всему, в трубах по прежнему жили какие-то собаки. Неудивительно — удобное место, скрытое от посторонних глаз.

В любом случае, нужно было их выгнать — в ближайшее время стройка доберется сюда, и все будет засыпано щебнем и каменной крошкой.

Я был одет в рабочий комбинезон и не боялся испачкаться, к тому же, в набор повседневных инструментов входил карманный фонарь. Я решил сначала попробовать выманить собак оттуда.

Не доходя пары шагов до трубы, я отчетливо услышал чей-то голос, и замер, прислушиваясь. Из трубы донеслось тихое «...Слышишь?».

Внутри кто-то был. Я подошел вплотную к трубе и снова услышал «Слышишь?». Минуту спустя тишина сменилась скулящими звуками. Не было никакого сомнения, что голос идет из трубы.

Я посветил внутрь.

Так же, как и пять лет назад, на том же самом месте лежало что-то, покрытое шерстью, предмет, который я когда-то принял за щенка, но это было не живое существо.

Чья-то рука зажимала в руке кусок рыжеватого меха… это шапка? Я мог видеть руку до локтя, остальное фонарик не высвечивал. Снова раздалось поскуливание, и кулак неизвестного сжался, рука пошевелилась, затем вновь опустилась на землю, и прозвучало отчетливое «Слышишь»?

Не могу понять, почему я не испытывал страха в тот момент. Все было словно в легком тумане и казалось каким-то нереальным.

— Эй, кто там? — спросил я, наклонившись пониже, — Ты как туда попал?

Молчание, затем снова «Слышишь?» из глубин.

— Ты сам-то меня слышишь, придурок? Что ты там делаешь? Эй? — крикнул я в трубу. Я решил, что какой-то бомж напился и заночевал в трубе, а теперь словил белочку и не может выбраться.

Конечно, мне следовало сначала позвать кого-нибудь. В конце концов, нужно было вызвать ментов и сбросить всю историю на них. Но в трубе мог быть кто-то из моих соседей, и нужно было узнать, кто именно — тогда проще всего было бы вызвать родственников.

Я аккуратно шагнул в трубу — теперь она казалась совсем узкой и высотой доходила мне до пояса — согнул колени, опускаясь и пачкая комбинезон.

Я увидел, что половина решетки, перегораживающей трубу несколько лет назад, сломана, согнута вбок, открывая проход. В трубе, опустив голову, лежал грязный мужчина в вонючей одежде. Его правая рука была вытянута вперед, сжимая светло-рыжую советскую ушанку. Мужчина пошевелил рукой и заскулил, его кулак сжался, рука дернулась и вновь опустилась.

Я похлопал фонариком ему по руке, и посветил в лицо.

Мужчина приподнялся, поднял голову и посмотрел на меня. Холодок пробежал у меня по спине.

Я узнал Сашу-Шапочку.

Он продолжал смотреть на меня пустым взглядом. Судя по всему, Шапочка не понимал ни кто перед ним, ни где он вообще находится. Он снова произнес «Слышишь?», сдавливая шапку в кулаке. Я не мог представить, как он здесь оказался.

— Саша, ты меня понимаешь? — спросил я, — Помнишь меня? Пошли домой, понимаешь? Давай руку. Домой пошли!

В ответ он только снова заскулил. Я протянул руку и схватил его за куртку, потянув на себя. Вдруг Саша заверещал, дернул головой и резко укусил мою ладонь. Я вскрикнул, и отдернул руку — он прокусил кожу до крови.

— Ты что творишь? — воскликнул я, морщась от боли. Шапочка не ответил. Он все также тупо смотрел на меня, не проявляя эмоций.

— Ну и черт с тобой, псих долбаный, пусть тебя отсюда менты выковыривают — заявил я, и уже собрался вылезать из трубы, как вдруг услышал шорох откуда— то из глубины.

Я посветил фонариком вглубь.

В трубе, за сломанной теперь решеткой, в нескольких метрах от меня корчилась собака. Она выглядела так же, как и те, от которых я когда-то убегал — белая шкура, мощное тело.

Собака смотрела куда-то в пустоту стеклянным взглядом. Ее пасть не открывалась, она не пыталась лаять или рычать. Словно поломанная механическая кукла, пес продолжал извиваться. Единственный звук, который я мог расслышать — шуршание тела по бетонной поверхности.

У собаки не было лап.

Когда фонарик осветил ее морду, собака перестала крутиться, повернулась в мою сторону, и уставилась на меня.

Я застыл, пораженный отвратительным зрелищем.

Сгибаясь, как гусеница, собака начала ползти в мою сторону. Ее тело гнулось и вытягивалось, словно сделанное из резины.

Шапочка застонал и перевернулся на спину. С ужасом я увидел, что у него нет ног ниже колен, штанины болтались свободно.

Собака успела доползти до дыры в решетке и начала проталкивать тело наружу. Ее шкура бугрилась и ходила волнами, под кожей словно что-то шевелилось. Я смотрел в ее серые мертвые глаза.

… Вдруг я услышал голос бригадира, который материл меня где-то наверху.

Наваждение спало.

Я выскочил из колодца, и, спотыкаясь, помчался прочь. Убегая, я еще успел услышать приглушенное «Слышишь?» за спиной. Я не оборачивался.

В этот же день я взял расчет и уехал из города. С меня хватило. Сейчас я живу в подмосковном поселке, у меня хватило сбережений, чтобы купить комнату в коммуналке. Я работаю в автосервисе уже около десяти лет.

Парковка давно построена, и трубы погребены в земле.

Иногда я вспоминаю события прошлого, анализирую, пытаясь понять, что же произошло.

Я был бы рад обманываться, убеждать себя в том, что мне показалось, но мне не дают покоя факты:

Собаки не способны передвигаться, сгибая и расправляя тело на манер гусениц, или червей.

Сам Саша-Шапочка, пропавший много лет назад, внешне не изменился, выглядел так, же как и раньше — не было признаков истощения, одежда была такой же. Как он лишился ног, я не пытался и предполагать.

Я забирался в трубу в полдень, а выбрался уже вечером. Бригадир, благодаря которому я вовремя опомнился, искал меня, думая, что я прогулял смену. То есть, я пробыл в трубе не менее шести часов.

И самое главное — моя ладонь со следами сашиных зубов. Врач проверял, это укус человека. О причине шрамов я солгал.

Так или иначе, я пока что не нахожу ответа. Бывшие коллеги сообщали, что не раз видели странных белых собак вокруг парковки. Они подолгу наблюдают за людьми, но не приближаются. Похожие друг на друга псы никогда не лают, и появляются только ночью.

Они снятся мне постоянно.

Неделю назад по телевизору показали, что на месте того самого оврага планируют построить супермаркет. Это значит, что парковку снесут, а строительный мусор, который мы когда-то укладывали, уберут — им понадобится более надежный фундамент. Значит, они доберутся и до труб.

Может быть, тогда я наберусь смелости, чтобы все рассказать, и полиция сможет достать Шапочку из трубы.

Я уверен, он все еще там.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Nirvana77

Эта история из моего далекого детства. События происходили во времена Советского союза, мои родители и, соответственно, я поехали на север (как тогда говорили «за длинным рублем»). Мне на тот момент было около 5 лет. Почему-то отца определили в маленький поселок (если кому интересно, то называется он Овгорт), с одной стороны которого был кедровый лес, а с другой — река. Нашей семье дали небольшой домик на краю села, прям около самого леса.

Рядом с нами по соседству жила семья, состоящая из одинокой женщины и двух ее дочерей, младшая из которых была старше меня на год, ее звали Ира. С ней-то я и подружилась. Мы играли в обычные детские игры, и Ира частенько мне хвасталась, что у нее растет коса. Ну растет и растет, волосы у нее были короткие, так что там до косы было, как до Китая раком, и я втайне надеялась, что моя коса вырастет быстрее.

Моя мама тоже пыталась общаться с Ириной мамой (ее звали тетя Тамара), все-таки соседи, тем более наш и ее дома стояли на отшибе. И хотя тетя Тамара была крайне необщительной, в тот вечер они с моей мамой решили куда-то сходить, а с собой взяли меня и Иру. Куда мы тогда ходили, я не помню, может, просто вечером гуляли, может, в магазин зашли. Когда мы возвращались обратно, наши мамы шли впереди, а мы с Ирой где-то на 5 метров сзади. Было уже темно, мы подходили к нашим домам, и Ира опять завела разговор про свою косу. Она мне сказала:

— Мама говорит, что у меня коса растет. Хочешь, я покажу?

— Покажи, — согласилась я.

И тут она берет мою руку и кладет ее себе на левое плечо... Так как было тепло, мы с ней были одеты в легкие сарафаны, и моя рука легла на голое Иркино плечо, вернее на то, что у нее росло из плеча. У нее на плече был кожаный вырост конусообразной формы, высотой примерно 8-10 см, он был как бы частью Иркиного тела. Мне не было страшно, я просто удивилась, косу я себе явно не так представляла. Я отдернула руку и спросила:

— Что это такое?

— Коса. Не бойся, возьмись за нее, — сказала мне она.

Я протянула руку и взялась за ее «косу». Кожаный вырост был достаточно твердым и теплым на ощупь, он немного пульсировал. В тот момент, когда я обхватила его своей рукой, небо и все вокруг охватила яркая вспышка, как от молнии. Но небо было чистым, и на нем не было ни туч, ни облаков.

Моя мама тоже удивилась этой вспышке и спросила:

— Ой, что это?

— Да это коса, — ответила ей тетя Тамара и как-то нервно на нас оглянулась.

— А, понятно, — уже как-то равнодушно сказала мама.

Увидев спокойную реакцию своей мамы, я решила, что тут нет ничего необычного, что такая «коса» может быть и у меня.

Окончательно осмелев, я спросила Иру:

— А можно еще разок?

— Давай, — разрешила Ирка. И я снова обхватила рукой этот странный вырост, и снова яркая вспышка озарила все вокруг.

Сразу после этого Ира убрала мою руку со своего плеча и сказала:

— Хватит, а то мама будет ругаться.

— А как сделать, чтобы у меня тоже такая коса выросла? — спросила я ее. На тот момент я очень хотела, чтобы у меня тоже была такая штука.

— Не знаю, — ответила мне Ира.

Мы подошли к нашим домам, надо было прощаться. Ира с тетей Тамарой пошли к себе домой, а мы с мамой к себе.

На следующий день, прям с утра, я у мамы начала спрашивать про эту «косу». Как оказалось, мама не помнила ничего, что происходило вечером. Она не помнила ни эти странные вспышки, ни разговоры про «косу». Помнила только то, что гуляли вечером и потом пришли домой. Все, больше ничего.

На улице, когда мы гуляли с Ирой, я только и делала, что смотрела на ее плечо. Но это было абсолютно обычное плечо, на котором не было и намека на какие-то выросты. Я ее попросила опять показать мне эту косу, на что она уклончиво ответила: «Потом». И сколько раз я ее потом не просила и при свете, и в темноте показать эту «косу», она мне всегда говорила потом, в другой раз, не сейчас и т.д. Так она мне больше эту косу и не показала. А через пару лет мы уехали оттуда.

Но это не единственный странный случай, связанный с Ирой и ее семьей. Как-то пришла я к Ире во двор играть, а ее старшая сестра со своей подругой играют в странную игру. Они заходят в деревянный туалет на улице (ну, самый обычный туалет с дыркой в полу), но уже не выходят из него, а приходят во двор откуда-то с улицы. И так было несколько раз, они заходили в туалет и пропадали там, потом возвращались во двор и снова шли в туалет. Мне тоже предложили. Старшая Ирина сестра завела меня в этот туалет и сказала:

— Вот стой здесь и считай до 10. Как досчитаешь, окажешься на поле.

Но мне стало страшно оставаться одной в туалете, да и до 10 я еще не очень хорошо умела считать, поэтому я отказалась.

Прошло уже много лет, я взрослая женщина, сама уже мама, а все эти события помню очень хорошо. И понимаю, что мне повезло прикоснуться к чему-то тайному и загадочному, но, в силу своей детской наивности, я все восприняла как нечто обыденное. Не было ни страха, ни ужаса, просто детское любопытство.
Специально для kriper.ru

* * *

Марина обсуждала с клиентом правки в типовой договор, когда ее настигло ощущение, что в центре нее находится деревянная щепочка размером с зубочистку.

Она запнулась на полуслове и извинилась перед клиентом, еле расслышала совет не переутомляться, согласилась, что да, надо больше отдыхать — и все это время удивлялась про себя такой несуразице. С чего вдруг возникла в голове этакая ерунда — щепочка... в центре. Где он, этот центр?

Марина довела разговор до конца, проводила клиента и разрешила себе паузу. Все, стоп. Кофе.

Ощущение присутствия маленького кусочка дерева внутри не проходило. Даже не ощущение — ничего не болело, не мешало дышать. Это было знание, совершенно нелепое знание о том, что где-то под диафрагмой в ней присутствует деревяшка. Не в желудке или еще в каком органе, не в тканях, а... в центре. Пребывает.

Стоя в офисной кухне, Марина рассматривала эту мысль со всех сторон, удивляясь и слегка раздражаясь. Попробовала размеренно дышать, пять секунд вдох, десять — выдох. Щепка не исчезла, наоборот, стало ясно, что при дыхании она остается неподвижной, и на этой неподвижности внимание сосредотачивается само собой. Марина выругалась про себя — непонятная хрень начинала пугать. До конца рабочего дня отвлечься от присутствия щепки удалось лишь два или три раза, когда работа кипела. Но стоило чуть расслабиться, и перед мысленным взором вставала картина: темное пространство, наполненное гулом крови в венах, близким буханьем сердца, шипением легких, поскрипыванием мышц, и посреди всего этого, параллельно с этим — пустота, в центре которой, словно в невесомости, неподвижно застыл деревянный обломок.

Так человек, очнувшийся после операции с сердцем донора в груди, еще долго не сможет прожить день, не замерев хотя бы раз в осознании, что к ударам этого сердца раньше прислушивался другой человек. Марине же пришло в голову сравнение более интимного свойства — лет десять назад она, еще старшеклассница при суровых родителях, тайком сделала маленькую татуировку на лобке, и первые недели ни на секунду не могла забыть о ее присутствии, чувствовала себя приложением к дурацкой картинке.

С щепочкой было хуже. Знание о ней было иррациональным и не доставляло никакого удовольствия, скорее Марину начало подташнивать от нервозности. Под вечер она стала угрюма, но убедила себя, что галлюцинации подобного рода от недосыпа — не редкость. Успокоиться помогла и Наташка, трещетка и веселушка, совершенно безоблачный человек, если не знать, что она одна вытянула из нищеты и себя, и четверых усыновленных детей погибшего брата. Как непризнанный специалист по стрессам и недосыпам, она заверила Марину, что если пару недель спать часа по два-три, то «глючится всякое».

— Мне вот медведь представлялся, — не понижая голоса вещала Наташка, — словно стоит за окном, я Ваську укачиваю, а он стоит и в окно на меня пялится. Я и не боялась даже, понимала, что глюк. Васька, правда, медведей теперь до визга боится — ну, чего не бывает!

По наташкиному тону выходило, что нет ничего веселее и забавнее, чем, укачивая голодного ребенка, не зная, когда поешь сама, смотреть на медвежью харю в окне четвертого этажа. Это подбадривало. Когда же Наташка, которая была, к слову, непосредственным начальником Марины, велела ей завтра спать до 10 утра и явиться на работу только к обеду, в голове мелькнуло даже что-то похожее на благодарность к убогой деревяшке, засевшей внутри.

Вечер Марина скомкала — торопилась добраться домой, поужинать и отрубиться, чтобы скорее избавиться от назойливой галлюцинации. Ужин не удался — есть не хотелось. Вернее, не получилось понять, голодна ли она — стоило всмотреться в себя, как внутри ощущалось одно — щепка. Сон тоже не шел. Она лежала не спине, и щепка была в центре нее. Свернулась клубком, подтянув колени к груди — щепка по прежнему была в центре. Чем упорней Марина гнала от себя все мысли, тем четче ощущала себя оболочкой, дополнением к деревяшке. Она пробовала напевать себе колыбельные, но сбивалась на первых же строчках. Тишина наваливалась, лишая возможности думать о чем-то ином. Марина дышала все чаще, чувствуя, как в прохладной спальне по ее вискам течет пот. В этот момент соседи снизу врубили музыку. Под бухание басов и чей-то стук по батарее Марина провалилась в сон.

Во сне она без тела, без мыслей и без памяти смотрела на щепку, обрастающую новыми древесными волокнами.

Ровно в девять что-то словно подтолкнуло ее, мгновенно вырвав из сна. Но прежде, чем распахнувшиеся глаза увидели перед собой потолок, перед внутренним взором встала деревяшка, выросшая за ночь во много раз.

«Дощечка», — Марина села в кровати, обхватила колени руками и заныла, как от зубной боли. Дощечка, уже не щепка, темная, плоская, с гладкой пластью и шершавыми кромками — она была внутри, стояла перед глазами, хоть открывай их, хоть закрывай.

Следующий час ушел на поиск психоаналитика, готового принять ее как можно раньше. Удалось договориться на завтрашнее утро. Было страшно выдать перед кем-то свою невесть откуда взявшуюся ненормальность, но происходящее внутри пугало больше. Сидя перед зеркалом в попытках накраситься, она то и дело ловила себя на том, что, забывшись, тупо смотрит в пространство перед собой. Накраситься не получилось.

В офисе Марина просидела до вечера, словно завязанная в узел, наблюдая бесконечное кино, видимое ей одной. Дощечка росла. То с одной, то с другой стороны к боковой кромке вдруг прибавлялось древесное волоконце, становясь с ней единым целым. Где-то на втором плане ходили люди, спрашивали ее о чем-то, она печатала какой-то текст, но оторваться от созерцания не удавалось ни на мгновенье. Временами ей хотелось броситься к людям, к коллегам, к Наташке, и просить, умолять помочь, жаловаться на эту чертову деревяшку, зареветь, в конце концов. И в итоге кто-нибудь обязательно вызовет скорую, это Марина хорошо понимала. Ей сделают укол, поручат коллегам проводить ее домой (если не увезут сразу), а завтра она окажется во внеочередном отпуске, и карьера ее на этом закончится. Как добралась домой, она не запомнила.

Ночью сон так и не пришел. Переодевшись в ночную рубашку, она сидела в кресле и смотрела на дощечку. Страх переходил в отупение. Дощечка росла. Под утро по середине нее, сверху донизу, наметилась трещина, и Марина уже не могла оторваться от ожидания, к чему это приведет.

Звонок из офиса застал ее в том же кресле — она и не заметила, что настал день. Звонили трижды, оставляли записи на автоответчик. Потом звонил психоаналитик, про сеанс у которого она забыла. Марина только раздражалась — звонки отвлекали от наблюдения.

В полдень ей захотелось есть. Чувства голода не было, но она ощутила в себе какой-то познавательный интерес к еде, дошла до кухни и съела первый попавшийся кусок хлеба. Он был заплесневевший — отложила его покормить птиц — но это уже не имело значения. Вечером Марина бродила по квартире, ощупывая руками стены, ей вдруг стало любопытно, как по-разному ощущаются под пальцами поверхности обоев, деревянных косяков и крашеных кухонных стен. Когда дощечка перестала расти, Марина стояла на четвереньках в прихожей, ощупывая пальцами выступающую из-под обоев шляпку гвоздя.

Наклонив голову, она ждала, что будет дальше. Трещина на дощечке к этому моменту расширилась и углубилась, разделив дощечку напополам. На что-то это было похоже. Где-то через час, когда напряженные ноги стало дергать судорогой, над полом прошел сквозняк из открытого на кухне окна. Холодный ветер обдал голую кожу, и от этого же ветра качнулись, беззвучно скрипнув, половинки дощечки. «Дверка», — рассмеялась про себя Марина. Там, за дверкой, что-то было, но время еще не пришло.

Стоять, опираясь на ладони, было неудобно. Марина поставила на пол локти и прикусила пальцы радостно растянутым ртом. В глаза бил свет электрической лампочки, но с веками что-то случилось — они не закрывались, и тогда Марина завела глаза как можно выше, и еще выше. И дальше. Больно было недолго, что-то порвалось, и досадная необходимость видеть что-то кроме дверки пропала сама собой. Лишь правый глаз болтался в глазнице, время от времени опаляя зрачок раздражающим светом. Марина продолжила изучение своей квартиры.

Чтобы не натыкаться головой на предметы, она выбрасывала вперед ногу, ощупывала пространство перед собой и, перебирая локтями, подбиралась к тому, что представляло интерес. Самое интересное — отошедшую штукатурку, залетевшее из окна воробьиное перо, отстриженный ноготь, проржавевшую пружину от прищепки — она глотала. Когда обгрызала деревянную щетку, давясь запутавшимися в ней волосами, с той стороны дверки началось движение. Медленно, очень медленно и беззвучно открылись створки, и сквозь дверку в маринино нутро пробралась рука.

Белесая и гладкая, она растопырила вялые пальцы, словно хотела нащупать что-то. Пальцы перебирали в пустоте, и Марина, выплюнув щетку, двинулась вдоль стены в поисках того, что могло заинтересовать руку.

Обои за шкафом.

Что-то было под ними, что-то важное и привлекательное. Отбросив шкаф к противоположной стене, Марина попыталась достать до нужного места. Вставшая горбом спина отказалась распрямляться, и Марина перебралась коленями и локтями на стену, сев возле пятна, проступающего из-под обоев. Она лизала старую бумагу, пока не добралась до застарелой крови под ней, впитавшейся в штукатурку. Тогда рука, ожидавшая все это время, медленно начала искать выход из ее тела. Подходящей дорогой оказался пищевод — ощутив движение вдоль него, Марина открыла рот, но рука остановилась на полпути и вернулась в дверку, створки прикрылись, оставив широкую щель. Старое засохшее пятно было не интересно.

До утра Марина ползала по стенам. Утренний солнечный свет зудел на коже, она спаслась от него в углу спальни между двумя стенами и потолком, занавесившись волосами. К полудню солнце добралось и туда. Через стену от Марины был ее чулан. За другой стеной — соседняя квартира. Дверка приоткрылась, и белесая рука снова потянулась наружу. Вслед за этим движением Марина прижала ладони к стене, смежной с другой квартирой, и стала царапать ее, отрывая ногти и заливая обои своей кровью, размазывая эту кровь, пока не получилось пятно, сквозь которое она могла пройти. Внутри стена была пористой, губчатой и смутно пахла мышами. Пятно все же оказалось мало, и тазовые кости хрустнули, выворачивая правую ногу коленом назад. Впрочем, отталкиваться ей стало удобнее.

В соседней квартире было тепло. Она побывала во всех комнатах, держась потолка, пока не услышала снизу тихое ворчание. Что-то живое пряталось под кроватью, рыча и поскуливая на Марину, ползущую по стене. Рука, все это время выглядывавшая из дверки, перебирая пальцами, поползла по пищеводу. Ощущая ее интерес, Марина распахнула рот. Кожа и мышцы мешали ему открыться достаточно широко, и она раздвинула его руками, почувствовав языком, что пальцы ее ободраны до костей. Кости были гладкими. Прижимаясь к полу всем животом, выставив вверх локти и колени, она подбиралась к кровати.

Рука вышла изо рта, перекрыв ей глотку. Живое скулило, забившись в пыль. Марину больше занимала рука, чем мелкий зверь, и момент, когда та ухватила животное и потянула внутрь, Марина чуть не пропустила.

Когда голова, покрытая короткой шерстью, уже была внутри, растягивая до треска гортань, живое снова начало скулить и биться, вырываясь, молотя задними лапами маринино лицо, и ей пришлось сжать эти мечущиеся лапы в пригоршню, чтобы протолкнуть глубже.

Проследив, как животное скрылось в дверке, Марина попыталась закрыть рот. Нижняя челюсть лишь слабо дернулась и осталась висеть на подрагивающих лохмотьях мышц.

Из шкафа тянуло теплом и пахло чем-то похожим на мелкое животное. И там было темно. Темнота означала отдых. Было тесно, весь шкаф дробился полками, но на нижней из них Марина уместилась. Узкая щель меж дверцами шкафа была как раз перед глазами.

Когда солнечный свет ушел из всей квартиры, раздались многочисленные звуки. Пришли люди, говорили, шумели, искали что-то. Самый мелкий из них плакал и раз за разом оббегал комнаты, заглядывая в темные углы. В очередной раз подойдя к шкафу, мелкий человек попятился к кровати, неотрывно глядя на Марину. Створки дверки внутри нее шевельнулись, и одновременно качнулись дверцы шкафа. Человек заверещал.

Другие люди открывали шкаф, не замечая Марины, говорили громкими раздраженными голосами.

Ночью она, вывернув голову, следила краем глаза за тем, кто лежал в маленькой кровати. Тот, судорожно дыша, смотрел на нее из-под одеяла. Когда стихли все звуки из соседней комнаты, Марина выбралась из шкафа. На полу лежала широкая полоса лунного света, огибая ее, Марина ползла по стене. Потеряв ее из виду, человек заскулил и сжался в комок. Она сидела над ним, не прикасаясь, ощущая его тепло — рука, все такая же белесая и вялая, медленно плыла наружу.

Марина опустилась на человека. Ноздрей достиг запах мочи, тело под ней вздрогнуло и затряслось сильнее. Сломанными пальцами она перебирала оделяло, отыскивая доступ к горячему тельцу. Рука уже растягивала горло, ждала, и Марина торопилась, но тут мелкий человек захрипел, его выгнуло дугой, и, ударив несколько раз головой в подушку, он затих. Одеяло сползло. Она ощупала оскаленные зубы в пене слюны. Человек еще был теплым, но уже переставал быть таким интересным. Рука, пошевелив в воздухе пальцами, втянулась обратно, замерев в пищеводе. Чтобы дать ей хоть что-то, Марина оторвала от головы человека несколько зубов и кусков кожи, затолкала себе в открытую глотку. Прихватив их пальцами, рука скрылась за дверкой, деревянные створки прикрылись, легко покачиваясь. Их беззвучный скрип завораживал.

Марина забралась под кровать. Она была там на следующее утро, когда взрослые люди кричали дикими голосами, и когда приходили другие люди, и когда спустя несколько дней квартира опустела. Марина сидела неподвижно, глядя на дверку, разглядывая ее деревянные волокна, прислушиваясь к дуновениям невидимого ветра, ощущая руку за ней. Иногда она слизывала с пола вокруг себя пыль. Солнце не доставало до нее.

Через много дней и ночей в квартиру пришли люди. Они двигали мебель, скребли по стенам, смеялись и гремели вещами. Кровать, под которой сидела Марина, они вынесли из комнаты. Занесли другую. Она была шире, мягче, Марина с проснувшимся любопытством прижалась лицом к ламелям и матрасу над ними. Матрас прогнулся, на нем с хохотом катались два тела. Теплые. Интересные.
Первоисточник: mrakopedia.org

Автор: Chainsaw

Я имею привычку приезжать на работу пораньше, часов в семь. В это время в офисе только уборщица, и можно поработать в тишине. Чёртов опенспейс.

Первый поезд отправляется с моей — конечной — станции метро в 5:50. В это время я уже дремлю на платформе, подпирая спиной колонну. Я сова, но все же оно того стоит, и вечер остается свободным.

Ввалившись вчера в вагон, я сел на ближайшее к двери сиденье. Жирный сосед с одной стороны — гораздо лучше, чем с обеих. Краем сознания отметил, что напротив уже сидит и спит какой-то мужик. Это бывает, какой-нибудь сотрудник метро едет с ночной смены или типа того.

Первые несколько станций я залипал, просыпаясь, когда телефон начинал вываливаться из рук. Потом открыл книгу и решил почитать. Мужик напротив все еще спал, ничего необычного в нем не заметил: тощий хрен средних лет, небритый, джинсы, футболка с рубашкой, кроссовки на ногах. Вагон был заполнен максимум на четверть.

В первый раз мужик привлек мое внимание через станцию: дернулся всем телом, ноги проехались по полу. Вроде что-то невнятно пробормотал, но глаз так и не открыл. Вы знаете, во сне иногда так дергаешься непроизвольно. Читал где-то, что так мозг проверяет, что тело еще живое, так как сон для него похож на кому. Я хмыкнул про себя и забил.

Но скоро он дернулся еще раз, потом еще — и уже сильнее. Повалился на соседние пустые места, его руки и ноги начали непрерывно конвульсивно сокращаться, все это с закрытыми глазами. «Эпилептик, — подумал я, — или еще какой приступ». По идее, надо вызвать машиниста... Тут мужик, видимо, обосрался. В душном вагоне это было просто ужасно, таращившиеся на него редкие пассажиры стали вставать и уходить в другой конец вагона, я тоже встал, все еще надеясь, что кто-то другой нажмет кнопку.

Мужик тем временем перекатился и свалился на грязный пол вагона, помогать ему никто не собирался. Поезд как раз подошел к очередной станции. И как только двери открылись, вялое тело мужика напряглось, вытянувшись на полу. Как бы это описать... Он принял позу будто для отжиманий, только расставив ноги. Голова с закрытыми глазами поднялась и «посмотрела» перед собой, а потом, перебирая согнутыми в локтях руками и прямым ногами, как долбаный краб, мужик шустро пополз к последним дверям и оказался на платформе.

Я выскочил в свою дверь, так как охренел от происходящего и хотел узнать, что будет дальше. Мы ехали в последнем вагоне. Прямой, как палка, мужик помотал башкой и на руках и носках кроссовок — быстро, как будто для него это был самый привычный способ передвижения — дополз до конца поезда, «переломился» над краем платформы и исчез. Я осторожно подошел и проверил, не остался ли он на рельсах, но там ничего не было. В туннель он тоже не уползал, а значит, забрался куда-то под платформу.

Ничего не заметивший машинист закрыл двери, и поезд отправился. Остаток пути до офиса я проделал на такси, а по эскалатору наверх поднимался бегом: мне всё казалось, что если обернусь, то увижу бесстрастное небритое лицо с закрытыми глазами, как он гонится за мной по ступеням. Понятия не имею, что это было. Может, просто какой-то городской шизик. Но, наверное, теперь я буду садиться в метро только в час пик. По крайней мере какое-то время.

Присматривайтесь к спящим пассажирам в метро. Так, на всякий случай.
ВНИМАНИЕ: история содержит сленг и жаргонизмы, но не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. Вы предупреждены.

------

Я алкоголик, так уж вышло. И я хочу поделиться своей историей.

Чуть младше тридцати, пролетарий, но не нищеброд и не бич, просто безудержен в этом плане. Живу, точнее жил, обычной жизнью, и для многих своих знакомых теперь считаюсь трезвенником — вскоре вы поймете, почему.

В этой истории не будет мистики в обычном ее понимании, только самая что ни на есть правда жизни. Был у меня знакомый наркоман, удивительной выдержки человек, травился всем, чем только можно, на чем только не сидел. Угорал с нас, алкашей — мол, что вам пить-то мешает? Бухайте себе в радость, а то все капельников зовете, кодируетесь, страдаете какой-то херней. Как дети, ей-богу. Пока сам не допился до белочки.

Пропущу процесс вхождения в запой, его разгар и кульминацию, перейдем сразу к выходу.

Когда ты к этому придешь, а ты придешь, если встанешь на мой путь — тебя там встретит масса неприятных огорчений. Это будет не то похмелье, к которому ты привык, нет, головной болью ты не отделаешься. Не буду перечислять все прелести, скажу сразу: бойся бессонницы. Спи любой ценой, через силу, через не могу, таблетками закидывайся, ворочайся ночами, чтоб хоть урывками час из восьми тревожного сна набрать, только спи. Иначе примерно на третьи сутки без сна к тебе придет алкогольный психоз.

У меня это было после месяца запоя: 0,7 — 1 литр водки в сутки. Я в отпуске был, имел право. В какой-то момент водка лезть перестала, никакими таблетками я не озаботился, смело решил выходить «на сухую», слабоумие и отвага же.

И на третьи сутки бессонницы мне заиграло радио из утреннего душа. Несли какую-то пургу, но между разговорами вместе с водой лилась шикарнейшая музыка. Я б вот честно, диктофон схватил и записывал, если б не был в твердом уме и не понимал, что это глюк. Мне от происходящего смешно было, никакого страха, никакой тревоги. Ну допился до радио из душа, проза жизни же.

А состояние физическое было крайне печальное на тот момент — ползал от компа к дивану, баклаху с водой обновлял периодически, ведро блевотное менял. Так вот день мой и прошел. К вечеру откуда-то нитки в зубах появились, то ли шерсть кошачья (у меня есть кот, да). Ковырял с завидным упорством. А к ночи появились и голоса.

Я все еще скептически относился, послал все эти игры разума нахер, в одеялко закопался в надежде таки уснуть. Вот только вышло все по-другому.

Я не обладаю ни талантом литературным все расписывать, ни тем более желанием, поэтому просто перейду к конкретным советам на подобный случай жизни.

В ванную, туалет и на кухню — ни ногой, особенно на звук капающей воды. Ссы в кровать или на пол, водой заранее озаботься. Поверь, так будет лучше.

Женский голос будет петь из кухни или коридора, приятный — не подпевай ни в коем случае. Если у тебя есть домашнее животное, их у тебя теперь минимум два, но настоящее из них только одно. У меня был кот. Лже-кот отличался от основного тем, что сам ко мне не шел, только садился рядом и пристально смотрел, ждал, когда позову. НЕ НАДО ЭТОГО ДЕЛАТЬ. Еще с ним поговорить можно было, отвечал он мыслями в твоей голове, но не твоими. Этого тоже делать НЕ НАДО.

Никаких зеркал ночью. И в окна на улицу тоже не смотри.

Свет лучше оставить, но иногда — обязательно надо выключить (ты поймешь), причем весь, включая каждый сраный светодиод. Мобилой в темноту НЕ СВЕТИТЬ.

Не разговаривай с теми, кто к тебе приходит, сразу спрашивай имя. Не стесняйся матом крыть. Одеялко — твоя защита, не надо из под него лишний раз ночью вылезать, особенно с открытыми глазами. Скукожься под ним, закрой глаза, заткни уши, спрячься в себя, ничего хорошего тебя снаружи не ждет.

Я не следовал этим советам, по результатам остался почти слепой (выковыривал ножом глаза, один удалось спасти), с разодранными запястьями (та еще красота), глухой на одно ухо (ручкой проткнул, уж больно нехорошее мне в него говорили) и разгрызенными в клочья губами.

Теперь не пью.

В общем, не бухайте, пацаны.
Первоисточник: killpls.me

Со мной приключилась очень странная история. Иду после работы, подхожу к двери подъезда, помню, что ещё задумалась: «Позвонить в домофон или ключами открыть?» И... очнулась я уже, стоя на 4-м этаже (дом пятиэтажный). Постояла я так минуты две, пытаясь вспомнить, куда я шла и откуда (чувство было, будто я только проснулась), вспомнила, что домой, и пошла к себе.

А дома выяснились две интересные вещи — непонятно, как я вошла в подъезд, так как ключи в сумке оказались придавлены всеми рабочими вещами (то есть я их не выкапывала оттуда), а в домофон я не звонила (иначе моя бабушка знала бы, что я поднимаюсь, и открыла бы мне дверь в квартиру). Но самое главное — дома я обнаружила на своей ладони порез! Настоящий кровоточащий порез, которого точно не было всю дорогу, пока я шла с работы. Порезаться в подъезде мне не обо что. Уже второй день пытаюсь вспомнить, что же случилось, но ничего в голову не приходит — от входа в подъезд до попадания на 4-й этаж просто чёрная дыра в памяти.
Первоисточник: inter-kot.blogspot.ru

Автор: Hagalaz

Он прислонился к теплому стволу березы и потянулся, разминая натруженные плечи. Вперед, куда ни кинь взор, уходило недвижимое от солнечного жара, подернутое дымкой полуденного зноя, золотисто-коричневое поле поспевающей ржи. Как часто бывает в подобные августовские дни, воздух стоял, застывший и прозрачный, как бутылочное стекло. Редко где-то высоко в небе мелькали черные силуэты птиц, да слышался резкий, немного инородный, но такой знакомый с самых детских пор стрекот насекомых.

Олег закурил, вспоминая те далекие времена его отрочества, когда они с друзьями приходили на это поле, где, от края до края видимые всем ветрам и солнцам, оставались незамеченными для большинства взрослых людей. Укрывшись тенью зеленого островка, как часто бывает росшего посреди огромного пространства, они пили пиво и разговаривали о том, что тогда казалось важным. Островок этот состоял из нескольких толстоствольных берез, окруженных пушистыми кустами и, казалось, был здесь всегда, еще до закладки первого деревенского дома, еще до того, как люди решили сеять здесь хлеб.

В Сосново, затерянную деревушку в средней полосе России, Олег приехал впервые за несколько лет. Ездить из Саратова, где он учился на врача, было несколько хлопотно. Постоянно находились какие-то неотложные дела, множество мелких неприятностей, да и вообще, вдали от деревни быстро привыкаешь к городской жизни и отвыкаешь от сельской. В Сосново у Олега остались сестра с маленьким ребенком, ее пьющий, как и большинство здешних жителей, муж и мать. Сегодня парень обнаружил, что говорить ему с родственниками особо не о чем, людьми они были простыми, недалекими, все разговоры начинались о том, кто кого родил и кто куда уехал, а заканчивались именами людей, так или иначе покинувших этот мир. Олег хотел побыть здесь еще несколько дней, а затем, прикрывшись сотнями тех самых неотложных дел, вернуться обратно в Саратов.

Он прищурился, рассматривая высокое чистое небо, и, удобно улегшись на поникшую от жара траву, прикрыл глаза. Просторная тишина, окутанная застывшим временем словно дымкой, успокаивала его, на душе становилось как-то спокойно и мирно. В городе такого не бывает. Хоть какой-то плюс от поездки в столь далекие глухие места. В конце концов, до обеда еще оставалась пара часов, можно и вздремнуть немного. Под тихое стрекотание насекомых, вдыхая приторные запахи трав и земли, Олег уснул, заложив руки за голову.

Он вынырнул из сновидения, когда почувствовал странное движение земли где-то в районе спины. Парень тут же вскочил на ноги и огляделся, однако вокруг царила вся та же знойная тишина. Ему снилось, что земля под ним стала внезапно рыхлой. Такой рыхлой, что, больше не в силах выдерживать вес человеческого тела, раскололась на части и, опускаясь вниз четким прямоугольным пластом, проглотила его вовнутрь. Он лежал там, внизу, а сверху падали мелкие камни, и чем глубже опускался пласт, тем меньше солнечных лучей проникало в глубину, пока, наконец, тепло солнца совсем не ушло. Изо рта пошел густой пар, жаркий, терпкий воздух стал влажным и мокрым. Олег дышал глубоко и часто, кислорода стало не хватать, он смотрел вверх, туда, где еще виднелся крошечный проем с голубым небом, и не мог пошевелиться. Это продолжалось какое-то время, пока свет совсем не пропал. Как только темнота полностью заволокла сознание, парень проснулся.

Он провел ладонью по влажному от пережитого кошмара лбу и выдохнул.

— Приснится же.

Безразличное жаркое солнце висело на том же месте. Наверное, не прошло и часа. Олег медленно побрел к дому, по пути закурив очередную сигарету. Внезапно, он остановился. Во все стороны, насколько хватало взора, уходило застывшее ржаное поле. Исчезла лесополоса где-то на горизонте, исчезла межа, которая раньше чернеющим росчерком обозначала границу. Впереди, не позволяя даже крохотного колыхания ярких зеленых листьев, рос тот же самый островок с несколькими березами.

Парень потер глаза. Возможно, из-за высокой температуры он получил солнечный удар и потерял ориентацию. Такое бывает, это не страшно. Достаточно лишь взять направление, обратное предыдущему, и обязательно выйдешь на проселочную дорогу, а там уж и до деревни недалеко. Он набрал полную грудь воздух и развернулся. Повсюду колыхалась рожь, прямо по центру высился островок с несколькими березами. Медленно и степенно в душе парня начала зарождаться паника.

Солнце палило нещадно, сочетаясь с угрожающей тишиной, его зной порождал неприятный звон в ушах. Или это было такое знакомое с детства стрекотание кузнечиков? Олег здраво рассудил, что решение лучше принимать в тени деревьев и, быстро добравшись до островка, уселся, прислонившись спиной к белоснежному и теплому стволу. Он смотрел вперед, оглядывая невероятный простор, и каждый раз, ровно посередине обзора, виднелся тот самый зеленый островок, в тени которого он сидел. Раз за разом. Снова и снова. Одна и та же мозаика, один и тот же лабиринт знойного калейдоскопа. Поле. Островок с березами.

Парень какое-то время моргал, пытаясь сбросить странное наваждение, затем снова и снова потирал виски пальцами, но ничего не менялось. Он закричал, разбивая на части гнетущую тишину, но едва умолкал человеческий голос, воздух снова становился плотным и жарким. Олег вскочил на ноги и побежал. Он не разбирал дороги, а колоски ржи смыкались за его спиной, скрывая любые следы чужеродного присутствия. Зачем? Он не знал ответа, как не знал ничего другого, что можно было бы сделать в подобной ситуации. Вот уже снова зеленый остров. Снова он и спереди и сзади. Абсолютно идентичный тому, предыдущему, и такой же страшный своей неестественной копией.

Парень хотел посмотреть, как все происходящее обернется странным сном, и вскоре его разбудит прикосновение вечернего ветра, он пойдет назад, в небольшой двухэтажный домик, где его будут ждать слегка озадаченные долгим отсутствием родственники. Он хотел знать, что все будет хорошо, как хотел верить, что за следующим островком будет нечто иное, уже неважно что. Пусть это будут адские врата или крутой скалистый берег бурного океана, только не это поле, и не эти березы.

Олег не знал, сколько времени прошло. Ориентиры, созданные человеком для его счета, исчезли вместе со здравым смыслом. Губы потрескались от жары и начали кровоточить, грудь болела от жаркого и сухого, словно наждачная бумага, воздуха. Парень шел вперед, отсчитывая каждый остров, который проходит.

— Сто тридцать пять… — обессиленно прошептал он и свалился в пожухлую траву.

Сверху наплывало безразличное ко всему стеклянное небо, голова кружилась, все тело пронизывала жаркая усталость. Сил больше не было. Парень перевернулся на бок и прикрыл глаза. Ему чудились какие-то звуки из детства, лай собак и будто мать звала его по имени, но едва стоило приподнять голову, миражи проглатывало золотое поле. Каждая секунда, или каждый час — это уже не имело значения, отнимали и без того быстро иссякающие силы. Внезапно он осознал, что не может вдохнуть. Горло пересохло. Жажда стала почти невыносимой. В этот кристально чистый момент Олег понял, что попьет даже из грязной лужи и утрется ковриком из прихожей, а затем, буквально мгновением позже, он понял, что умирает.

Парень очнулся с громким вздохом. Он сидел, прислонившись спиной к березе, абсолютно здоровый и свежий. Повсюду стрекотали кузнечики, вокруг недвижимым ковром стояла рожь.

— Господи… — пробормотал он, поднимаясь на ноги. — Ну и сон.

Он смотрел вперед, оглядывая невероятный простор и каждый раз, ровно посередине обзора, виднелся тот самый зеленый островок, в тени которого он стоял. Какое-то время парень молчал, плечи его поникли, затем, сделав судорожный вздох, Олег пошел вперед, в тень ненавистного островка.

Иногда он находил в себе силы идти, но все чаще оставался на островке, где секунды сливались в часы, а те, в свою очередь, сливались в дни и месяцы. Да что вообще время значило здесь? Сначала парень отсчитывал островки.

— Семьсот восемьдесят один.

Затем, потеряв счет, ориентиром пришлось выбрать смерть. Всегда одинаковая, сравнимая по абсурду лишь с равным количеством сигарет в пачке, она всегда приходила после неуправляемой, невыносимой жажды.

— Девяносто три, — выдохнул он.

Сил больше не было. Олег наблюдал, как полуденное марево двигается по небу, как едва шевелятся налитые силой колосья, и ничего не хотел больше делать. Закрыть глаза. Остаться здесь. Зачем идти, если каждый раз конец путешествия виден и определен заранее? Здесь, в этом поле, жить страшнее, чем умирать.

Он вскинул голову, когда услышал чьи-то торопливые шаги. К островку подходила Таня. Сестра. Ее полная, по современным меркам некрасивая фигура резко выделялась на фоне безбрежного однообразия.

— Таня! Таня! Я здесь!

Парень замахал руками, но девушка не слышала его. Она широко раскрытыми глазами смотрела куда-то за спину. Он обернулся. На границе тени и света, сверкая белой сорочкой, стояла невысокая сгорбленная старуха. Ее лицо, обезображенное глубокими морщинами и длинным носом, было обрамлено седыми как снег, спутанными волосами.

— Что ищешь? — спросила старуха у Тани скрипучим голосом, похожим на стрекотание кузнечиков.

— Отдай брата, — испуганно сказала сестра и сделала шаг назад.

— Чевой-то? — ухмыльнулась та. — Нечего было в полдень в поле спать. Теперь вовек не проснется. А как помрет, вырастет тут еще одно деревце. Тополем станет красивым и стройным.

— Отдай брата. Хочешь, косу подарю?

Девушка всхлипнула, задышала часто от сильного испуга, но уходить не желала.

— На что мне коса твоя? — засмеялась старуха. — У меня и своя есть.

С этими словами она перекинула на плечо толстую, с кулак шириной, седую косу и развернулась. Рожь податливо расступалась перед ней, будто шла не сгорбленная женщина, а властная и красивая королева.

Какое-то время Таня стояла, наблюдая, как белый силуэт духа постепенно растворяется в полуденном мареве.

— А спорим, я тебя перетанцую?! — выкрикнула она и эти слова, будто острое лезвие, поддернули силуэт, сделав его четким и ярким.

Олег смотрел на сестру и улыбался как дурак. Какое-то смутное чувство благодарности наполнило его душу. Где-то на краю сознания он боялся, что пухлая розовощекая Таня не сдюжит с мерзкой старухой. Но велико ли дело — старуху перетанцевать.

— Перетанцуешь? — внезапно Полудница оказалась совсем рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки. — Перетанцуешь, так и быть, отпущу братца твоего. А коли нет, то и сама останешься, березкой стройной?

— И сама останусь.

Старуха улыбнулась, показывая ровные ряды зубов, и взмахнула тощей рукой. Где коснулись длинные пальцы дряблого тела, там проступала, пока не обрела целостность и видимость, чудная женская красота. Уже через секунду, высокая и стройная, с копной золотых волос, белокожая дева улыбалась смертным, едва касаясь босыми ногами иссушенной земли.

— Снимай обувку! — весело произнесла дева певучим голосом. — Коли я босая, то и ты без обувки будешь!

Таня вздрогнула. Посмотрев себе под ноги, она, не колеблясь, сняла кроссовки и отбросила их в сторону. Острые, жесткие стебли обломанной соломы впились в каждую клеточку стопы, причиняя колющую боль.

— До заката! — вскрикнула Полудница.

— До заката, — кивнула девушка.

Тут же рожь пришла в движение. Зашевелилась, будто живой ковер, будто море вспенилась, ощетинилась налитыми колосьями, пропуская духов, что пришли смотреть, как смертный Полудницу будет перетанцовывать. Олег опешил, когда сотни лиц и глаз появились, будто из воздуха, выступили из земли, словно ростки весенних трав. И хотя было их видимо не видимо, никто не посмел нарушить знойную тишину, что служила музыкой для невероятного танца человека и духа.

Таня морщилась, на лбу ее выступили крупные капли пота. Солнце, одуревшее от величественного безразличия, палило нещадно, жгло спину и плечи. Уже и кожа покраснела, надулась мелкими пузырями, а Полуднице все нипочем. Пляшет, хохочет, косой золотистой вертит и как встретится взглядом с Олегом, так подмигнет или улыбнется.

Острые стебли кололи ноги, стирали кожу до крови, уже и час прошел, и два, а танец все продолжался. Таня сама не заметила, как по пухлым щекам потекли слезы. Горячие от боли, они казались прохладными и свежими, когда застывший воздух едва касался их кончиками пальцев. Голова шла кругом и в какой-то момент смертная завыла громко, словно раненный зверь, от отчаяния и усталости. Ей казалось, что никогда солнце не скатится за горизонт. И брат умрет, и она сгинет.

Олег ничем не мог помочь, он метался по полю, желая хоть что-то сделать и, хотя сам пережил сотни смертей лишь недавно, сестре подобного не желал.

— Лучше бы ты не искала меня, Таня! — вскрикнул он и зажал уши руками.

С одной стороны хохотала и улюлюкала белокожая дева, а с другой, с трудом двигая израненными ногами, выла его сестра. И теперь не тугая тишина, а дикий вой и дьявольский хохот служил им музыкой для танца. Вот они, две девы, одна от ужасного горя, другая от веселой радости, танцуют, а на деле не танцем заняты, а за жизнь говорят. За его, Олега, жизнь.

Обезумев от яркого солнца, он смотрел прямиком на него и ждал, когда обагрится небо, зальется красным маревом и отпустит смертных домой. Вот уже появились розовые всполохи, вот уже воздух потерял накал и время хоть и медленно, а закапало. Олег посмотрел на свою сестру и вздрогнул. От здоровой, розовощекой женщины остались кожа да кости. Лицо осунулось, мокрое от слез и серое от усталости, оно походило на лицо старухи.

— Ой, остановись! — кричала Полудница. — Ой, помрешь ведь! — смеялась она, едва касаясь пальчиками ног острой соломы.

Но вот солнце стало оранжевым, воздух напитался вечерними ароматами мокрой травы и потемнел, как темнеет вода на глубине озера. Полудница взглянула на небо и остановилась.

— Ох. Уморилась я, — улыбаясь, проговорила она. — Твоя взяла.

Таня опустила плечи и что-то прошептала одними губами. Ноги больше не держали ее, она покачнулась, заваливаясь на бок и та самая рожь, что колола и мучила ее секунду назад, приняла исхудавшее тело, медленно, нежно, словно мать родное дитя, опуская его на землю.

— Не серчай на меня, Олежка, — ухмыльнулась белокожая дева. — Ноги заживут, как проходит все плохое. Завтра в полдень мужика ее приводи. Так научу, что вовек бутылку не тронет! А ты впредь осторожнее будь. Выучишься на своего доктора, и сам за жизнь поговоришь.

Едва последние слова ее потонули во всполохах оранжевого света, на землю ухнула темная августовская ночь. Последний жаркий выдох Олега на глазах превратился в облачко зыбкого пара и растаял. На небе висела полная луна. Парень обнаружил себя в той позе, в которой заснул. Он быстро размял затекшие от холода мышцы, облизнул губы и, подняв сестру на руки, заковылял в сторону деревни на негнущихся ногах. Впереди виднелась черная полоса межи.