Предложение: редактирование историй
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Владислав Женевский

Земля засыпает. Утром она умылась росой, но влага давно ушла: день был жаркий. Сладкая дрема слышится в стрекоте сверчков. Пчелы уже сложили крылышки в своих медовых домиках и видят пряные сны. Ветерок на ощупь пробирается средь высоких трав, иссушенных летним небом. А оно покрывается румянцем, точно устыдившись дневных дел — ведь сегодня оно раздевало детей и стариков, юношей и девушек, мешало работать и напитывало души ленцой.

Близится закат, и краски сгущаются. Лютики набухли золотом, розовый клевер уже алеет. Дыхание остывающей земли все ровнее и тише. Но здесь, на ничейном холме, где иногда пасутся коровы, ее тревожат чьи-то шаги. Идут двое: мужчина и девочка лет пяти. Оба одеты бедно, в бесцветные рубахи. У взрослого, кажется, и кожа сливается с тканью. Он погрузился в думы и еле слышно что-то бормочет. Грубой лапищей он сжимает ручонку дочери, и малышке волей-неволей приходится за ним поспевать.

Нехоженая тропка бежит куда-то вперед, к темной гребенке леса. До нее еще далеко. Девчушкины глазенки — огромные, любопытные — блестят малахитом. Она озирается по сторонам, смотрит поверх трав на запад — там тонет багряное солнце. Раздвинуть бы стебли, потрогать бы яркий шарик! Горячим он окажется или холодным?… Отец тянет за собой и не дает как следует подумать. На лицо его легла тень — девочке немного страшно. Она редко бывает вдали от дома, среди безлюдных холмов.

Но беспокойство развеивается в вечернем воздухе, и с каждым вдохом ей все больше хочется жить.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
метки: за границей
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: В.В. Пукин

В марте 2003 года я проводил оценку имущества одного из ликвидируемых на территории Нижнетагильского металлургического комбината частного предприятия. Предприятие это, ООО «Тагилавторемонт», занималось ремонтом грузового и специального автотранспорта, на своём балансе имело кучу основных средств, в том числе, недвижимость и транспортные единицы самого различного назначения. Вот как раз, для оценки технического состояния последних, я и пригласил в помощь опытнейшего автомеханика Сергея Ивановича. Мужик со всех сторон положительный: непьющий, ответственный, а главное, грамотный технарь до мозга костей. По возрасту тогда ему было, где-то полтинник с небольшим хвостиком.

По согласованию с заказчиком день осмотра объекта назначили на выходные (мне так было удобнее — не бросая основной работы, приезжать из другого города). Да и на заводе толкотни поменьше.
Имущество предприятия, подлежащее оценке, находилось на территории НТМК, примерно, в минутах сорока пешим ходом от проходной «Комсомольская» (на частном автомобиле в то время, в отличие от бесшабашных «девяностых», через проходную уже не пропускали просто так).
Но можно было не вилять вокруг цехов на улице, а пройти до места по старому заводскому тоннелю напрямки. Это сокращало время в пути вдвое. Главное, не проскочить нужный выход на свет божий. А непривычному человеку заплутать в этом тоннеле — раз плюнуть. Старый тоннель представлял из себя узкий проход с некрашеными стенами, глубокими лужами на полу, погружённый в вечный полумрак. То ли из-за очередного экономического кризиса, то ли из-за безалаберности обслуги, но тусклые лампочки мерцали друг от друга на расстоянии метров пятидесяти, а иногда и больше. Местами вообще лучше было идти с фонарём (или для соответствия атмосфере — с факелом).



Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Первоисточник: mrakopedia.org

Автор: Josef K.

Впервые я увидел океан, когда мне было девятнадцать, и если я его еще раз увижу, то это будет нескоро. Тогда я был мальчишкой, только что сошедшим с поезда, который привез меня из Амарилло в Сан-Диего. Один вид всей этой воды и слепой разрушительной силы волн бросал меня в трепет. Нет, я и раньше видел водоемы, в том числе и довольно-таки большие озера, но с этим ничто не могло сравниться. Я, наверно, не смогу описать свое первое впечатление, да и нельзя сказать, что я этого хочу.

Вы можете представить себе, что я чувствовал, когда через несколько недель мне дали винтовку и посадили на борт. Перестав блевать, я подумал, что, может быть, и не убью себя. Умереть среди этих хаотичных волн, так и не увидев землю... Тогда мне казалось, что война — это не так уж плохо по сравнению с этим. В молодости бываешь таким дураком.

Как же я был рад, когда увидел остров с его твердыми берегами! Посреди ночи нас посадили в лодку с винтовками и рюкзаками. При этом, правда, не сказали ни слова. Мы безропотно исполнили приказ. На палубе лейтенант дал нашему взводу краткую информацию: этот остров был потерян. Именно так он и сказал. Вышло так, что этот маленький клочок земли, который только недавно открыли и еще не нанесли на карты, мог сыграть важную роль в войне на тихоокеанском фронте. Маловероятно, сказал он, чтобы японцы могли его захватить, так как он слишком далек от их границ. Однако во время недавнего полета на центральном плато острова засекли нечто, напоминающее летное поле.

В середине ночи мы вышли на берег. Не буду врать, я чуть не обосрался от страха. Не знаю, чего я ожидал, но явно не того, с чем мы столкнулись. Это была густая, тяжелая тишина. Если не считать шума волн и ветра, на острове не было слышно ни звука — ни птиц, ни насекомых. Только мертвая тишина.


Пройдя еще сто ярдов в пугающее спокойствие джунглей, мы остановились на небольшой поляне, чтобы дождаться офицеров. Те, очевидно, тоже были напуганы. Я был не слишком сообразителен, но я точно знал, что что-то было не так. Казалось, будто весь остров был мертв. Я помню, что чуял только запах моря, хотя на деревьях висели красные цветы.

На том плато не было никакого летного поля. Я не могу сказать, чтó это было, потому что никогда в жизни ничего подобного не видел. Это было похоже на ацтекскую пирамиду, только перевернутую вверх дном, так что ее гигантские ступени вели вниз, под землю. Думаю, это описание вряд ли сможет передать всю потусторонность того строения.

В нем не было ни намека на блоки или кирпичи, из которого оно было построено. По-видимому, пирамида была целиком вырезана из гигантского черного камня, после чего ей придали четкую геометрическую форму. На ощупь она была гладкой как обсидиан, но при этом не отражала свет. Она поглощала даже сияние луны, поэтому было невозможно понять, как глубоко под землю она уходила. Нельзя было сосредоточиться ни на одной из её деталей. Это была одна сплошная чернота.

Нашему взводу выпала честь исследовать нижние уровни, и мы спустились по ступеням, пока остальная рота окружала плато. После того, как первый человек, коснувшийся края ступени, порезал себе руку аж до кости, мы стали шагать как можно медленнее и осторожнее.

Спускаясь по ступеням, мы увидели несколько небольших каменных комнат. Это были пустые каменные кубы с одним отверстием в потолке. Не было никаких дверей, а чтобы залезть в отверстия, надо было хвататься за те острые как бритва черные края.

Мы спускались с этажа на этаж, освещая комнаты фонарями. В них ничего не было, кроме все тех же безликих черных стен. Ни пыли, ни листьев, ни прочего мусора из джунглей, все здание было безукоризненно чистым, как будто его только что построили. Такого просто не могло быть; оно казалось мне невероятно древним, хотя никаких причин так думать не было.

Спустившись на нижнюю ступень пирамиды, мы увидели, что дальше ничего не было, кроме темноты, которая поглощала свет наших фонарей. Мы сбросили вниз пуговицу, а потом и гильзу. Мы долго ждали в загробной тишине, но ни одного звука не последовало. Никто не сказал ни слова, и мы отвернулись от зияющей бездны и продолжили осмотр нижнего кольца пирамиды.

Мы ни за что бы не нашли почти невидимый в густой темноте труп, если бы в свете наших фонарей не отразился длинный кровавый след. Он и привел нас к телу. Мертвец съежился, обхватив руками колени и прижав к ним свое лицо. Он был сильно изрезан, его одежда практически превратилась в лохмотья, сквозь которые были видны бледная кожа, а местами и окровавленные кости. На нем, возможно, была японская военная форма, но она была так изорвана, что этого нельзя было сразу понять. У нас было несколько секунд на то, чтобы его разглядеть, прежде чем раздались выстрелы.

Они прозвучали как жужжание насекомых в джунглях, после чего их почти мгновенно поглотила тишина. К тому времени, как мы поднялись наверх, остальной роты не было. На земле валялись стреляные гильзы, воздух был горячим от пороха, но людей нигде не было. Деревья были мертвенно тихими, и не осталось ни следа пятидесяти человек, которые прибыли с нами на остров. Я почувствовал, как к моему горлу поднималась желчь, меня начала охватывать паника. С одной стороны, была зияющая дыра с острыми краями, с другой, бушевал океан. У меня в ушах звенела тишина, и я с трудом удерживал себя в руках.

Они были в джунглях, поджидали нас. Они вышли из-за деревьев неслышно, как мотыльки, просто проскользнули в поле зрения.

Я могу попытаться рассказать вам то, что я видел. Скорее всего ты подумаешь то же самое, что и армейский врач, и еще дюжина офицеров. Что я — тупой вахлак*, ставший жертвой солнечного удара и травмы. Что я сошел с ума.

Ты меня знаешь. Ты знаешь, что я не сумасшедший. Я ясно помню каждую секунду той ночи.

На первой твари, которую я увидел, была надета кожа японского солдата, потемневшая и растянутая от разложения. Голова свисала с плеч, язык раздулся, а глаза были затуманены. Я видел рваные раны в усохшей плоти. Из каждой дыры зияла чернота — темнее, чем стены того здания. Эта темнота напоминала яростную тучу.

Тварь шагала медленно, у нее трещала шея, а голова закатывалась назад. Я крепко сжимал в руках винтовку, но был не в силах выстрелить. Я только и мог, что смотреть на приближавшийся к нам кошмар, почему-то напоминавший марионеток моей матери.

Рядом со мной раздался выстрел, и я увидел еще дюжину чудовищ, медленно наступавших на нас. Среди них было еще несколько раздутых и гниющих трупов, но большинство из них носили ту же форму, что и мы. Их тела были бледные, свежие и залитые кровью. В воздухе пронеслось еще несколько пуль. Я видел, как они попали в мерзких тварей, но их это даже не замедлило. Я увидел остекленевшие глаза сержанта, голова которого вяло свисала с плеч. Я увидел огромную рваную рану в его спине и вгоняющую в дрожь темноту, которая поселилась в его теле. Он, словно безжалостный хищник, бросился на стоявшего рядом со мной солдата. Все остальные начали падать на землю в бесшумной пляске кинетической энергии и нечетких движений.

Когда я учился в школе, я участвовал в команде по бегу. Мне не нужно было приглашение, я просто побежал. Я бежал вслепую сквозь джунгли, натыкаясь на стволы деревьев. Я бежал, пока не увидел океан, и он вновь вогнал меня в ужас. Я не помню, как я решился плыть. Помню только то, что когда я обернулся в сторону джунглей и увидел, что ко мне на четвереньках несется одна из окровавленных тварей, у меня сами собой вытянулись руки. Я бросился в океан.

И по сей день одна мысль об океане бросает меня в холодный пот. Однако в ту ночь я позволил приливу унести меня в море. Волны несли меня, и я чувствовал облегчение от того, что сбежал от невозможного монолита и ужасов тихого острова.

Я так и не попал на войну. Как только я поправился, меня отправили домой.

Когда я думал, что мне никто не поверил, это было даже хорошо. Я смог убедить себя, что ничего этого не случилось, и все, что я видел, было плодом моего воображения. Но когда я стал старше, я понял, что нет смысла лгать, тем более самому себе. Я знаю, что я видел.

Впрочем, кто-то мне все-таки поверил. Я видел карты испытаний водородной бомбы в Тихом Океане.

———————
*Вахлак — пренебр., бранн. — неуклюжий, грубый, необразованный мужчина; мужлан, дубина.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: В.В. Пукин

Я — любитель холодного оружия. В моих руках побывало очень много интересных, различного размера и назначения, ножей (именно этот вид холодного оружия мне по сердцу). Но я не держал их на полочке под стеклом, как коллекционер. Нож создан для дела, не для любования. А то, что нынче выставлено в музеях или магазинах на всеобщее обозрение, честно признаюсь, не всегда даже глаз радует.

Здесь хочу рассказать историю одного ножа, который появился у меня с четверть века назад. Ножичек небольшой, сантиметров двадцать — двадцать пять с рукояткой. Но в умелых руках и этакий малыш дел может наворочать — мама, не горюй!

Когда я первый раз взял его в руки, сразу почувствовал — мой. Он лишь лёг в ладонь — сразу слился с ней в одно целое. Удобная эбонитовая рукоятка, казалось, даже излучает тепло, как живое существо. А клинок был особой формы. Тыльная сторона прямая, режущая часть скошенная под ровным углом к острию. Держа в руках этот ножик, невольно чувствовалось непреодолимое желание тут же пустить его в дело. В доброе, разумеется!

До меня хозяина у ножа не было. А сделал его один умелец-сиделец с зоны особого режима. Причём, вскоре после того, как я получил этот ножик, умелец кончил очень плохо. Если в двух словах, не вдаваясь в подробности: рубанул топором по темечку сотрудницу администрации колонии, а сам следом удавился (или удавили) на проводе, тут же в коридоре АБК (он был на хорошем счету и подвизался кем-то вроде дневального в администрации). Женщина, с трудом, но выжила. Правда, стала психически и физически неполноценным инвалидом…

Со своим ножичком я практически не расставался. На верхней повседневной одежде нашил скрытых кожаных карманчиков под него. Удобно же, когда такая вещица всегда под рукой! То карандаш заточить, то картошку почистить…

Нож мне достался острющий, как бритва. И сам я его постоянно в форме поддерживал. Да он и не тупился почти. Не знаю, что за сталь такая, но консервные банки, словно бумажные, вскрывал, без всяких усилий.

Вот только эта острота мне частенько выходила боком. Постоянно ранился об его лезвие. В первые годы кровушкой попоил малыша на славу! Потом, конечно, наученный опытом, осторожнее стал с ножом обращаться. А вот другие бедолаги, когда им по каким-либо надобностям ножичек попадал в руки, резались и кололись по полной программе. Все домочадцы, а также большинство близких родственников и товарищей, хватанули лиха от безобидного с виду малыша. Причём, со временем стала прослеживаться странная закономерность. Каждый очередной травмированный страдал больше предыдущего. Так, если тётке он, самопроизвольно свалившись со стола в саду, «всего лишь» вонзился в ногу, то позже, старому приятелю Владику чуть все пальцы на руке не скосил, когда тот сдуру за лезвие его зачем-то ухватил. Да и мне самому потом не хило досталось. Хотя тоже по собственной же халатности. Во время работы над строительством сарая в саду машинально сунул нож в правый карман рабочей куртки, а потом, забыв про него, присел на корточки. Тут-то он и впился своим ненасытным остриём мне в бочину! Глубоко, но, слава Богу, ливер вроде не задел. Хотя заживало долго.

Была ещё интересная особенность у странного ножика. Если я его раскручивал на какой-нибудь столешнице, как волчок (центр тяжести ножа был точно посередине, вертелся хорошо), то когда он замирал, остриё лезвия всегда было направлено в мою сторону. Хоть закрутись, по-другому не получалось! Когда рядом подсаживался кто-то ещё, то и в его сторону мог остановиться, но никогда в пустоту.

С этим ножичком я и таскался везде — что на охоту, что на рыбалку, что по грибы… В дальнюю дорогу тем более брал с собой. И вот раз отправился в Кисловодск, отдохнуть в ведомственном ментовском санатории. На поезде. Во время поездки парни из другого купе попросили нож колбаску порезать. Дал, конечно. А они, как в воду канули! Через полдня справился у проводницы. «Так, говорит, сошли касатики, уже пару станций как…»
Вот досада! Проворонил такой нож! Ну, народ пошёл лихой!...

Ладно, хоть и было очень жаль потерянную вещичку, но чего ж тут поделаешь. Забыли, дальше едем.

На следующий день (а ехать, по-моему, суток трое пришлось) в вагоне посреди тишины и спокойствия, нарушаемых лишь стуком железных колёс, вдруг труба-гроза! Проводницы забегали, потом начальник поезда с каким-то мужиком прискакал. Все толкутся у одного из купе в нашем вагоне. Подошли тоже, смотрим. А там дядечка кровью обливается. Располовинил себе кисть руки между большим и указательным пальцем сантиметра на три в глубину! С помощью вагонной аптечки кровь остановить никак не могут.

Тут я случайно бросил взгляд на столик в купе — ба! Вот он мой, родименький! Лежит и не жужжит! Как говорится, сделал дело…

Оказывается, ножик не парни унесли, а этот мужичок решил прикарманить. Классная же вещица, в хозяйстве пригодится. Вот и пригодилась!

В общем, опять мы с ножичком вместе путешествуем!

За три недели в санатории ничего сверхъестественного не произошло. Да там таковский предмет почти без надобности. Консервы открывать не надо, сараи строить тоже…

Обратно домой ехал я ещё веселее. В купе, кроме меня, заселились дедок лет шестидесяти и двое бойцов-контрактников, ехавших из командировки в горячей точке. С одинаковыми короткими чубчиками на стриженных буйных головушках.

Едва поезд стартанул в северном направлении, к солдату́шкам подвалили их коллеги из других купе. Естественно, не с пустыми руками. И началась веселуха. Мы с дедком в самом начале угостились парой рюмашек, надеясь, что на том гулянка и закончится. Но не тут-то было!

Ребятки вошли в раж и на каждой большой станции на место опорожненных литровок с водярой ставились новые. Дед смотрел на эту вакханалию и бормотал: «Мне, итить, воды столько не выпить, сколь они сорокоградусной хлещут!»

Если честно, такая обстановочка на третьи сутки порядком стала напрягать. И я больше времени проводил не в своём купе, а у соседей, в картишки играючи. Или в вагоне-ресторане просиживал за куриной ножкой перед телевизором.

И вот, вернувшись в очередной раз в свой вагон, застаю такую картину…

Крик, суматоха, бойцы пьяные толпятся у нашего купе вперемешку с пассажирами и проводниками. Подхожу ближе, гляжу — чьи-то ноги на полу из дверей торчат. Не шеволются. Дедок тут откуда-то вынырнул, передаёт последние сводки новостей:

— Ребятушки-то до того упились, что меж собой начали разборки! И дошло, вишь, до смертоубийства! Один другого ножиком в бок пырнул, а может, и не раз!.. Сам в своём купе заперся. А этот, резаный который, вон у нас лежит, весь в кровище. Не знаем, живой ли?..

Короче, на очередной станции — скорая, милиция, опросы, протоколы... Ножичек окровавленный из-под лавки достали… Вы уже догадались, какой.

Я, конечно, не стал претендовать на собственность. Тем более, его всё равно в качестве вещдока изъяли…

Несмотря на столь кровавую историю ножа, иногда жалею о нём. А ощущение его тёплой эбонитовой рукоятки в руке до сих пор не покидает. Всё-таки мистика — это неотъемлемая часть холодного оружия, что бы ни говорили невежды или люди, далёкие от данной темы. Недаром в старину самую лучшую для клинков сталь — булат, ещё в процессе ковки питали живой человеческой кровью. Видно, и для того тоже, чтобы в последующем она ещё больше этой кровушки попила…

Вот так и закончилась история с ножичком-кровопийцей. Для меня, по крайней мере.
Парнишку порезанного, кстати, ещё живого скорая увозила. Надеюсь, молодой организм всё же справился с серьёзным ранением.

11.11.2016
метки: предметы
Первоисточник: pikabu.ru

Живу в 16-этажном доме. Дом точечный. Планировка довольно хитрая (это важно).

Есть 2 лифта — грузовой и пассажирский.

Есть пожарная лестница. Без окон, и на каждом этаже к ней ведет отдельная дверь.

На каждом этаже есть общий балкон. К нему ведет дверь со стеклом (правда на некоторых этажах вместо стекла фанера).

В общем, как-то раз у меня посреди рабочей недели случился выходной. Как следует выспался. Когда проснулся, понял, что в доме вырубили электричество. Телефон, как на зло — разряжен. Ни свечей, ни фонарика. По холостяцкому распорядку еды, не требующей термообработки, и то в запасах не было. Встал вопрос похода в магазин — за хлебом, сыром и, хотя бы, лимонадом.

Оделся, вышел из квартиры. На этаже единственный свет — тот, что через стекло балконной двери пробивается. Лифты стоят. На пожарной лестнице тьма кромешная. Что открыты глаза, что закрыты — однофигственно.

Стал медленно спускаться. Каждые два этажа решил выходить на лестничную площадку, где хоть немного света есть. Просто, чтобы ориентацию в пространстве не терять.

И вот стою я на восьмом этаже. И тут тихонько так скрипит дверь с лестницы. И на площадке оказывается парень. Видимость не сильно хорошая, даже какого цвета джинсы на нем было не разобрать. Был он в кофте с капюшоном.

Я из-за прогулки по темной лестнице был слегка на нервах. Появление второго человека по идее должно было меня подбодрить. А я вместо этого занервничал еще сильнее. Потому что задался вопросом — а как это он так тихо шел по лестнице? Слышимость там очень хорошая. Я, когда спускался, шел очень медленно, но и то мои шаги было слышно на 2-3 этажа.

Был еще вариант, что все это время человек просто стоял на лестнице. В кромешной темноте. Один.

Пока я размышлял, человек в капюшоне начал идти ко мне. Походка у него была медленная и неуклюжая. Он переваливался с ноги на ногу. Сделав несколько шагов, он заговорил:

— Я тут живу а ты тоже тут живешь я тут живу а ты тоже тут живешь. — Именно так, без пауз и интонаций. У него был странный скрипучий голос. Он дошел до полосы слабенького света с балкона, и я, наконец, увидел под капюшоном его лицо.

Сначала я подумал, что на нем очень старая и грязная фарфоровая маска. Потом подумал, что это все-таки не маска, просто человек чем-то болен или пострадал при пожаре.

Под капюшоном было круглое лицо с темно-желтой кожей. Губы были растянуты в улыбке. Когда он говорил, губы не шевелились, не размыкались. Оставались улыбающимися. А глаза…

Глаз не было. Вместо них были два глубоких темно-красных провала.

Меня будто окатило ледяной водой. «Он только притворяется человеком. Беги», — пронеслось в голове.

Я побежал. Так быстро я не бегал никогда в жизни. При этом какая-то часть моего сознания оставалась предельно собранной и спокойной. Именно эта часть в первые секунды моего забега посоветовала обогнуть существо, изображавшее человека. Она же управляла моей рукой, и хваталась ей за перила. Она же считала ступеньки и командовала, когда поворачивать.

Мой топот грохотал на всю лестницу. Я был в панике, и мне казалось, что оно гонится за мной и вот-вот схватит, чтобы я навсегда остался в этой темноте.

На улице я минут десять стоял и просто дышал, радуясь свету и тому, что вокруг люди.

Домой я не возвращался до тех пор, пока не убедился, что во всем здании снова горит свет и лифты работают.

Но чувство спокойствия ко мне не так и вернулось. Дело в том, что после той истории один мой знакомый сосед с восьмого не узнал меня при встрече. Он все время улыбается, и его походка стала странно неуклюжей.

А еще иногда по ночам мне иногда кажется, что я слышу чей-то очень слабый и далекий крик. Откуда-то с лестницы.
Первоисточник: samlib.ru

Автор: Лисицкий Валерий Борисович

Всё, что когда-либо происходило с нами, так или иначе влияет на нашу жизнь. Каждая постыдная история рано или поздно всплывает, как покойник на поверхность лесного пруда, и словно кричит: «Эй, я тут! Я никуда не пропала!». Каждый наш потаённый страх рано или поздно становится поводом отказаться от чего-то значимого, каждый мелкий грешок становится оружием в руках наших врагов. И каждый наш детский кошмар перерождается в монстров, спящих где-то глубоко внутри черепных коробок, терпеливо ожидающих своего часа.

Саша боялся темноты.

Этот страх, свойственный многим людям, посеяли в его душе рассказанные бабушкой страшные истории и неожиданные отключения света во всём районе. Когда старая квартира, в которой он часто гостил, внезапно погружалась во тьму, бабуля доставала откуда-то из пахнущих нафталином шкафов церковные свечи и принималась ходить по комнатам, скрипя половицами и шепча молитвы. Современная цивилизация рушилась, не выдержав напора живших в душе старой женщины деревенских суеверий. И он, Саша, оставался один на один с первобытными инстинктами, которые буквально сходили с ума, убеждая его, что там, где ничего не видно — обязательно таится опасность. Потом, когда он подрос, были долгие часы общения с психологом, даже гипноз и специальные упражнения. Это помогало, он вроде бы начал верить, что смог преодолеть необъяснимый ужас перед неизвестностью тёмных углов. Но ошибался.

В принципе, психолог предупреждала его о подобном. Фобии иногда возвращаются, чаще всего — в самый неудобный момент. Он понимал это, был к этому готов, но такой нелепости, как ситуация, в которую он попал, Саша ожидать не мог никак.

Не было никаких предзнаменований, неприятного чувства в животе, беспокойства или иных симптомов. Самый обычный вечер самого обычного рабочего дня. Он просто устало брёл через погружавшийся в ранние осенние сумерки парк, неторопливо перебираясь от одного очерченного фонарём круга света до другого. Это было даже забавно. Как будто плывёшь по океану мрака от одного светлого островка до другого.

А потом один из фонарей, под который Саша только собирался отправиться, мигнул и погас. И всё вернулось.

Он замер посреди светлого пятнышка, как назло, расположенного довольно далеко от предыдущего, и понял, что не в состоянии сделать очередной шаг через границу света и тьмы. Сердце учащённо забилось, на глаза навернулись слёзы, а ноги налились свинцовой тяжестью. Дальше идти было нельзя. Вся память, весь опыт, накопленный поколениями, живущими в полном опасностей мире, вопил об этом, парализуя мужчину и оставляя только одно желание: забиться в какой-нибудь укромный уголок и сидеть как можно тише, дожидаясь рассвета.

Но прятаться было негде. Саша с подозрением покосился на фонарь, под которым стоял. Тот весело подмигивал, заставляя мелкие снежинки, предвестницы лютых заморозков, искриться, словно лампочки на гирлянде. Но доверять ему было нельзя. Свет — чертовски непостоянная материя. Сейчас есть, а в следующий миг уже пропал, растёкся разноцветными кругами перед глазами.

Для начала Саша решил мыслить логически. Он взрослый мужик, ему уже двадцать восемь лет. У него классная, приносящая доход и радость одновременно, работа, хорошие отношения с начальством, коллегами, да и вообще со всеми. Он — душа любой компании и желанный гость на каждой вечеринке. Разве может такой человек, уверенный в себе, целеустремлённый и умный, бояться темноты? Конечно же, нет!

Покачав головой, как это делают те, кто подумал о чём-то глупом и стремятся поскорее избавиться от нелепой мысли, молодой мужчина повёл плечами и небрежной походкой пошёл к краю освещённого пространства.

И замер, подняв ногу.

«Если рука или нога вниз свесятся — уволочёт тебя под кровать и съест!» — прозвучал в сашиной голове скрипучий бабкин голос, и он торопливо отпрыгнул подальше от размытой кромки, на которой встречались свет и тьма. Кто ещё уволочёт?! Разозлившись на самого себя, мужчина пнул небольшой снежный барханчик, который намело под ногами.

Подкроватный монстр. Тот, кто глухой ночью шуршит и вздыхает, тот, кто только и ждёт, как ухватить свою жертву за ногу или руку, безвольно свесившуюся из-под одеяла. Бабушка никогда такими словами не пользовалась, но сам Саша называл его именно так. Подкроватный монстр. Глупый детский термин, чтобы ни в коем случае не давать имени тому, кто таится в неосвещённых углах.

Саша снова потряс головой, но мыслительный процесс уже пошёл.

Он, Саша, рос, проживал свою жизнь, врастая из своих детских страхов, как змея из кожи. Неужели чудовище, каждую ночь ждущее, когда с высокой кровати повиснет детская рука или нога, не росло? Неужели оно, так пугавшее его в детстве, до сих пор бегает по старой квартире, стуча маленькими коготками по рассохшемуся, вздыбившемуся волнами паркету, и шепчет кому-то на ухо, сладко причмокивая от возбуждения: «Свесь ножку... Свесь...»?

Саша сильно наклонился, почти достав кончиком носа до коленей, и обхватил голову руками. Как будто свернулся калачиком, это всегда помогало. Постояв в такой позе, пока в ушах не зашумело, он распрямился. Перед глазами засверкали разноцветные пятна. Зато отступил парализующий ужас, позволяя оценить ситуацию более-менее трезво.

Просто тёмный парк. Просто погас фонарь. Ничего страшного, такое случается довольно часто. Нужно всего лишь пройти очередной участок без света, который чуть длиннее предыдущих. Вот и всё. Ничего такого, с чем не справился бы сильный, молодой, здравомыслящий мужчина. Саша вообразил, как смотрели бы на него коллеги и подчинённые, если бы узнали, что он так позорно застрял посреди пятна желтушного света в вечернем парке.

Решительно одёрнув пальто, он выпрямился и на негнущихся ногах направился во мрак, как в рукопашную атаку. Никаких подкроватных монстров не бывает! Умирают они, когда дети вырастают!

Дыхание слегка перехватило, когда Саша решительно переступил зыбкую границу, но в остальном всё было в порядке. Он стоял на припорошённом ранним снегом асфальте, за его спиной равнодушно сияла примитивная лампа, закреплённая на бетонном столбе, а впереди расстилался серый, лишённый красок сумрак. Не такая уж она и густая, эта вечерняя парковая темень. Примерно так же всё выглядит летом сразу после заката, разве осенью гораздо холоднее.

Только тень была чернильной кляксой. Его собственная тень.

Саша с опаской покосился на пятно, прилепившееся к подошвам его ботинок. Льющийся сзади свет чётко очерчивал его силуэт на земле. В этом силуэте не блестел снег, не было видно кирпичиков брусчатки. Словно вся темнота, в которой могли прятаться чудовища, сжалась в одном этом месте, притаилась там, в контурах его собственного тела. Словно он неосмотрительно и глупо свесил ногу с кровати, только в иных масштабах. Мужчина остановился, закусив губу. Напряжение росло, электризуя воздух вокруг.

Тень дёрнулась, на мгновение изменив очертания. Будто рябь прошла по экрану телевизора, исказив мельтешащие на экране фигуры. Мужчина даже не понял, как снова оказался под фонарём. Вместо трёх или четырёх шагов он, кажется, совершил один большой прыжок, инстинктивно рванувшись обратно в безопасное место. Сердце бешено заколотилось, дыхание стало тяжёлым. Пот, не смотря на холодный ветер, заструился по его лицу, искажённому гримасой ужаса.

Саша неожиданно вспомнил бабушкино лицо, посмертную маску, которую он увидел, когда подошёл к гробу для прощания. Он так и не смог тогда поцеловать её в лоб, с ним случилась истерика. Он выл и рыдал, а его крики гулким эхом отдавались под сводами храма, древнего и безучастного к сиюминутным людским скорбям и радостям. Мама подумала, что он просто перенервничал, но на самом деле его напугало лицо лежащей в деревянном ящике старухи. Она уже не была похожа на странноватую и суеверную, но такую милую и любимую бабулю, которая всегда ждала приезда родственников, готовя яблочные пироги на огромных металлических сковородах. Это была побитая жизнью и вымотанная борьбой женщина. В последние годы жизни внуков к ней уже не отпускали — родителям надоели истерики, которыми дети страдали каждую ночь в старой квартире, углы которой были полны теней и пыльных кроликов. Наверное, говорить, что она жила одна, неправильно. Она жила один на один. С тем, кто в конце концов напугал её достаточно, чтобы старое сердце не выдержало, а на прорезанном глубокими морщинами лице навсегда отпечатался животный страх.

Неизвестно, сколько Александр так простоял, дрожа от нахлынувших воспоминаний и непроизвольным движением вытирая рукавами катящиеся по щекам слёзы.

Вокруг стало темнее. День, и без того короткий, закончился. Закат, едва видимый сквозь снегопад, догорел где-то за ближайшими домами. Обычно в это время Саша уже приходил домой, включал свет во всех комнатах и устраивался на диване, чтобы под плотный ужин посмотреть несколько серий любимого сериала. Или на том же диване устраивался вместе с Леной, если та могла остаться на ночь. А сегодня он встречал ночь в плену у тьмы, внезапно обрётшей злую волю.

Кроме того, было холодно. Осень выдалась морозной и снежной, в пустом парке завывал пронизывающий ветер, заметно усилившийся после захода солнца, а Саша был одет совсем не по погоде. Шапка осталась дома, а лёгкое пальто, которое уже следовало сменить на что-нибудь более тёплое, почти не грело. Пальцы на руках начали деревенеть.

Потоптавшись в центре своего эфемерного убежища, он беспомощно огляделся по сторонам. Ни одного прохожего не было видно ни с одной стороны, что было совсем не удивительно: кто сунется в парк в такую погоду? Только он, любитель коротких дорог. Надежда прицепиться за кем-нибудь и благополучно преодолеть неосвещённое пространство растаяла. А на голове между тем уже образовалась плотная корка из снега, наметённого ветром и слегка подтаявшего на волосах. Саша попытался сбросить снег, но получилось только хуже: снежинки начали таять от прикосновений, шевелюра моментально промокла, и ледяные струйки воды потекли за воротник.

Внезапно Саше остро захотелось позвонить кому-нибудь, желательно Вовке — старому приятелю, живущему в соседней квартире. Объяснить всё. Тот в курсе всех страхов, связанных с темнотой и подкроватным монстром. Вовка вообще мировой парень, всегда таким был. С самого детства ему можно было доверить что угодно, любую тайну. Он поймёт, придёт на выручку, как когда-то давно приходил папа, лучом фонарика, как волшебным мечом, кромсая тьму в углах.

Но...

Но даже Вовка будет смеяться. Не в открытую, а про себя. Будет смотреть с сочувствием. С жалостью. А прощаясь, вздохнёт тяжело и измученно, хоть и по-доброму.

Саша сплюнул на снег и засунул вынутый было из кармана телефон на место. Нет, так не пойдёт. У него же есть гордость, в конце концов. Он же посещал психолога. Ему помогли.

— Не бывает никаких чудовищ! — громко возвестил мужчина, обращаясь к ночному небу, ветру и чёрным теням кустарника.

«И именно поэтому тебе надо ему об этом рассказать!» — мерзко хохотнул визгливый голосок в сашиной голове.

Мужчина поёжился на ледяном ветру и поглубже засунул руки в карманы. Волосы уже смёрзлись в ледяные сосульки, казалось, ещё немного — и их можно будет отламывать, просто чуть сжав пальцами.

«Если, конечно, пальцы ещё будут тебя слушаться...»

Заскулив от отчаяния, Саша принялся торопливо рыться в карманах, пытаясь отыскать сигареты и зажигалку, но вспомнил, что бросил курить полгода назад. Курение помогало побороть страх темноты, огонёк сигареты превращался в ярко пылающий факел, изгоняющий призраков и монстров. Но психолог убедила его, что это крайне опасно для здоровья. И для психического в том числе. Курение в такой форме — ещё один способ потакать своим детским фобиям.

— Много ты понимаешь, старая мразь... — прошипел он сквозь стиснутые зубы.

Много она понимает. Ей не приходится спать при свете. Ей не приходится вслушиваться в ночные звуки, раздающиеся в пустой квартире, боясь услышать знакомое из детства цоканье когтей по полу. В конце концов, ей наверняка не доводилось застревать посреди ночного парка один на один со своими кошмарами!

Снегопад усиливался, сокращая и без того плохую видимость практически до нулевой. Пальцы на обутых в лёгкие кожаные туфли ногах уже перестали ныть, превратившись в ничего не чувствующие ледышки. Необходимо было что-то делать, причём срочно!

Дёрнув руками, чтобы сбить прилипший к пальто снег, Саша торопливо зашагал в темноту. Это было похоже на то, как в детстве он решался выйти в тёмный коридор, когда переполненный мочевой пузырь выгонял из кровати. Три шага — и он у выключателя. Раз, два, три, щелчок! И яркое, благословенное сияние древней лампы накаливания взрывает темноту, словно световая бомба. Глаза слезятся, видно только желтовато-белое сверкание, но зато приходит уверенность в том, что опасность миновала, что всё уже позади... Тут, конечно, придётся пройти подальше.

Внутренне содрогаясь, готовясь к чему-то страшному, сродни внезапному удару в лицо, он пересёк границу и замер, прислушиваясь к своим ощущениям и вглядываясь в окружающие предметы. Всё было нормально. Картина мира не пошла мелкой рябью, современная цивилизация выдержала и устояла. Чудовище не выскочило из темноты. Чудовища в этой темноте вообще не было. Тень осталась просто тенью: его, родной, Сашиной. С которой его в детстве учил играть отец, показывая силуэты животных на стене. Это зайчик, это слон, это голубь...

«Это монстр, который живёт под кроватью...» — глумливо подсказал внутренний голос.

— Никто не живёт под кроватью! — громко возразил Саша. — И темноты боятся только малыши!

Заученная с детства мантра сработала. Темнота — это просто отсутствие света. Это не прибежище для неведомых опасностей.

— А чудовищ вообще не существует! — торжествующе заключил Саша и твёрдым шагом направился туда, где за непривычно большим разрывом уже виднелся следующий фонарь, уютный усечённый конус света, ярко разукрашенный вертящимися на ветру снежинками.

Ноги стали отогреваться движением, кровь снова начала поступать к пальцам, и их закололо. Мужчина поморщился, но сразу же заулыбался. Сам виноват, балда, никто не заставлял тут куковать на морозе! И чего он перепугался? Права всё же была психолог: фобии — очень сложная проблема, которая может вернуться в любой момент. Нужно просто быть готовым к этому. Саше стало даже немного стыдно за то, что он обозвал эту женщину старой мразью. Пусть даже и мысленно, делать этого всё равно не стоило. А вот рассказать ей об этом происшествии стоит однозначно. Наверняка она сможет как-нибудь объяснить произошедшее.

Проходя под так не вовремя погасшим фонарём, Саша расхрабрился настолько, что даже задрал вверх голову, чтобы рассмотреть виновника своего состояния. Ничего необычного. Фонарь как фонарь. Лампочка, плафон из жести. Просто осветительный прибор, отслуживший свой срок. Саше даже захотелось смеяться. Как приятно вернуться во взрослый мир, прочный и устойчивый, из жалкого и пыльного мирка детский страхов и фантазий! А как ярко ему вспомнилось то, что давно бы уже пора запереть в самых дальних уголках разума! Ночные шорохи, суеверная бабушка, пыльные кролики, лениво перекатывающиеся по покорёженному паркету, запах мёда и ладана от тоненьких жёлтых свечей...

Второй фонарь погас, когда Саше оставалось пройти до него всего несколько шагов. Громко, с хлопком, выплюнув оранжевые искры. А затем — ещё один. Сразу же, почти без паузы. Свет, спасительный свет отдалился от него. Вспышки ослепили его, заставив вскрикнуть и присесть, инстинктивно метнувшись в сторону. Темнота, в безопасности которой он только что уверился, перешла в наступление.

— Да что же это такое... — жалко прошептал мужчина.

И погас ещё один фонарь. Вой ветра заглушил громкий хлопок, а искры умерли сразу же, не успев даже отпечататься на сетчатке. Съёжившись, Саша развернулся на каблуках и направился обратно, туда, откуда пришёл, в спасительный круг света. Нездорового, желтушного, но всё же — света.

И свет предал его. Лампа, совсем недавно дарившая ему укрытие, несколько раз мигнула на прощание и лопнула, оставив на память красно-фиолетовые разводы перед глазами.

— Мама, нет, нет, пожалуйста... — зашептал Саша, кусая пальцы левой руки и изо всех сил стараясь справиться с паникой. — Это просто перепады напряжения, неполадки на подстанции, чья-то шутка, розыгрыш на первое апреля среди осени...

Мужчина всё искал и искал оправдания тому, что происходило вокруг него. Он держался даже тогда, когда все оставшиеся фонари в парке выключились разом, погружая аллеи в густую непроглядную тьму. Саша разразился криками только тогда, когда сквозь завывания ветра до него долетел голос, изменившийся за много лет, но по-прежнему узнаваемый.

— Свесь ножку, Сашенька...

Завизжав, мужчина крутанулся на месте и побежал. Глаза его ещё не привыкли к отсутствию света, поэтому он даже не пытался понять, в какую сторону двигается. Туфля слетела с правой ноги, и ступню обожгло холодом, но он не обратил на это внимания. Единственное, что осталось в мире — это ветер, хлеставший по лицу снежными плётками, тьма и голос. Голос, зовущий его. Тихий, дрожащий от возбуждения, перемежающий слова противным сладострастным чмоканием.

Земля под ногами внезапно ушла вниз, и Саша, потеряв равновесие, кубарем покатился по крутому склону. Мысль о пруде и о том, как опасна холодная вода, вспыхнула в мозгу, словно бенгальская свеча, но также быстро погасла, вытесненная паникой. Ледяная вонючая жидкость сжала тело стальными тисками, перебивая дыхание. Тоненькое пальтишко, не приспособленное к осенним морозам, мгновенно напиталось влагой и тяжёлым грузом повисло на плечах.

— Помогите! — крикнул Саша, и голос его растворился в темноте.

Темнота ответила ему похотливым причмокиванием. Повернувшись на звук, Саша разглядел берег. Берег — и собственную тень, внезапно обрётшую объём, стоящую у самой кромки воды и тянущую к нему руки.

— Свесь ножку... — хрипел силуэт. — Свесь ножку... Свесь...

Мужчина попытался ещё раз позвать на помощь, но его крик быстро оборвался, когда грязная, обжигающе холодная вода хлынула ему в глотку, наполняя лёгкие, лишая возможности дышать и думать...

— Свесь... — прозвучало где-то совсем рядом, со странным булькающим отзвуком. А потом наступила тишина.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Татьяна Бессонница

А у нас пропал бомж. Да, да, не удивляйтесь, человек из ниоткуда исчез в никуда, оставив после себя кучу вопросов, недоуменный шепоток моих коллег по работе, фонокарту, дактокарту и… граненый стакан. Старый такой стакан, совдеповский. Такой, какие в автоматах с газировкой раньше на улицах стояли. Смотрю я сейчас на этот стакан и в голове события перебираю, а тем временем коллега по работе ерошит на голове волосы и просматривает заново и заново видеозаписи с камер наблюдения, что в коридоре установлены.

За день до этого.

Стук в дверь, заходит наш сегодняшний дежурант, старлей Вадик, с дебильной улыбкой на лице. Ну, да улыбка у него всегда такая, когда знает Вадик, что его сейчас пошлют с его просьбой далеко или очень далеко. А если и не пошлют, то так прозрачно намекнут, что ты, мол, Вадик, шел себе мимо нашего кабинета и дальше иди, не отвлекай серьезных людей от серьезного дела. Но в этот раз Вадик уж слишком как-то уверенно зашел, да и улыбка нам его дебильная какой-то странной показалась. В общем, всем стало ясно, что обычной чашкой кофе с карамелькой в этот раз не отделаться.

Серьезные люди оторвались от своих серьезных дел: свернули на экранах компов игрушки и браузеры с открытыми в них форумами. Вадик, окрыленный своим успехом, окончательно осмелел и вплыл в кабинет, а с ним вместе вплыл и какой-то странный запах. Нет, не то, чтобы неприятный (был бы неприятный, серьезные люди сразу бы сообразили что к чему и дали бы решительный отпор), а какой-то приторно-сладковатый. У меня почему-то сразу появилась аналогия с тем, как пахнет вареная сгущенка… мноооого ваааареной сгущенки… Возвращаясь к Вадику. Заходит, значит, он и, обращаясь к моему коллеге, говорит:

— Саныч, тут дело такое, — смущенно хихикая, — ребята, опера, привезли какого-то бомжа, говорят, надо его на фоноучет поставить, ну а заодно и дактокарту снять.

Саныч, понятное дело, краснеет, затем багровеет (и я его понимаю!):

— Вадик, ты головкой сегодня утречком не ударялся, не? С какого перепугу мы, эксперты, должны каким-то бомжом заниматься?

— Так я что? Это не моя инициатива, сверху распоряжение спустили, — не переставая улыбаться, Вадик уже впихивает в кабинет нечто, замотанное в тряпки и сладко благоухающее, — я лишь выполняю то, что мне сказали. Ну, в общем, сами с ним разбирайтесь, а мне пора, — быстро ретируется, не забыв захлопнуть за собой дверь.

В комнате повисает зловещая тишина. Саныч пыхтит, сопит и мечет искры из глаз, нечто в тряпках смущенно топчется посреди кабинета, я из последних сил пытаюсь сдержать хохот. Первым приходит в себя коллега:

— Проходите, садитесь на стул, — рявкает Саныч. Бомжик шустренько устраивается на краешке стула. — Ваши фамилия, имя, отчество, год рождения?!

— Васьвась, — отвечает «подарок» Вадика.

— Васькто? — удивленно переспрашивает Саныч.

— Я, — говорит «подарок», — Васьвась. Василий Васильевич, то есть, — поправляется.

— Фамилия, говорю, как твоя?

— Петухов. Но лучше Васьвась, меня все только так зовут, — бомж осмелевает и уже поудобнее устраивается на стуле.

Саныч ещё больше багровеет, на лице начинают играть желваки, а в воздухе пахнет грозой. Уже даже не пытаясь скрыть смех, я шустренько под благовидным предлогом «а пойду-ка я пока за порошочком и дактокартой» ретируюсь из комнаты. А что, не первый год замужем. Сочетание «Саныч и желваки на лице» — смесь гремучая, наукой не исследованная, но однозначно ничего хорошего не несущая. Сходила к нашим дактикам, слово за слово, хихи за хихи — и полчаса мимо. Возвращаюсь, захожу в кабинет. Аромат сгущенки просто сбивает наповал, хотя и окно открыто. Ладно, думаю, потом всё хлорочкой отмоем. Бомжик уже в фоноучёте (молодец, Саныч, опытный боец), быстренько ему откатываем пальчики и…

— Свободен, Васьвась. Вот тебе пропуск с печатью, иди вниз на пост. Там ребята решат, что с тобой дальше делать, — произносит Саныч.

— Ой, спасибо вам большое, добрые люди, — елейным голосом произносит бомжик, попутно опустошая мою вазочку с печеньем, — а можно мне руки у вас где помыть?

— Прямо по коридору и направо. Там туалеты, можешь помыться, — произношу я, мысленно прощаясь и с печеньем, и с самой вазочкой (её даже хлорка теперь не возьмет).

Бомжик вскакивает, быстренько подбирает свои «чемодан-саквояж-картину-корзину-картонку-и»… Нет, собачонки не было… В дверях, будто вспомнив о чём-то, поворачивается, задумчиво смотрит на Саныча, а затем, порывшись в вещах:

— А это Вам, — протягивает граненый стакан. Ставит его на стол и, помахав ручкой, удаляется из кабинета.

Меня пополам складывает от хохота:

— Вот, Саныч, это ты почему раньше злой был? Это потому что у тебя стакана не было, — ржу в голос.

Саныч, сперва смачно выругавшись (помянут Вадик, бомжик, самодуры-начальство с их тупым распоряжением, ленивые опера и вся их многочисленная таджикская родня до седьмого колена), тоже начинает смеяться:

— Аха, надо этот трофей в сейф спрятать, пока соседи не испортили мне кармы и не умыкнули его.

Ну, посмеялись и ладно. Серьезные люди возвращаются к своим серьёзным делам.

Часом позже звонок по телефону: «Где переданный вам в руки бомж? Чем вы с ним так долго занимаетесь?» — «Ничем. Поставлен, откатан, отправлен мыть руки, а после к вам». Вот тут и начинается всё самое интересное. После короткого расследования местных Пинкертонов имеем:

Видеокамеры зафиксировали, как бомж выходит из нашего кабинета и направляется в туалет. Ну, мыться, конечно, а заодно и мыло оттуда свистнуть — понятное дело. И-и-и-и… всё. И не выходит оттуда. Как корова языком слизала. Оперативная проверка туалета на наличие бомжа показала, что мыло (как ни странно) есть, запах вареной сгущенки тоже есть, а бомжа нет. Совсем нет. Туалетная комната у нас — абсолютно изолированное помещение без окон, с небольшим вентиляционным окошком под потолком, в которое если только кошка пролезет, и с одной дверью, которая и входом и выходом служит. То есть, по всем законам логики, физики и даже аэродинамики (а чем чёрт не шутит): негде человеку там потеряться. Разве что самолично расчлениться на мелкие кусочки и смыться в унитаз. И то, следы же должны от такого действа остаться. А здесь — НИЧЕГО, ни крови, ни мяса, ни костей. Даже пуговицы оторванной, и той — ни одной... Вот куда он подевался?

P.S. А вареной сгущенкой у нас в кабинете и в туалете ещё долго потом пахло.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: В.В. Пукин

Район, где мы охотились, находится на северо-востоке Свердловской области. Конкретизировать не буду, чтобы не ронять тень на руководство муниципалитета. По ходу повествования поймёте почему.

В заброшенном леспромхозе, где мы останавливались, до сих пор проживают три семьи. Одна пара бездетная, у второй — пацан 14 лет, у третьей — двое: сынишка с дочурой, погодки — четвёртый и третий класс. Вот об этих ребятишках и пойдёт речь.

В пору, когда они родились, вокруг леспромхоза ещё теплилась жизнь. В посёлке проживало несколько десятков семей. Была своя маленькая школа с библиотекой. Работал небольшой продуктовый магазинчик. И даже таксофон с городским номером провели лет восемь назад. Правда, в рабочем состоянии пробыл он недолго — где-то через полгода случился обрыв на линии, а ремонтировать уже никто не стал. Но оранжевый полукупол на столбике до сих пор торчит на пустыре как единственное напоминание о цивилизации.

Ибо ныне, кроме этого артефакта, ничего в округе не свидетельствует о том, что на дворе двадцать первый век. Леспромхоз благополучно загнулся года три назад. Жители — кто помер, кто переехал в район к родственникам. Оставшимся горемыкам уезжать было не к кому, а жильё в райцентре взамен брошенного никто не предоставит. Ютиться семьями в задрыпанной общаге при колонии, находящейся в пятнадцати километрах, тоже не хотелось. Вот и остались на старом месте. Мужики служили в колонии, бабы — дома, на хозяйстве и с детьми.

Летом ребятне тут, конечно, раздолье — ягоды, грибы, рыбалка, купание в речке. А с началом учебного года начинались проблемы. Ближайшая школа располагается в ПГТ, километрах в сорока. Чтобы попасть туда, надо было сначала добраться до колонии, там успеть на служебный автобус, который, выгрузив служивых, вёз обратным рейсом немногочисленных школяров в школу. Иногда малышню отправляли на зиму в районный интернат, но они оттуда сбегали. Ни в какую не принимала детская душа, нагулявшаяся за лето на лесных и речных просторах, тюремную обстановку богоугодного заведения.

Мастеровитые папашки ребятни всё-таки нашли выход из положения. Отыскали среди брошенного металлолома леспромхоза старую дизельную мотодрезину. Восстановили и модернизировали её, соорудив платформу и подобие будки на ней. С поворотным сиденьем рулевого и скамейками для пассажиров. Дело в том, что между леспромхозом и колонией пролегала узкоколейная дорога, хоть и не использовавшаяся долгое время, но всё ещё в сносном состоянии. Раньше по ней бегал маленький тепловозик, таскавший брёвна и хлысты на переработку в деревообрабатывающий цех колонии, где трудились зэки. Ну, а как леспромхоз закрыли, то и узкоколейку бросили за ненадобностью. Ветка зарастала порослью молодняка и кустами с травой. К тому же была ещё одна дорога, более короткая. По ней частники срубленный лес вывозили. Но проехать там можно было только летом, да и то в сухую погоду.

В общем, восстановив узкоколейное средство передвижения, мужики заодно очистили и весь пятнадцатикилометровый участок железки от растительных препятствий, кое-где и шпалы пришлось заменить. Потом обкатали узкоколейку на дрезине. Сначала сами, а после и старшего из пацанов, шестиклассника Данилу, обучили управляться с агрегатом. Да и то, наука не шибко мудрёная — кнопка и два рычага с педалькой, обезьяна справится.

Так детишки втроём и ездили с сентября до большого снега, а по весне — с проталин до мая. Выезжали утром в шесть-полседьмого, к восьми уже были в колонии, оставляли свою дрезину в тупике до вечера и пересаживались на служебный автобус, который вёз до школы. Вечером в обратном порядке возвращались домой. Поначалу с малышнёй ездил кто-нибудь из взрослых, но потом успокоились и стали отправлять одних.

Весь прошлый учебный год они откатались без особых приключений. А вот в нынешнем не задалось. Ещё до снега стали часто замечать волчью стаю, которая периодически появлялась то на одном, то на другом участке пути. Близко волки не подходили, но внимательно наблюдали издалека, словно выжидая. И в том году видели серых хищников, но не стаей, а парой или в одиночку. На всякий случай в дрезине всегда находился длинный и острый пожарный багор. Чтобы было чем отпугнуть, если близко вдруг хищник подскочит.

А ещё дети рассказывали, что в туман, в том месте пути, где железнодорожная ветка проходит меж двух высоких бугров, как по дну каньона, иногда видят на вершине одного из холмов мужчину в зимнем форменном бушлате или ватнике и чёрной зэковской шапке-ушанке. Он молча стоит наверху, поворачиваясь за проезжающей мимо дрезиной, а потом машет вослед рукой. Из-за расстояния и туманной дымки лицо мужчины рассмотреть не получается. Поначалу детишки пугались странного мужика, но вскоре попривыкли и сами стали махать ему в ответ, крича приветствия. Но мужик почему-то ни разу ничего не ответил, а только молча стоял с поднятой рукой, словно истукан.

Отцы пацанят сами служили в колонии, но ни о каких беглецах за последние несколько лет не слыхали. А ходящих за территорию рабочих зэков уже со времён кончины леспромхоза не бывало. В общем, решили, что детишкам или померещилось, или от скуки просто нафантазировали. К тому же детвора, выпучив глаза, вещала, что молчаливый мужик этот раза в два выше обычного человека.

И вот в первых числах ноября произошло следующее. Вечером все трое школяров, двое пацанчиков и девчушка, катились после занятий на своей дрезине к дому. Уже минули почти половину пути, как с нарастающим беспокойством заметили, что с одной стороны узкоколейки, у кромки леса, замелькали зловещие волчьи силуэты. А вокруг стемнело, и в сумерках поблёскивавшие глаза хищников невольно вызывали инстинктивный страх.
Причём если прежде волки никогда не преследовали школяров, оставаясь на почтительном расстоянии, то сейчас они устремились вдоль лесной кромки в том же направлении, что и двигающаяся дрезина с ребятами. Лето в этом году выдалось засушливое, кое-где и пожары прошли нешуточные, посему пищи для серых разбойников катастрофически не хватало. Вот они и осмелели, с голодухи.

Данилка нажал педаль до упора, пытаясь оторваться от преследования. Но тяжёлый маломощный агрегат был не рассчитан на состязание в скорости. Максимально мог выжать на прямом ровном участке километров до 30 в час. К тому же на высоких оборотах старый движок начинал тарахтеть с перебоями.

А стая неумолимо приближалась. Часть волков уже выскочила на железнодорожную насыпь — по ней бежать было удобней, чем по лесным сугробам. Мала́я Анечка заплакала от страха. Брат Мишутка держался молодцом и как мог успокаивал сестру:

— Не плачь, Анютка! Видишь, какой большой у нас багор есть?! Даже если волки нагонят, я их насквозь, как копьём, проткну!

И сжимал в детских кулачках красную деревяшку пожарного инструмента.

Волков было до двух десятков. Они обошли мчащуюся, на сколько позволял старенький дизелёк, дрезину с двух сторон и уже догоняли. Пацаны стали громко кричать, пытаясь отпугнуть голодных зверюг, но те только ещё больше входили в охотничий раж и плотнее сжимали своё смертельное кольцо.

Когда ближайшие хищники стали пытаться запрыгнуть на платформу трясущейся на неровных рельсах дрезины, Данил приказал Мишутке занять место за рычагами, а сам, перехватив у испуганного товарища багор, стал отбиваться от наседающих волков.

Тут, на счастье, дорога пошла под уклон, и ребятам удалось немного оторваться. Дрезина спускалась в низину. Как раз туда, где в тумане они видели раньше молчаливого мужика в форменном бушлате.

Да двигатель вдруг зачихал, задёргался, а потом и вовсе заглох. Дрезина по инерции ещё неслась под горку довольно быстро, но уже стала понемногу терять скорость. Попытки Данилки вновь запустить заглохший мотор оказывались безрезультатными. Зверюги стремительно сокращали отрыв. Ребята приготовились к жестокой схватке. Данила бросил бесполезные рычаги, вновь взявшись за багор. Мишутка ухватился за найденную на полу ржавую монтировку, и даже Анечку вооружили какой-то железякой…

Но внезапно мчавшаяся во весь опор стая встала как вкопанная. Волки сбились в кучу, злобно глядя вслед удаляющейся добыче, клацали зубами, но не двигались с места. А затем и вовсе развернулись и, поджав хвосты, кинулись в обратную сторону! Через пару минут, уже откуда-то издалека донёсся их протяжный досадливый вой. Что за чудеса такие?!

Сгрудившись на замедляющей ход дрезине, ребята смотрели вперёд, пытаясь углядеть причину, столь резко остановившую распалённых волков, но ничего не видели кроме кромешной тьмы. И только Анечка вдруг закричала:

— Смотрите, смотрите!!! — указывая рукой куда-то в сторону и назад.

Мальчишки оглянулись, но ничего, кроме заснеженной горы и чёрных макушек елей, не увидели.

— Анька, кто там?!

— Да вы что, не видите? Это тот дяденька стоит! Вон на горке!.. И рукой нам машет!

Тут и пацанам показалось, что они видят знакомый высокий силуэт…

Когда дрезина окончательно встала, школяры соскочили на насыпь и уже пешком пошли домой. Там и идти оставалось всего-то ничего, километров шесть-семь.

Дома их ещё даже не хватились. Только когда дети рассказали о приключившемся с ними на узкоколейке, у родителей немало седых волос поприбавилось.

С того раза, несмотря на «не хочу», всех троих учеников отправили в школу-интернат, до весны, доучиваться.

Случай, конечно, имел резонанс в районе. На место происшествия выезжала полиция, начальники, охотоведы. Последним поручили волков отстрелять.

Родителям сделали втык за ненадлежащее воспитание, пригрозив лишением родительских прав (хотя все непьющие и своих чад, как полагается, любят).

А услышав историю о мужике в ватнике, один из старожилов-сотрудников колонии вспомнил давний случай. Один-в-один похожий на нынешний. Много лет назад, вполне возможно, как раз на этой же дрезине, отправили под вечер зимой за какой-то надобностью в леспромхоз из колонии рабочего-зэка. Тогда некоторых благонадёжных сидельцев ещё переводили на режим с послаблением и иногда даже отпускали за территорию без сопровождения (зимой-то особо не разбежишься). Вот этот мужик на дрезине и покатил в леспромхоз на ночь глядя. Но так и не докатил. Обнаружили на полдороге на следующий день того зэка. Вернее, то, что от него осталось после нападения волчьей стаи. Останки хищные зверюги растащили по всей округе в радиусе километра. Даже и хоронить нечего было…

25.11.2016
Первоисточник: mrakopedia.org

На крайнем севере Якутии, где славная река Индигирка впадает в Восточно-Сибирское море, есть село Русское Устье с по-своему уникальной историей. Считается, что оно было основано бежавшими от ужасов опричнины новгородскими поморами в XVI веке, когда русские казаки ещё не присоединили Якутию к России. Именно в окрестностях Русского Устья в начале 1920-х годов и произошла следующая история.

Времена были суровые. Только что отгремели две войны, Первая мировая и гражданская, и в последней одержали верх красные, о чём, впрочем, в подобной глуши люди были немножечко не в курсе. Чтобы исправить положение, из Якутска был откомандировал проверенный товарищ, прошедший через окопы гражданской. Назовём его Сергей. Задача заключалась в том, чтобы политически просветить тёмное население северных улусов и объяснить им, что отныне молиться надо не на боженьку или царя-батюшку, а на Ленина с Троцким. Дороги в те времена были… ну, такими, как и сейчас, так что добирался Сергей долго. Наконец, прибыл и начал методично обходить разбросанные по тундре деревушки, в каждой из которых собирал всех жителей в одно здание и проводил разъяснительную работу, отвечал на вопросы. Люди слушали без энтузиазма, кивали, потом расходились по своим домам и продолжали жить так же, как и раньше.

И вот в одной из таких деревушек произошла заминка. Когда Сергей перешёл от политической части лекции к «атеистической», мол, попы-кровопийцы веками наживались на людских страхах и неведении, и никаких сверхъестественных сил на самом деле не существует, кто-то с места выкрикнул:

— Вот ты так уверенно говоришь об этом, а как тогда объяснишь то, что творится в доме отшельника?

Выяснилось следующее. В некотором отдалении от деревни в тундре стоит домик. Построил его некий свихнувшийся старик-отшельник, но несколько лет назад он помер, и закопали его за собственным домиком. Со временем дом превратился в удобный пункт привала для путников и охотников, и тут-то начало у народа зреть понимание, что дом не простой, а «беспокойный». Рассказывали жуткие вещи — ночью кто-то стаскивал людей с кровати, комнаты наполнялись криками и стонами умирающего старика, да и самого отшельника видели восстающим из гроба. Те, кто проезжал мимо дома в тёмное время суток, замечали пламя свечи в окне, и старик-отшельник в этом колеблющемся свете печально сидел за столом.

Сергей, естественно, про себя усмехнулся и попытался объяснить, что такие жутики имеются в каждой деревне, и что людская фантазия и суеверность и порождают подобные «дома отшельника». Народ с ним был категорически не согласен, многие заявляли, что лично пережили не самые приятные минуты в «доме отшельника». И тогда Сергей, чтобы донести до людей свет истины, пошёл на отчаянный шаг:

— Решено, — сказал он, — я сегодня буду ночевать в этом вашем доме отшельника, чтобы лично доказать, что никакой нечисти там нет и не может быть!

Люди притихли, кое-кто вяло попытался отговорить его от этой затеи, мол, хуже будет, но в целом народ был впечатлён, чего и добивался Сергей. Оставалась самая малость — провести ночь в указанном доме. Для Сергея это было даже удобно: всё равно ночевать где-то надо, на следующий день опять в путь, а тут целый дом в его распоряжении. Правда, кучер, который его развозил во время всей его миссии, наотрез отказался идти с Сергеем «нечистое» место и по любезному разрешению главы села поселился в его доме. Местные показали Сергею, как дойти до проклятого дома, но проводить его никто не стал. Бравый большевик взял с собой мешок провианта, проверил, все ли в порядке с верным револьвером и потопал в тундру. Вокруг стоял мрак полярной ночи.

Шёл к дому отшельника долго, едва с непривычки не заблудился в тундре. На вид это был простой крепкий бревенчатый домик, и видно, что в своё время им активно пользовалось местное население: вот и поленница старая за углом, и выгребная яма наполовину заполнена… Сергей зашёл в дом и обнаружил там русскую печь, стол, стулья, простую деревянную кровать и даже котёл для воды. Настроение приподнялось, и, насвистывая «Смело, товарищи, в ногу!», он стал обустраиваться в месте для ночлега: растопил печь остатками дров, набрал снега в котёл, поставил на плиту и, когда снег растаял, разбавил воду принесённым с собой суповым концентратом. Когда пламя разгорелось и в доме стало тепло, разделся-разулся, положил на стол оружие и пошёл обходить комнаты. Везде было пусто, как и положено, но его удивило отсутствие пыли и затхлости, которые присущи заброшенным домам. Проведя инспекцию, Сергей вышел на улицу отлить.

Стояла морозная погода, небо было усеяно звёздами. Поеживаясь, Сергей быстро сделал в отхожем месте свои дела и, возвращаясь обратно чуть ли не бегом, внезапно остановился, заметив нечто невероятное: по окну, освещенному пламенем печи, отчётливо скользнула чья-то изломанная тень! Несмотря на весь свой атеизм, Сергей почувствовал, как по спине побежали мурашки. Но он быстро взял себя в руки и, списав всё на обман зрения, заскочил в дом. Внутри, конечно, никого не было, только кипел на плите уже готовый суп, распространяя по дому свой аромат.

За ужином Сергей чувствовал себя напряжённо, то и дело застывал с ложкой в руках, хватался за револьвер и прислушивался к звукам. В доме было тихо, только гудела печь. Время шло, со временем он подзабыл о странном происшествии, расслабился, закончил ужин и сел у печи, читая принесенную из Якутска книжку. И тут в соседней комнате что-то гулко стукнуло. Сергей сам не запомнил, как оказался на ногах с револьвером в руке.

— Кто здесь?!

Никто не отозвался. Сергей повторно проинспектировал весь дом и опять ничего не нашёл. Почесал затылок: «Что вообще происходит?» Но едва вернулся к своей книге, так звуки опять возобновились: какие-то шорохи и неясные поползновения без ясного источника начали растекаться по всему дому. Как только Сергей приходил в комнату, там всё прекращалось, чтобы через несколько мгновений возобновиться в другом месте. Сергей весь вспотел. Как так? Неужели здесь действительно происходит что-то за гранью понимания, и всё это время он был неправ? В глубоком смятении он вышел из дома, подышал морозным воздухом и пожалел, что ввязался в эту дурацкую авантюру, а не сладко спал в доме главы, как кучер. Вернулся в дом посвежевшим, и паранормальная активность на время опять стихла.

Настало время сна. Печь уже давала света совсем чуть. Сергей не стал раздеваться, растянулся на кровати как был и постарался уснуть. Но не тут-то было: опять непонятные звуки по дому, только на этот раз ужасно похожие на человеческий шёпот и стон. «Это всё мне кажется», — убеждал себя Сергей, но тут произошло то, что никак не могло просто показаться: сама собой отворилась дверь дома, холодный воздух клубами стал вползать внутрь, и из этой дымки в полутьме зловеще выскользнул ветхий гроб, проводя своими шершавыми досками по полу. Сергей обомлел и только наблюдал, как крышка гроба с грохотом отвалилась и оттуда начал восставать худой, как скелет, старик безумного вида. Он нашёл взглядом Сергея, и на лице появилась жуткая ухмылка. Дом наполнил смех:

— Э-хе-хе-хе!

Его смех множился, расходясь разными голосами по всем комнатам: «Э-хе-хе-хе!». Сергей встряхнул головой, выхватил из-под подушки револьвер, навёл на старика выстрелил сразу несколько раз. Наваждение не развеялось: улыбка так и осталась на лице мёртвого отшельника, он вытянул вперёд руку и раскрыл ладонь. Выпущенные по нему пули со звоном упали на пол.

— Э-хе-хе-хе!!!

У Сергея зашевелились волосы на голове, его охватил первобытный ужас. Он выронил бесполезный револьвер. Осталась только одна мысль: «Как так???» Он уже готов был бежать через окно, чтобы не видеть восставшего из мёртвых старика-отшельника и не слышать многоголосый демонический смех, заполняющий, казалось, весь мир. В последний момент вспомнив о запасном нагане (сохранилась с войны привычка носить с собой два вида оружия на случай, если один из них откажет), он вытащил его из кармана и пальнул в нечисть. С криком: «Ой, что?!» — старик рухнул обратно в гроб…

Наутро Сергей вернулся в деревню не один, а конвоируя сразу троих человек. Четвёртый — «старик-отшельник» — умер от полученной раны. Оказалось, это группа крупных бывших белогвардейских лидеров, эсеров и меньшевиков, которые после разгрома Колчака в Сибири сбежали на север, чтобы через Восточно-Сибирское море покинуть Россию. Но по каким-то причинам план сорвался, и они застряли у Русского Устья на зиму. Весной, после восстановления навигации, их всё-таки должны были забрать, а до той поры они тайно поселились в «доме отшельника». Чтобы не «светиться» перед местными жителями, которые запросто могли донести до советских властей о странных незнакомцах, явившихся в деревню, они имитировали паранормальную активность в доме, в то время как сами поселились в подполе-землянке, вход в который тщательно замаскировали. Согревались не большой печью, а буржуйкой, дым из которого отводился за ближайший сугроб и практически не был заметен. Сообщник из местных, который и должен был организовать переправу, регулярно привозил им еду и сообщал последние новости (он и подсказал идею устроить весь этот паранормальный цирк, так как у местных после смерти отшельника дом и до того имел достаточно дурную репутацию — шутка ли, могила под боком). О том, что в доме будет ночевать большевистский комиссар, он их предупредить не успел, и поэтому они совершили роковую ошибку, принявшись терроризировать Сергея. Некоторые сомнения вызвал револьвер, патроны в котором один из них заменил на холостые, пока Сергей отлучался в отхожее место. Но в то время у многих даже в тех краях разными путями оказывалось военное оружие, и наличие револьвера было воспринято как повод устроить первоклассное представление, которое надолго отвадит любопытствующих от «дома отшельника» и позволит благополучно продержаться до весны. Но о запасном нагане Сергея они знать не могли.
метки: якутия
Первоисточник: vk.com

Автор: перевод — Тимофей Тимкин

Можете ли вы сходу сказать, какого цвета таракан? Если ваш ответ — «коричневого», то вы ошиблись.

Это вис. Местами чимекс. С примесью фоэдуса.

Это не просто выдуманные слова. Это цвета, которые вы не способны увидеть. А я могу.

Я — первый и единственный в истории человек, наделённый пентахроматическим зрением.

Это означает, что в сетчатке моих глаз содержится сразу пять видов фоторецепторных колбочек. Практически все люди — трихроматы, то есть их глаза обладают лишь тремя типами колбочек. Каждая такая колбочка способна различать около сотни оттенков, но они работают вместе. Благодаря этому среднестатистический трихромат видит около миллиона различных цветов. А я вижу более десяти миллиардов.

Таким зрением не обладает ни одно млекопитающее. Только голуби и некоторые виды бабочек. Если это звучит для вас как нечто вполне обыденное, то позвольте задать вам один вопрос.

Скажите мне, увидели ли за всю свою жизнь что-нибудь поистине прекрасное? Что это было? Закат? Радуга?

Для меня самым необыкновенным зрелищем стали пирожные. Однажды, зайдя в продуктовый магазин, я увидел на одном из прилавков коробку с пирожными. Не знаю уж, из каких химикатов их создают, но у каждого из ингредиентов есть свой цвет. Когда они смешиваются, получается захватывающая дух мозаика из тысяч и тысяч переливающихся цветов. Конечно, пирожные из-за этого кажутся не слишком аппетитными, но на них уж точно куда приятнее смотреть. Эти цвета неописуемы. Неописуемы в самом прямом смысле, ведь восприятие цвета — это нечто очень личное, крайне индивидуальное.

До того, как я стал пентахроматом, я и представить не мог, что у некоторых явлений есть цвет. К примеру, у движения. Когда какой-либо предмет движется, за ним тянется «хвост» цвета, который я могу описать разве что как «энергичный». Назвать я его решил латинским словом вис — «энергия».

Фрукты в основном раскрашены в несколько разных цветов, но глаз трихромата улавливает только один, самый выдающийся из них. Если бы вы могли видеть персики так, как их вижу я, вы бы, наверное, расхотели их есть.

Я не родился пентахроматом. С младенчества моё зрение было точно таким же унылым и трихроматическим, как и у вас. А затем случилась автомобильная авария. Знаете, какого цвета искры, когда два куска металла на огромной скорости врезаются друг в друга? Я назвал его «энк». Это не латинское слово, а просто звук, с которым машина моей жены столкнулась с Subaru. Цвет энк, на самом деле, довольно успокаивающий — как запах древесного дыма. А кровь... кровь теперь не только красная. Она цвета круор — «кровь». Кровь была последним, что я увидел перед тем, как ослеп.

Виктория была за рулём. Она была пьяна, но не в стельку, в отличие от меня. Мы поссорились. Это была моя вина.

— Стоила она того? Стоила она всего того, что мы пережили вместе?!

Нет, не стоила. Подумать не мог, что я нанял бы проститутку, что я так просто разорвал бы свой брак. Но мне просто стало скучно. Я хотел новых ощущений.

Она отпустила руль, и машина резко завернула на обочину. Я схватился за руль, но повернул его слишком резко, и мы влетели в автомобиль, припаркованный в крайнем ряду. За рулём была семнадцатилетняя девушка. Её позвоночник мгновенно сломило пополам. Она захлебнулась в собственной крови.

Наш автомобиль отскочил и врезался в разделительный барьер посреди дороги. Виктория вылетела из салона, а я оказался прикован к креслу ремнём безопасности. Лобовое стекло разлетелось на миллионы осколков.

Разбитое стекло окрашено в целый ряд цветов. Их так много, что я не смогу перечислить.

Осколки осыпались прямо на меня. Они рассекли мою кожу точно нож скользит сквозь масло. Два крупных осколка впились мне в глаза. Последним, что я увидел, была кровь. Последним, что я услышал, были крики Виктории:

— Боже! Господи! Как больно! Как же мне больно!

Не могу сказать точно, как долго я был без сознания. Без зрения трудно было отличить сон от яви. Рано или поздно я услышал голос:

— Вы меня слышите?

Женский голос. Медсестра.

— Да. Где я?

Она сообщила, что я нахожусь в больнице и что я пережил ДТП, а затем с тяжестью в голосе оповестила, что я останусь слепым до конца своей жизни.

Как оказалось, чтобы «выплакать глаза», сами глаза не нужны. Именно этим я и занимался на протяжении последующих дней — беспрестанно рыдал. Никто не мог меня успокоить. Я прожил в западне темноты неделю, после чего кто-то из руководства больницы сжалился надо мной и вызвал специалиста. Этот учёный работал над неким экспериментальным способом лечения.

— И сколько это будет стоить?

— Нисколько. Я помогу вам бесплатно, — у него был тягучий южный акцент.

— В чём подвох?

Господин Некто с Юга прибыл из исследовательского центра колорадского городка Гилман. Там учёные занимались биомеханическими усовершенствованиями. Им нужен был подопытный с мёртвыми глазами, но при этом с невредимыми оптическими нервами. Кто-то с полностью функционирующим мозгом. Кто-то, нуждающийся в помощи настолько, что был бы счастлив побыть лабораторной крысой во славу науки. И — какая удача — этим кем-то оказался я.

Операция заняла несколько часов. Меня заранее предупредили, что новые глаза будут гораздо мощнее и совершеннее, чем мои собственные. Но они забыли предупредить меня о том, что пентахроматические глаза позволят мне видеть то, чего человечество видеть попросту не должно.

Оправившись после процедуры, первым, что я отметил, были мои собственные ногти. Они были цвета, которого я ранее никогда не видел. Я спросил у медсестры, не покрасила ли она мне ногти. Конечно же нет. Её ногти были того же цвета. Я назвал его фоэдус — «пакость». Это даже хорошо, что вы его не видите. Цвет не из приятных. Дыхание медсестры было цвета нубила — «облако». Дыхание большинства людей для меня не имеет цвета, но если человек регулярно курит, то его дыхание окрашивается в нубила.

Мне пришлось свыкнуться и познакомиться со всеми новыми цветами. Всё выглядело по-новому. Человеческие лица так плотно окрашены, что мне легче опознать конкретного человека по этим цветам, чем по чертам лица. Забавно, как столько людей по всему миру до сих пор сетуют о проблемах равенства рас. Когда видишь десять миллиардов цветов, отличить «чёрную» кожу от «белой» становится невозможно.

Иногда мне думается, что моё зрение — это преимущество. Но затем я сразу вспоминаю, как впервые взглянул новыми глазами на свою жену. Вспоминаю о вещах, которые должны во что бы то ни стало оставаться невидимыми для простого человека.

Прошло два месяца с момента аварии, и я увидел её. Виктория пострадала гораздо сильнее, чем я. Кости её рук и ног раздробило на мелкие осколки. Фрагменты костной ткани страшно истерзали её мышечную систему изнутри. Операция, спасшая ей жизнь, продлилась двенадцать часов. Врачам пришлось ампутировать все четыре конечности. Лицо Виктории стёрлось об асфальт, и пересадкой кожи доктора попытались худо-бедно восстановить его. Получилось, прямо сказать, не очень.

До той поры мне казалось, что я был полностью готов увидеть Викторию в инвалидной коляске. Работники больницы поведали мне о её состоянии заранее и предупредили, что оно крайне плачевно. Сказали, что от её конечностей остались только культи. Но они не видели того, что мог видеть я. Не могли предупредить, что на месте ампутированных рук и ног кое-что всё же останется.

Из её перевязанных культей выходило четыре призрачных отростка. Они в некотором роде походили на отсутствующие конечности, но при этом были искривлены и согнуты под неестественными углами. Когда Виктория шевелила культями, призрачные придатки тоже двигались, точно настоящие руки и ноги, только изломанные в нескольких местах. Они были цвета, который я назвал анима — «душа».

Меня пугает цвет анима. Он проявляет себя только при... определённых условиях. У многих ампутантов есть призрачные отростки, окрашенные в анима. Мясо в магазине иногда окутано в облако цвета анима, но только если оно очень свежее. Я долгое время считал, что анима — это цвет смерти. Но на прошлой неделе я узнал, чем он является на самом деле.

Виктория скончалась в прошлый понедельник. Со дня аварии прошёл почти год. Полагаю, пришёл её час. Моя прекрасная Виктория вовсю боролась со смертью, но в итоге её тело сдалось. Она умерла в нашей постели, пока я принимал душ. Когда я обнаружил её, моё сердце облилось кровью. Только когда её не стало, я понял, как мало я ценил её при жизни. Я позвонил в 911 и прилёг рядом, ожидая приезда «скорой помощи».

Её последние дни были особенно тяжёлыми для нас обоих. Несмотря на интенсивный курс медпрепаратов, Виктория страдала от бесконечных фантомных болей. По ночам ей удавалось заснуть, и во сне она вновь и вновь переживала момент аварии. Я старался не думать об этом, но воспоминания о несчастном случае оживали каждый раз, когда мой взгляд падал на призрачные отростки моей жены. Когда смерть пришла за ней, я втайне надеялся, что так будет легче и для неё, и для меня.

У неё были прекрасные похороны. Я сам выбрал цветы. Они бы ей понравились, несмотря на на то, что она бы не смогла увидеть их во всей красе.

Придя домой, я увидел пятно на той части кровати, где было её тело. Оно показалось мне знакомым.

Это был анима. Цвет её неосязаемых рук.

Я поменял постельное бельё. Через несколько часов пятно появилось снова. Вне зависимости от того, как часто я стирал бельё, пятно продолжало появляться на прежнем месте.

Я стал спать на диване, чтобы убраться от пятна подальше, потому что его цвет напоминал мне о смерти любимой жены. Два дня назад, переодеваясь в нашей комнате, я заметил, что пятно исчезло. Над тем местом, где оно было, теперь парило облако цвета анима. Оно шевелилось. Через пару часов это облако обрело форму человеческого тела. Форму тела Виктории.

Вчера это человекоподобное облако начало перемещаться — пусть и медленно, но очень по-человечески. Сегодня утром оно стояло на кухне, пока я готовил завтрак. Позднее я спросил у соседа, не видит ли он этого силуэта, но он взглянул на меня как на сумасшедшего.

Только мои глаза способны увидеть фигуру цвета анима. У неё нет лица, но я прекрасно понимаю, что она за мной наблюдает. Она следует за мной повсюду. Сидит на пассажирском кресле, когда я вожу машину; стоит рядом, пока я жду очереди в банке; смотрит, как я принимаю душ. Даже сейчас она стоит у меня за спиной. Тёмное, окрашенное в неописуемый цвет подобие моей жены. Наблюдает за мной глазами, которых нет.

Я пытался убежать от него, но оно всегда догоняет. Оно никогда не отстанет от меня. Анима — не цвет смерти. То, что преследует меня, не может быть мёртвым, ведь оно осознанно идёт за мной. И движется оно так же, как когда-то ходила Виктория. Это она. Я знаю, что это она.

Я вижу такие облака цвета анима повсюду, они следуют за людьми. Принимают форму наших родных и близких, которые не могут пережить расставания. Такое облако есть почти у каждого. И у вас оно есть, если вам тоже пришлось однажды пережить потерю любимого человека.

И только я могу их видеть.

Виктория, если это действительно ты, то прими мои искренние сожаления. Я жалею о том, что натворил. Я жалею о всех тех словах, что так и не решился тебе сказать. Пожалуйста, прекрати следовать за мной. Я хочу остаться один. Я знаю, ты можешь это прочитать.

ПРЕКРАТИ ПЯЛИТЬСЯ НА МЕНЯ, ВИКТОРИЯ.

Нет, анима — точно не цвет смерти. Эти силуэты живые... по-своему живые. Они — души умерших, оказавшиеся в ловушке. Они не могут уйти. Человеку не было предначертано видеть цвет анима. Мы не должны были знать о том, что ждёт нас после смерти.

Я вижу цвета, которых не видите вы, и в них сокрыта страшная тайна. Нет ни ада, ни рая. Когда мы умираем, мы никуда не возносимся. Мы вынуждены оставаться и молча наблюдать. До скончания времён.

Оставь меня в покое, Виктория. Пожалуйста. Прекрати за мной следить.