Предложение: редактирование историй
Первоисточник: vk.com

Автор: Анастасия Анарэль

— Спорим, ей лет сто?

— Да не, какое там! Сто писят, не меньше!

Двое мальчишек сидели на каменном мосту, болтали загорелыми босыми ногами и бросали камешки в воду. Оп! У Яна наконец-то получилось сделать тройную «лягушку» — камешек проскакал идеально, чуть ли не до середины мелкой речушки. Олег насупился пуще прежнего: у него редко получалось превзойти друга даже в таком пустяковом занятии, даром что тот младше! Вот и теперь — пятая лягушка, а толку — чуть. Всего два раза «квакнет» и — прыг под воду. Тьфу, недоразумение.

— А ну не кисни, — толкнул под локоть объект его зависти. — Или забыл, что баба Ева на сегодня обещала нам особенную сказку?

А ведь и правда. Неплохой повод для радости, как ни крути. Олег бросил последнюю лягушку — ну надо же, не подвела! Аж четыре «прыга». Значит, можно считать, отыгрался. Улыбнулся и вскочил на ноги:

— Ну и чего расселись? Пора за подарком!

И мальчишки припустили наперегонки. Бежать было далеко — через луг от города, аж до самого леса. Именно там, на его кромке, можно собрать самое необходимое: шишки, желуди, ветки. Из найденных лесных драгоценностей Ян и Олег и мастерили подарки, не забывая также про пластилин, проволоку и уйму воображения. Баба Ева всегда рада подаркам, встретит на пороге, всплеснет руками, и обязательно скажет: «Вот спасибо, сорванцы! Уважили старую!».

— А помнишь, как мы сначала приняли ее за бабу Ягу? — фыркнул Олег, пытаясь приладить веточку к хитроумной конструкции. Конечно, получалось опять не так складно, как у Яна. Ну и наплевать.

— А то! — улыбнулся Ян.

— Я первый понял, что не баба Яга она совсем, — с удовольствием утвердил Олег свое превосходство хотя бы в этом вопросе, — Не бывает, чтобы баба Яга угощала да сказки рассказывала. Ну уж дудки.

— Ага. Но в остальном похоже: выглядит так же, живет одна на отшибе, почти у самого леса. А в доме и вообще обалдеть, что творится!

Олег молча кивнул. Точно ведь, обалдели тогда — аж целых два месяца назад, когда обнаружили эту избушку. Откуда она, кособокая, и взялась-то рядом с городом? На маленькой покосившейся скамейке у дома сидела древняя старуха и улыбалась. Странное дело — глаза ее были закрыты, но, кажется, видеть это не мешало, потому что поприветствовала она их сразу же:

— А вот и пожаловали, ну наконец-то! Заждалась уже вас, блины стынут!

Сперва, конечно, подумали, что приняла их за каких-то других мальчиков. Слепая ведь. Не тут-то было! Сказала, что именно их и ждала — Яна и Олега. Чудеса! Конечно, после такого начала знакомства не заглянуть на блины они не могли.

В избе стоял полумрак и витали лесные запахи — на стенах были развешаны пучки пахучих трав. Оглянувшись, Ян и Олег не удержались от синхронного «вау!». Стены маленькой избы были завешаны полками, заставленными десятками склянок и шкатулок… Ну прям взаправдашнее ведьмовское жилище!

После того, как мальчики закончили угощаться и поблагодарили хозяйку, та улыбнулась хитро: — А вот теперь вы и для сказки готовы! Так и быть, в первый раз расскажу за так. А потом, чур, жду подарков. Но не себе, не себе! А для сказок. Сказки — дело серьезное, к ним нужен учтивый подход!

В тот день они и в самом деле получили первоклассную сказку — о том, как в их городе случилось наводнение. Да такое сильное, что затопило дома по крыши! Жители сначала перепугались, конечно, а потом поняли, что так даже лучше — подумаешь, вода. Сойдет понемножку. А пока будем и ей рады, раз лето на дворе. Лишь бы солнце светило круглые сутки — пока и на крыше пожить можно. И — вот ведь чудеса какие! — узнав о добром нраве горожан, солнце действительно так и не зашло, пока вода не покинула город. Несколько дней светило кряду, старалось. Вот ведь как бывает!

А потом было еще много сказок. По одной на каждый день. Хитро улыбаясь, баба Ева идет к полкам. Закрытые глаза ей совсем не мешают — настолько ловко со всем управляется. Достает деревянную шкатулку, выбирает коренья и травы. Кидает в кипящую воду в любимом глиняном горшке, принюхивается, удовлетворенно кивает. И начинает рассказ. Каждый раз — что-то новенькое. Но всегда — про город и его жителей. Про лысого старьевщика, в лавке которого живет ручной дракон. Про старого брадобрея, который мог так заколдовать бороду вредному и злому человеку, что она начинала вести себя, как ей вздумается, чем повергала хозяина в ужас. Про исчезающие улицы, которые можно увидеть лишь в определенные дни, и которые полны бесплатных кондитерских…

Удивительно, но мальчики начинали замечать в своем городе именно те детали, про которые недавно услышали. То увидят, как на пороге своей лавки прыгает старьевщик, пытаясь потушить горящий фартук (дракона, дракона же прячет!), то пробежит мимо совершенно обезумевший господин, двумя руками зажав бороду… Ян и Олег показывали друг другу замеченные чудеса, хохотали и радовались. Да и имена в новых сказках стали попадаться знакомые — то про тетку Яна расскажет, то про двоюродного дядю Олега… Ух, как славно было дружить с бабой Евой!

Но в этот день все пошло не так.

Они поняли это сразу, когда, запыхавшись, подбежали к избушке. Дверь была открыта, но баба Ева не встречала их на пороге. Забежали внутрь. Баба Ева сидела у стола, грустно склонив голову.

— Что случилось, бабушка? — спросил Ян дрожащим голосом, подойдя ближе. В первый раз он назвал ее именно так. Не «баба Ева», а именно бабушка. Давно пора было, но стеснялся… А теперь — так страшно и тревожно, что ни

в коем случае нельзя это слово больше откладывать «на потом».

Она не ответила. Лишь улыбнулась грустно и кивнула в сторону стола. И тут мальчики заметили: на столе лежали… черепки. Все, что осталось от ее любимого глиняного горшка — того самого, в котором «варились сказки»!

— Бабуль, — робко тронул ее за плечо Олег, — Это ничего. Бабуль, мы починим. Все хорошо будет. Лучше прежнего! Обещаю!

Опять грустная улыбка. И — страшный, изменившийся до неузнаваемости, голос:

— Уходите. Теперь уже ничего не поправишь. Видимо, срок пришел. Убегайте, да поскорее. Да подальше!

Ян и Олег оторопели. Попробовали было еще раз дотронуться, утешить. Но тут баба Ева медленно повернулась к мальчикам… и открыла глаза.

Она не была слепой! На них смотрели не бельма, а обычные выцветшие старческие глаза.

— Уходите. Сейчас же, — повторила она.

Столько боли и столько силы было в этом взгляде, что мальчики утратили способность спорить… Развернулись и вышли вон.

Плелись по направлению к городу медленно и молча. Лишь у реки, что отделяла город от поля, обернулись. И крик застрял у них в горле. Дом бабы Евы… медленно растворялся в воздухе. Лавки уже не было. Крыша исчезла. Дом дрожал, будто в знойном мареве, и становился прозрачнее — бревнышко за бревнышком. Неторопливо и будто нехотя.

Обратно они бежали так, как никогда в жизни не бегали. Преодолели расстояние минуты за две! И...схватили руками воздух. Ничего не осталось от дома. Ничего не осталось от бабы Евы. Глупости говорят, будто мальчишки не плачут.

Еще как плачут. Безутешно, навзрыд. Как не плакать, когда отняли самое дорогое…

Ян вернулся домой уже затемно, ближе к закату. Обеспокоенная мать, открыв дверь, сразу заключила сына в объятия.

— Что случилось?

Он больше не мог молчать. Да, он не рассказывал о бабе Еве никому. Она не запрещала, но это была их с Олегом тайна.

— Баба Ева, мам. Баба Ева исчезла совсем. Вместе с домом, — выпалил он.

Реакция превзошла все ожидания. Мама резко побледнела, распахнула глаза и ахнула, прикрыв рот рукой — так, будто увидела привидение.

— Та самая баба Ева? Слепая? В избушке у самого леса?

У Яна больше не было сил удивляться, он лишь кивнул:

— Да. Только она не слепая. Глаза открыла, после того как горшок у нее разбился. А потом исчезла.

Что было дальше, Ян помнил плохо. Он настолько перепугался, когда мама после его слов вскрикнула, будто раненая птица, и убежала в свою комнату: «Собирай вещи!». А через пятнадцать минут они уже неслись по

направлению к вокзалу. Мама тянула его за руку — скорее, скорее! — в другой руке у нее был чемодан.

Опомнился Ян только в поезде, поймав себя на том, что уже минут пять смотрит остановившимся взглядом в окно. Он очнулся от стука колес: поезд покидал город.

— Прости меня, что вот так, — тихо сказала мать. Она тоже смотрела на удаляющийся город.

— Теперь я догадываюсь, где ты пропадал каждый день. Я ведь тоже любила бабу Еву и ее сказки.

Ян не мог поверить своим ушам. Он резко повернулся к матери.

— Почему ты не рассказывала об этом?!

— Однажды я перестала видеть этот дом, — грустно улыбнулась она, — Он не исчезал, как сейчас, просто однажды я не смогла его найти. Даже холм не нашла, у которого он стоял! Прибежала в слезах к маме. А она

рассказала о том, что и сама навещала бабу Еву, когда была маленькой. Потом повзрослела — и сказка кончилась.

— Но сейчас она по-другому исчезла! Что-то пошло не так!

— Да, — вздохнула мать. Я скажу тебе больше. Я тосковала о ней, Ян. И потратила множество часов в городских библиотеках в поисках ответа. Я нашла легенду, которая

гласит: у каждого города есть свой страж. Человек, который стоит у самых истоков зарождения города. Когда он становится слишком стар, он не умирает. Он просто засыпает — и видит город и всех-всех его жителей во сне. Пока он спит, город живет. А он все обо всех знает. Ведь все мы — всего лишь его сон. Так и случилось с бабой Евой, Ян. Она не была слепой — она просто спала. И…не должна была проснуться. Теперь понимаешь?

Ян закрыл глаза. Хотелось убежать от страшной правды. Он уже догадался о том, какая концовка будет у этой сказки. И она ему не нравилась. Через несколько минут, немного придя в себя, он открыл глаза, повернулся к окну… И обомлел.

Они как раз огибали большой холм — тот, на котором располагался самый красивый квартал города. И с ним происходило то же самое, что и с домом бабы Евы! Старые башни, дома с красными крышами, тонкие мосты — все они

становилось бледнее под закатными лучами, дрожали и медленно таяли в воздухе. Все исчезало стремительно, как в уходящем сне.

— Мам, что нам теперь делать? Что делать?! — Ян перешел на крик.

— Провожать искры последнего заката, — грустно улыбнулась она и прижала к себе сына.
Автор: Chainsaw

Я называю свой опыт волонтерством, потому что так оно по сути и было. Психологом на телефоне я зарабатывал в месяц столько, сколько можно просадить за два похода в кафе. У меня был и остается основной источник дохода, поэтому на телефоне я сидел с начала нулевых только из желания приносить людям пользу. Мой стаж — около семи лет, после чего я позорно сбежал и больше к телефонам доверия никакого отношения не имею и иметь не желаю. Более того, приобрел стойкое отвращение к телефонным разговорам в принципе, как это бывает у некоторых социофобов. Эта работа выматывает, очень. Иногда даже сильнее, чем обычная психологическая консультация. Если вы склонны идеализировать людей хотя бы немного — лучше не пытайтесь послужить обществу таким образом, потому что очень многие свои взгляды придется радикально пересмотреть. Я знал людей, которые в результате столкновения с темной стороной жизни, вещающей им из динамика трубки на разные голоса, со временем опускались едва ли не до мизантропии. Я их не виню, и вам тоже не следует. Но сам я сбежал не поэтому: хотя я слышал достаточно дерьма и раньше, после перевода на «детскую» линию я просто сорвался. Ниже я коротко расскажу о нескольких звонках, без хронологии, в том порядке, в котором вспоминаю. Они приходили в разное время суток, не обязательно ночью. Они составляют крошечное количество от всех, простых и сложных, но понятных человеческих драм, что мне довелось услышать. Но они были, и они будут. И прямо сейчас, наверное, какой-нибудь волонтер, поджимая пальцы ног и со вспотевшим лбом, позабыв зафиксировать в программе тему входящего звонка, слушает негромкий шепот в наушниках. Возможно, прочитав это, вы меня поймете.


Моей жене плохо

Начав работать консультантом, я узнал несколько несложных правил. О себе ничего сообщать нельзя. Ты начинаешь разговор с человеком, дозвонившимся на телефон доверия, с того, что обманываешь его, представляясь фальшивым именем. Ты работаешь один — нет огромного колл-центра, есть маленькая душная комната без окон (надо признать, в дальнейшем условия улучшались). Кушетка для сна, стол с облупившимся лаком перед тобой, на столе телефон, китайский электронный будильник и журнал для фиксации звонков. Звонят все. Проблемы разные. В тот вечер позвонил, судя по голосу, глубокий старик.

Тогда я еще был студентом старших курсов, но диагностировать очевидную деменцию было несложно. Мужчина назвался Олегом Геннадьевичем и сообщил, что его супруге стало плохо, а сам он прикован к инвалидному креслу и ничего не может поделать. Глубоко интеллигентная манера речи, словно у старого профессора филологии. И полнейшая дезориентация. Исходя из услышанного, я понял, что жена старика умерла, а сам себя он обслуживать, по всем признакам, не может. Я не смог узнать у него адрес, Олег Геннадьевич отвлекся на что-то в квартире и положил трубку.

Конфиденциальность — важный аспект нашей работы, но в случаях вроде этого мы вправе обратиться в органы. Был шанс, что через коммутатор милиции удастся отследить звонок. Мы написали заявление, и я сходил в отдел для дачи показаний. К сожалению, поиски слишком затянулись. А Олег Геннадьевич позвонил на следующий день. И на следующий. Растерянный старик повторял, что его супруге плохо, в квартире стоит неприятный запах (пенял на газ) и предельно вежливо, но все более слабеющим голосом, просил нас «принять меры». От бессилия мне хотелось плакать. Он охотно вдавался в воспоминания о юности и расспрашивал меня о моей девушке. Дядя и в самом деле оказался бывшим профессором, очень приятным человеком. Но разум его был серьезно поврежден, и мы не смогли добиться от него точного адреса. Через несколько дней звонки прекратились. А потом звонившего нашли.

Нашла не милиция, а соцработница, посещавшая эту престарелую чету раз в неделю. Окончание истории мне известно со слов фельдшера, вместе с которым нас вызвали, чтобы еще раз зафиксировать показания. Женщина лежала на кухне, прижавшись лицом к батарее центрального отопления. Топили в ту зиму сурово, так что... Вдобавок, в тепле она быстро начала разлагаться.

Мужчину обнаружили в прихожей на полу. Ослабнув, он выпал из кресла-каталки и лежал на линолеуме, сжимая в руке трубку дискового телефона, из которой продолжали доноситься короткие гудки.

Через сутки я вышел в ночную смену, и где-то ближе к утру, в очередной раз подняв к уху трубку, я услышал до боли знакомое: «Молодой человек, извините, что беспокою в столь неурочный час, но дело в том, что моей супруге стало плохо...»

Я так сильно прижал трубку, что на мочке остался синяк. Не отдавая себе отчета, я протянул дрожащую руку к телефону и опустил рычаг, впервые нарушив одно из главных правил — не завершать разговор, пока этого не сделает клиент.

Через пару минут, когда мне уже удалось несколько взять себя в руки, в комнату заглянул дежуривший со мной супервайзер. Я солгал, что кто-то ошибся номером. И не стал вносить пометку в журнал.


Непослушная дочь

Сквозь помехи на линии донеслись рыдания, и молодой женский голос, срываясь, сказал: «Помогите, моя мама меня убивает».

Проклиная плохую связь, я старался успокоить девушку и получить больше информации. Девушка (или, вернее, девочка-подросток) забеременела от некоего Никиты. Когда она звонила на кризисную линию раньше, кто-то из консультантов натолкнул ее на мысль откровенно поговорить об этом с матерью. Чего мы не знали, так это что мать — сильно пьющая и не вполне здоровая психически женщина. Услышав такие новости, она, будучи в подпитии, сходила на кухню за ножом и нанесла несколько колотых ран в живот своей дочери, порезав также и руки, которыми та пыталась себя защитить. После чего затащила истекающую кровью дочь в ванную комнату и заперла ее снаружи, а затем вернулась к бутылке, вероятно, дожидаясь выкидыша.

Находившаяся в глубоком шоке девушка сумела продиктовать адрес, мой коллега вызвал по нему милицию, скорую и МЧС. Я же остался говорить с ней, но очень скоро связь стала совсем плохой, из динамика раздавался только белый шум, и линия прервалась.

Сотрудник полиции, участвовавший в «штурме», рассказал в курилке у отделения следующее: МЧСники легко выбили хлипкую дверь и удерживали мать («натуральная фурия, сука»), пока медики и милиция извлекали бессознательную школьницу из ванной, сплошь покрытой кровью и отпечатками рук. Выкидыш, на который надеялась мамочка, все же произошел. Саму девушку удалось спасти. Я видел ее один раз, когда, испытывая смутную вину, пришел к ней в палату с цветами. Совсем ребенок, она спала или была без сознания. Мы не даем прямых советов людям, но именно после общения со специалистом она решила рассказать алкоголичке-матери о своей беременности. Больше я никогда ее не видел и не слышал.

Такая кровавая бытовуха случается не каждую неделю, но немногим реже. А к этому случаю я вновь и вновь возвращался в мыслях: шел 2001 год, мобильные телефоны только начали у нас появляться, и, конечно, в этой бедной семье мобильника не имелось. В ванной, где в истерике и рыданиях билась девочка, умоляя маму не убивать ее, не было никакого телефона.


Кто стучится в дверь

Была тихая ночная смена, большую часть которой я провел за чтением очередной выданной супервайзером методички. Входящий звонок, надеваю наушники и представляюсь. На проводе нервничающая, на грани истерики, женщина средних лет, рассказывает, что соседи ведут себя странно, а она в доме одна и боится. Около трех часов ночи ее разбудил дверной звонок. Заглянула в глазок — ничего не видно, то есть не только лампочка не горит, но и через окошко на площадке никакого света нет, чернота, как если бы глазок залепили жвачкой. За дверью соседка, просит отсыпать немного сахару. Какой сахар в три часа ночи? Обычный, сахар-песок, для компота. Открой дверь.

Звонящая подумала немного и дверь открывать справедливо отказалась. Давай, мол, завтра. А соседка не отстает: открой да открой, шумела за дверью минут десять. Клиентка накинула цепочку и пригрозила полицией. На какое-то время все затихло. А затем по двери заколотили что было силы. Мужской голос орет: «Вы нас заливаете, немедленно откройте!» Клиентка позвонила в полицию, где какой-то сонный дежурный сообщил ей, что все наряды на выезде, но он свяжется по рации и к ней подъедут, ждите. Тем временем сосед снизу оставил свои попытки проникнуть в квартиру. Прошло не более пяти минут, как дверной звонок зазвенел вновь. Официальный голос представился сотрудником полиции, сказал, что им поступил вызов. Пять минут, все на выезде! К трезвонящему и угрожающему последствиями в случае недопуска наряда в помещение «сотруднику полиции» добавились голоса соседей. На вопросы не отвечают, осаждают дверь. Клиентка закрылась в комнате и нашла телефон кризисного центра, оставшийся после смерти мужа, так как не знала, куда еще звонить.

Я попросил вынести телефон в прихожую, подозревая у звонящей делирий, хотя та и выглядела полностью ориентированной, только очень напуганной.

Я услышал грохочущие по железной двери удары и многоголосый хор людей, кричащих на разные лады так, что практически невозможно уже было что-то разобрать. Пока я в некотором шоке слушал это, мне показалось, что к какофонии добавляются все новые и новые голоса, женские и мужские, как если бы все пространство за дверью было заполнено толпой гневных людей. Клиентка начала плакать в трубку и читать Отче наш. Стараясь перекричать хор, я начал спрашивать адрес, снова и снова, но женщина продолжала только плакать и молиться, а на фоне вопили свои истории люди: про сахар-песок, про потоп, коммунальные службы, посылку, полицию... В какой-то момент я, не веря, различил среди шума свой собственный голос, кричащий что-то об обращении в службу социально-психологической помощи и настаивающий на личной беседе. Что-то с другой стороны порога моим голосом обещало помочь и во всем разобраться.

Я успел прокричать в гарнитуру, чтобы женщина ни в коем случае не открывала дверь. Шум в наушниках усилился, связь прервалась.


Братик

Когда я принял вызов, услышал голос заплаканного ребенка. Мальчик рассказал, что никак не может решить домашнее задание по математике, а уже скоро вернется домой папа-военный и сильно побьет, если уроки не будут выучены. Саша (имя изменено) оказался третьеклассником, так что мы довольно быстро справились с элементарными примерами, после чего я завел с ним диалог. Ребенок, обрадованный тем, что сегодня побоев не будет, достаточно быстро раскрылся. Мы обсудили все волнующие его темы: про школу, про друзей и секцию каратэ. Зашла речь даже про красивую и умную девочку из класса. Про родителей Саша говорил неохотно. Мы договорились, что теперь он будет звонить каждую неделю и вообще когда захочет. У ребенка был катастрофический дефицит внимания, в таких случаях часто достаточно просто пообщаться по душам с человеком, которому не безразличны твои мысли и проблемы.

Он дозванивался до меня еще трижды, и два раза (я посмотрел в журнале) разговаривал с нашими девчонками, тоже вполне продуктивно. Но я стал его любимцем, да и мне понравился смышленый парень. В семье я единственный ребенок, так что был совсем не против играть роль доброго старшего брата, главное тут не допустить слишком сильного переноса.

Собственно, это Саша спросил однажды: «Можно я буду считать тебя братом?» Настоящая его семья, как я уловил по косвенным признакам, состояла из парочки отвратительных мудаков.

Однажды вечером мы проговорили около сорока минут. И папа пришел. Саша уронил трубку и сразу начал реветь, «Братик Антон, помоги мне, братик Антон!» Рычащий мужской голос быстро приблизился: «Ты еще что за хуй? Ты о чем говорил с моим сыном, пидор?!» Я постарался объяснить ситуацию и снять ответственность с ребенка, безуспешно. Даже через телефон мне показалось, что я улавливаю перегар, исходивший из пасти этого животного.

— Я тебе бля покажу доверие, гаденыш, родителям он не доверяет, значит, а какому-то хую-педофилу доверяет!

— ПАПА НЕ НАДО АААААА

Короткие гудки.

Той ночью я не мог толком уснуть, что случалось все чаще и чаще. Ворочался, сбив в кучу подушки и простыню. Рано или поздно профессиональное выгорание приходит ко всем. В утренней темноте зазвонил телефон, и я, пребывая в болезненном полусне, постарался отключить будильник на ощупь. Это оказался не будильник, а звонок, и я вывел его на громкую связь. В тишине квартиры отчетливо раздались всхлипывания и дребезжащий от боли и обиды Сашин голос:

— Братик Антон, почему папа всегда такой сердитый?

Вскочив, я сбросил мобильник на пол. Быстро поднял. Во входящих не было никакого звонка. На телефон доверия Саша также больше никогда не звонил, объяснение чему нашлось спустя два месяца на сайте районного суда: непредумышленное убийство, колония общего режима.



Думаю, этого пока достаточно. От некоторых воспоминаний передергивает. Меня можно назвать ветераном телефонов доверия, но подобные истории вам сможет рассказать всякий, кто проработал на нем хотя бы год. Если захочет. Что вряд ли. Если желаете знать мое мнение, мир — достаточно дерьмовое место, куда более темное, чем может показаться на первый взгляд. Сейчас я работаю в службе поиска пропавших «Лиза Алерт», хотя уже и не так активно (а еще недолгое время занимался посещениями недееспособных граждан). Я координатор, и не принимаю обращения по телефону, этим занимаются другие ребята. Но странных и пугающих вещей хватает и здесь, поверьте. Кажется, скоро я окончательно брошу любую соцработу. Да, мне удается помочь некоторым, и это очень важно для меня. Но иногда цена слишком, чрезмерно высока для одного человека. И к черту благие намерения. Простите.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Владислав Женевский

Земля засыпает. Утром она умылась росой, но влага давно ушла: день был жаркий. Сладкая дрема слышится в стрекоте сверчков. Пчелы уже сложили крылышки в своих медовых домиках и видят пряные сны. Ветерок на ощупь пробирается средь высоких трав, иссушенных летним небом. А оно покрывается румянцем, точно устыдившись дневных дел — ведь сегодня оно раздевало детей и стариков, юношей и девушек, мешало работать и напитывало души ленцой.

Близится закат, и краски сгущаются. Лютики набухли золотом, розовый клевер уже алеет. Дыхание остывающей земли все ровнее и тише. Но здесь, на ничейном холме, где иногда пасутся коровы, ее тревожат чьи-то шаги. Идут двое: мужчина и девочка лет пяти. Оба одеты бедно, в бесцветные рубахи. У взрослого, кажется, и кожа сливается с тканью. Он погрузился в думы и еле слышно что-то бормочет. Грубой лапищей он сжимает ручонку дочери, и малышке волей-неволей приходится за ним поспевать.

Нехоженая тропка бежит куда-то вперед, к темной гребенке леса. До нее еще далеко. Девчушкины глазенки — огромные, любопытные — блестят малахитом. Она озирается по сторонам, смотрит поверх трав на запад — там тонет багряное солнце. Раздвинуть бы стебли, потрогать бы яркий шарик! Горячим он окажется или холодным?… Отец тянет за собой и не дает как следует подумать. На лицо его легла тень — девочке немного страшно. Она редко бывает вдали от дома, среди безлюдных холмов.

Но беспокойство развеивается в вечернем воздухе, и с каждым вдохом ей все больше хочется жить.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
метки: за границей
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: В.В. Пукин

В марте 2003 года я проводил оценку имущества одного из ликвидируемых на территории Нижнетагильского металлургического комбината частного предприятия. Предприятие это, ООО «Тагилавторемонт», занималось ремонтом грузового и специального автотранспорта, на своём балансе имело кучу основных средств, в том числе, недвижимость и транспортные единицы самого различного назначения. Вот как раз, для оценки технического состояния последних, я и пригласил в помощь опытнейшего автомеханика Сергея Ивановича. Мужик со всех сторон положительный: непьющий, ответственный, а главное, грамотный технарь до мозга костей. По возрасту тогда ему было, где-то полтинник с небольшим хвостиком.

По согласованию с заказчиком день осмотра объекта назначили на выходные (мне так было удобнее — не бросая основной работы, приезжать из другого города). Да и на заводе толкотни поменьше.
Имущество предприятия, подлежащее оценке, находилось на территории НТМК, примерно, в минутах сорока пешим ходом от проходной «Комсомольская» (на частном автомобиле в то время, в отличие от бесшабашных «девяностых», через проходную уже не пропускали просто так).
Но можно было не вилять вокруг цехов на улице, а пройти до места по старому заводскому тоннелю напрямки. Это сокращало время в пути вдвое. Главное, не проскочить нужный выход на свет божий. А непривычному человеку заплутать в этом тоннеле — раз плюнуть. Старый тоннель представлял из себя узкий проход с некрашеными стенами, глубокими лужами на полу, погружённый в вечный полумрак. То ли из-за очередного экономического кризиса, то ли из-за безалаберности обслуги, но тусклые лампочки мерцали друг от друга на расстоянии метров пятидесяти, а иногда и больше. Местами вообще лучше было идти с фонарём (или для соответствия атмосфере — с факелом).



Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Первоисточник: mrakopedia.org

Автор: Josef K.

Впервые я увидел океан, когда мне было девятнадцать, и если я его еще раз увижу, то это будет нескоро. Тогда я был мальчишкой, только что сошедшим с поезда, который привез меня из Амарилло в Сан-Диего. Один вид всей этой воды и слепой разрушительной силы волн бросал меня в трепет. Нет, я и раньше видел водоемы, в том числе и довольно-таки большие озера, но с этим ничто не могло сравниться. Я, наверно, не смогу описать свое первое впечатление, да и нельзя сказать, что я этого хочу.

Вы можете представить себе, что я чувствовал, когда через несколько недель мне дали винтовку и посадили на борт. Перестав блевать, я подумал, что, может быть, и не убью себя. Умереть среди этих хаотичных волн, так и не увидев землю... Тогда мне казалось, что война — это не так уж плохо по сравнению с этим. В молодости бываешь таким дураком.

Как же я был рад, когда увидел остров с его твердыми берегами! Посреди ночи нас посадили в лодку с винтовками и рюкзаками. При этом, правда, не сказали ни слова. Мы безропотно исполнили приказ. На палубе лейтенант дал нашему взводу краткую информацию: этот остров был потерян. Именно так он и сказал. Вышло так, что этот маленький клочок земли, который только недавно открыли и еще не нанесли на карты, мог сыграть важную роль в войне на тихоокеанском фронте. Маловероятно, сказал он, чтобы японцы могли его захватить, так как он слишком далек от их границ. Однако во время недавнего полета на центральном плато острова засекли нечто, напоминающее летное поле.

В середине ночи мы вышли на берег. Не буду врать, я чуть не обосрался от страха. Не знаю, чего я ожидал, но явно не того, с чем мы столкнулись. Это была густая, тяжелая тишина. Если не считать шума волн и ветра, на острове не было слышно ни звука — ни птиц, ни насекомых. Только мертвая тишина.


Пройдя еще сто ярдов в пугающее спокойствие джунглей, мы остановились на небольшой поляне, чтобы дождаться офицеров. Те, очевидно, тоже были напуганы. Я был не слишком сообразителен, но я точно знал, что что-то было не так. Казалось, будто весь остров был мертв. Я помню, что чуял только запах моря, хотя на деревьях висели красные цветы.

На том плато не было никакого летного поля. Я не могу сказать, чтó это было, потому что никогда в жизни ничего подобного не видел. Это было похоже на ацтекскую пирамиду, только перевернутую вверх дном, так что ее гигантские ступени вели вниз, под землю. Думаю, это описание вряд ли сможет передать всю потусторонность того строения.

В нем не было ни намека на блоки или кирпичи, из которого оно было построено. По-видимому, пирамида была целиком вырезана из гигантского черного камня, после чего ей придали четкую геометрическую форму. На ощупь она была гладкой как обсидиан, но при этом не отражала свет. Она поглощала даже сияние луны, поэтому было невозможно понять, как глубоко под землю она уходила. Нельзя было сосредоточиться ни на одной из её деталей. Это была одна сплошная чернота.

Нашему взводу выпала честь исследовать нижние уровни, и мы спустились по ступеням, пока остальная рота окружала плато. После того, как первый человек, коснувшийся края ступени, порезал себе руку аж до кости, мы стали шагать как можно медленнее и осторожнее.

Спускаясь по ступеням, мы увидели несколько небольших каменных комнат. Это были пустые каменные кубы с одним отверстием в потолке. Не было никаких дверей, а чтобы залезть в отверстия, надо было хвататься за те острые как бритва черные края.

Мы спускались с этажа на этаж, освещая комнаты фонарями. В них ничего не было, кроме все тех же безликих черных стен. Ни пыли, ни листьев, ни прочего мусора из джунглей, все здание было безукоризненно чистым, как будто его только что построили. Такого просто не могло быть; оно казалось мне невероятно древним, хотя никаких причин так думать не было.

Спустившись на нижнюю ступень пирамиды, мы увидели, что дальше ничего не было, кроме темноты, которая поглощала свет наших фонарей. Мы сбросили вниз пуговицу, а потом и гильзу. Мы долго ждали в загробной тишине, но ни одного звука не последовало. Никто не сказал ни слова, и мы отвернулись от зияющей бездны и продолжили осмотр нижнего кольца пирамиды.

Мы ни за что бы не нашли почти невидимый в густой темноте труп, если бы в свете наших фонарей не отразился длинный кровавый след. Он и привел нас к телу. Мертвец съежился, обхватив руками колени и прижав к ним свое лицо. Он был сильно изрезан, его одежда практически превратилась в лохмотья, сквозь которые были видны бледная кожа, а местами и окровавленные кости. На нем, возможно, была японская военная форма, но она была так изорвана, что этого нельзя было сразу понять. У нас было несколько секунд на то, чтобы его разглядеть, прежде чем раздались выстрелы.

Они прозвучали как жужжание насекомых в джунглях, после чего их почти мгновенно поглотила тишина. К тому времени, как мы поднялись наверх, остальной роты не было. На земле валялись стреляные гильзы, воздух был горячим от пороха, но людей нигде не было. Деревья были мертвенно тихими, и не осталось ни следа пятидесяти человек, которые прибыли с нами на остров. Я почувствовал, как к моему горлу поднималась желчь, меня начала охватывать паника. С одной стороны, была зияющая дыра с острыми краями, с другой, бушевал океан. У меня в ушах звенела тишина, и я с трудом удерживал себя в руках.

Они были в джунглях, поджидали нас. Они вышли из-за деревьев неслышно, как мотыльки, просто проскользнули в поле зрения.

Я могу попытаться рассказать вам то, что я видел. Скорее всего ты подумаешь то же самое, что и армейский врач, и еще дюжина офицеров. Что я — тупой вахлак*, ставший жертвой солнечного удара и травмы. Что я сошел с ума.

Ты меня знаешь. Ты знаешь, что я не сумасшедший. Я ясно помню каждую секунду той ночи.

На первой твари, которую я увидел, была надета кожа японского солдата, потемневшая и растянутая от разложения. Голова свисала с плеч, язык раздулся, а глаза были затуманены. Я видел рваные раны в усохшей плоти. Из каждой дыры зияла чернота — темнее, чем стены того здания. Эта темнота напоминала яростную тучу.

Тварь шагала медленно, у нее трещала шея, а голова закатывалась назад. Я крепко сжимал в руках винтовку, но был не в силах выстрелить. Я только и мог, что смотреть на приближавшийся к нам кошмар, почему-то напоминавший марионеток моей матери.

Рядом со мной раздался выстрел, и я увидел еще дюжину чудовищ, медленно наступавших на нас. Среди них было еще несколько раздутых и гниющих трупов, но большинство из них носили ту же форму, что и мы. Их тела были бледные, свежие и залитые кровью. В воздухе пронеслось еще несколько пуль. Я видел, как они попали в мерзких тварей, но их это даже не замедлило. Я увидел остекленевшие глаза сержанта, голова которого вяло свисала с плеч. Я увидел огромную рваную рану в его спине и вгоняющую в дрожь темноту, которая поселилась в его теле. Он, словно безжалостный хищник, бросился на стоявшего рядом со мной солдата. Все остальные начали падать на землю в бесшумной пляске кинетической энергии и нечетких движений.

Когда я учился в школе, я участвовал в команде по бегу. Мне не нужно было приглашение, я просто побежал. Я бежал вслепую сквозь джунгли, натыкаясь на стволы деревьев. Я бежал, пока не увидел океан, и он вновь вогнал меня в ужас. Я не помню, как я решился плыть. Помню только то, что когда я обернулся в сторону джунглей и увидел, что ко мне на четвереньках несется одна из окровавленных тварей, у меня сами собой вытянулись руки. Я бросился в океан.

И по сей день одна мысль об океане бросает меня в холодный пот. Однако в ту ночь я позволил приливу унести меня в море. Волны несли меня, и я чувствовал облегчение от того, что сбежал от невозможного монолита и ужасов тихого острова.

Я так и не попал на войну. Как только я поправился, меня отправили домой.

Когда я думал, что мне никто не поверил, это было даже хорошо. Я смог убедить себя, что ничего этого не случилось, и все, что я видел, было плодом моего воображения. Но когда я стал старше, я понял, что нет смысла лгать, тем более самому себе. Я знаю, что я видел.

Впрочем, кто-то мне все-таки поверил. Я видел карты испытаний водородной бомбы в Тихом Океане.

———————
*Вахлак — пренебр., бранн. — неуклюжий, грубый, необразованный мужчина; мужлан, дубина.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: В.В. Пукин

Я — любитель холодного оружия. В моих руках побывало очень много интересных, различного размера и назначения, ножей (именно этот вид холодного оружия мне по сердцу). Но я не держал их на полочке под стеклом, как коллекционер. Нож создан для дела, не для любования. А то, что нынче выставлено в музеях или магазинах на всеобщее обозрение, честно признаюсь, не всегда даже глаз радует.

Здесь хочу рассказать историю одного ножа, который появился у меня с четверть века назад. Ножичек небольшой, сантиметров двадцать — двадцать пять с рукояткой. Но в умелых руках и этакий малыш дел может наворочать — мама, не горюй!

Когда я первый раз взял его в руки, сразу почувствовал — мой. Он лишь лёг в ладонь — сразу слился с ней в одно целое. Удобная эбонитовая рукоятка, казалось, даже излучает тепло, как живое существо. А клинок был особой формы. Тыльная сторона прямая, режущая часть скошенная под ровным углом к острию. Держа в руках этот ножик, невольно чувствовалось непреодолимое желание тут же пустить его в дело. В доброе, разумеется!

До меня хозяина у ножа не было. А сделал его один умелец-сиделец с зоны особого режима. Причём, вскоре после того, как я получил этот ножик, умелец кончил очень плохо. Если в двух словах, не вдаваясь в подробности: рубанул топором по темечку сотрудницу администрации колонии, а сам следом удавился (или удавили) на проводе, тут же в коридоре АБК (он был на хорошем счету и подвизался кем-то вроде дневального в администрации). Женщина, с трудом, но выжила. Правда, стала психически и физически неполноценным инвалидом…

Со своим ножичком я практически не расставался. На верхней повседневной одежде нашил скрытых кожаных карманчиков под него. Удобно же, когда такая вещица всегда под рукой! То карандаш заточить, то картошку почистить…

Нож мне достался острющий, как бритва. И сам я его постоянно в форме поддерживал. Да он и не тупился почти. Не знаю, что за сталь такая, но консервные банки, словно бумажные, вскрывал, без всяких усилий.

Вот только эта острота мне частенько выходила боком. Постоянно ранился об его лезвие. В первые годы кровушкой попоил малыша на славу! Потом, конечно, наученный опытом, осторожнее стал с ножом обращаться. А вот другие бедолаги, когда им по каким-либо надобностям ножичек попадал в руки, резались и кололись по полной программе. Все домочадцы, а также большинство близких родственников и товарищей, хватанули лиха от безобидного с виду малыша. Причём, со временем стала прослеживаться странная закономерность. Каждый очередной травмированный страдал больше предыдущего. Так, если тётке он, самопроизвольно свалившись со стола в саду, «всего лишь» вонзился в ногу, то позже, старому приятелю Владику чуть все пальцы на руке не скосил, когда тот сдуру за лезвие его зачем-то ухватил. Да и мне самому потом не хило досталось. Хотя тоже по собственной же халатности. Во время работы над строительством сарая в саду машинально сунул нож в правый карман рабочей куртки, а потом, забыв про него, присел на корточки. Тут-то он и впился своим ненасытным остриём мне в бочину! Глубоко, но, слава Богу, ливер вроде не задел. Хотя заживало долго.

Была ещё интересная особенность у странного ножика. Если я его раскручивал на какой-нибудь столешнице, как волчок (центр тяжести ножа был точно посередине, вертелся хорошо), то когда он замирал, остриё лезвия всегда было направлено в мою сторону. Хоть закрутись, по-другому не получалось! Когда рядом подсаживался кто-то ещё, то и в его сторону мог остановиться, но никогда в пустоту.

С этим ножичком я и таскался везде — что на охоту, что на рыбалку, что по грибы… В дальнюю дорогу тем более брал с собой. И вот раз отправился в Кисловодск, отдохнуть в ведомственном ментовском санатории. На поезде. Во время поездки парни из другого купе попросили нож колбаску порезать. Дал, конечно. А они, как в воду канули! Через полдня справился у проводницы. «Так, говорит, сошли касатики, уже пару станций как…»
Вот досада! Проворонил такой нож! Ну, народ пошёл лихой!...

Ладно, хоть и было очень жаль потерянную вещичку, но чего ж тут поделаешь. Забыли, дальше едем.

На следующий день (а ехать, по-моему, суток трое пришлось) в вагоне посреди тишины и спокойствия, нарушаемых лишь стуком железных колёс, вдруг труба-гроза! Проводницы забегали, потом начальник поезда с каким-то мужиком прискакал. Все толкутся у одного из купе в нашем вагоне. Подошли тоже, смотрим. А там дядечка кровью обливается. Располовинил себе кисть руки между большим и указательным пальцем сантиметра на три в глубину! С помощью вагонной аптечки кровь остановить никак не могут.

Тут я случайно бросил взгляд на столик в купе — ба! Вот он мой, родименький! Лежит и не жужжит! Как говорится, сделал дело…

Оказывается, ножик не парни унесли, а этот мужичок решил прикарманить. Классная же вещица, в хозяйстве пригодится. Вот и пригодилась!

В общем, опять мы с ножичком вместе путешествуем!

За три недели в санатории ничего сверхъестественного не произошло. Да там таковский предмет почти без надобности. Консервы открывать не надо, сараи строить тоже…

Обратно домой ехал я ещё веселее. В купе, кроме меня, заселились дедок лет шестидесяти и двое бойцов-контрактников, ехавших из командировки в горячей точке. С одинаковыми короткими чубчиками на стриженных буйных головушках.

Едва поезд стартанул в северном направлении, к солдату́шкам подвалили их коллеги из других купе. Естественно, не с пустыми руками. И началась веселуха. Мы с дедком в самом начале угостились парой рюмашек, надеясь, что на том гулянка и закончится. Но не тут-то было!

Ребятки вошли в раж и на каждой большой станции на место опорожненных литровок с водярой ставились новые. Дед смотрел на эту вакханалию и бормотал: «Мне, итить, воды столько не выпить, сколь они сорокоградусной хлещут!»

Если честно, такая обстановочка на третьи сутки порядком стала напрягать. И я больше времени проводил не в своём купе, а у соседей, в картишки играючи. Или в вагоне-ресторане просиживал за куриной ножкой перед телевизором.

И вот, вернувшись в очередной раз в свой вагон, застаю такую картину…

Крик, суматоха, бойцы пьяные толпятся у нашего купе вперемешку с пассажирами и проводниками. Подхожу ближе, гляжу — чьи-то ноги на полу из дверей торчат. Не шеволются. Дедок тут откуда-то вынырнул, передаёт последние сводки новостей:

— Ребятушки-то до того упились, что меж собой начали разборки! И дошло, вишь, до смертоубийства! Один другого ножиком в бок пырнул, а может, и не раз!.. Сам в своём купе заперся. А этот, резаный который, вон у нас лежит, весь в кровище. Не знаем, живой ли?..

Короче, на очередной станции — скорая, милиция, опросы, протоколы... Ножичек окровавленный из-под лавки достали… Вы уже догадались, какой.

Я, конечно, не стал претендовать на собственность. Тем более, его всё равно в качестве вещдока изъяли…

Несмотря на столь кровавую историю ножа, иногда жалею о нём. А ощущение его тёплой эбонитовой рукоятки в руке до сих пор не покидает. Всё-таки мистика — это неотъемлемая часть холодного оружия, что бы ни говорили невежды или люди, далёкие от данной темы. Недаром в старину самую лучшую для клинков сталь — булат, ещё в процессе ковки питали живой человеческой кровью. Видно, и для того тоже, чтобы в последующем она ещё больше этой кровушки попила…

Вот так и закончилась история с ножичком-кровопийцей. Для меня, по крайней мере.
Парнишку порезанного, кстати, ещё живого скорая увозила. Надеюсь, молодой организм всё же справился с серьёзным ранением.

11.11.2016
метки: предметы
Первоисточник: pikabu.ru

Живу в 16-этажном доме. Дом точечный. Планировка довольно хитрая (это важно).

Есть 2 лифта — грузовой и пассажирский.

Есть пожарная лестница. Без окон, и на каждом этаже к ней ведет отдельная дверь.

На каждом этаже есть общий балкон. К нему ведет дверь со стеклом (правда на некоторых этажах вместо стекла фанера).

В общем, как-то раз у меня посреди рабочей недели случился выходной. Как следует выспался. Когда проснулся, понял, что в доме вырубили электричество. Телефон, как на зло — разряжен. Ни свечей, ни фонарика. По холостяцкому распорядку еды, не требующей термообработки, и то в запасах не было. Встал вопрос похода в магазин — за хлебом, сыром и, хотя бы, лимонадом.

Оделся, вышел из квартиры. На этаже единственный свет — тот, что через стекло балконной двери пробивается. Лифты стоят. На пожарной лестнице тьма кромешная. Что открыты глаза, что закрыты — однофигственно.

Стал медленно спускаться. Каждые два этажа решил выходить на лестничную площадку, где хоть немного света есть. Просто, чтобы ориентацию в пространстве не терять.

И вот стою я на восьмом этаже. И тут тихонько так скрипит дверь с лестницы. И на площадке оказывается парень. Видимость не сильно хорошая, даже какого цвета джинсы на нем было не разобрать. Был он в кофте с капюшоном.

Я из-за прогулки по темной лестнице был слегка на нервах. Появление второго человека по идее должно было меня подбодрить. А я вместо этого занервничал еще сильнее. Потому что задался вопросом — а как это он так тихо шел по лестнице? Слышимость там очень хорошая. Я, когда спускался, шел очень медленно, но и то мои шаги было слышно на 2-3 этажа.

Был еще вариант, что все это время человек просто стоял на лестнице. В кромешной темноте. Один.

Пока я размышлял, человек в капюшоне начал идти ко мне. Походка у него была медленная и неуклюжая. Он переваливался с ноги на ногу. Сделав несколько шагов, он заговорил:

— Я тут живу а ты тоже тут живешь я тут живу а ты тоже тут живешь. — Именно так, без пауз и интонаций. У него был странный скрипучий голос. Он дошел до полосы слабенького света с балкона, и я, наконец, увидел под капюшоном его лицо.

Сначала я подумал, что на нем очень старая и грязная фарфоровая маска. Потом подумал, что это все-таки не маска, просто человек чем-то болен или пострадал при пожаре.

Под капюшоном было круглое лицо с темно-желтой кожей. Губы были растянуты в улыбке. Когда он говорил, губы не шевелились, не размыкались. Оставались улыбающимися. А глаза…

Глаз не было. Вместо них были два глубоких темно-красных провала.

Меня будто окатило ледяной водой. «Он только притворяется человеком. Беги», — пронеслось в голове.

Я побежал. Так быстро я не бегал никогда в жизни. При этом какая-то часть моего сознания оставалась предельно собранной и спокойной. Именно эта часть в первые секунды моего забега посоветовала обогнуть существо, изображавшее человека. Она же управляла моей рукой, и хваталась ей за перила. Она же считала ступеньки и командовала, когда поворачивать.

Мой топот грохотал на всю лестницу. Я был в панике, и мне казалось, что оно гонится за мной и вот-вот схватит, чтобы я навсегда остался в этой темноте.

На улице я минут десять стоял и просто дышал, радуясь свету и тому, что вокруг люди.

Домой я не возвращался до тех пор, пока не убедился, что во всем здании снова горит свет и лифты работают.

Но чувство спокойствия ко мне не так и вернулось. Дело в том, что после той истории один мой знакомый сосед с восьмого не узнал меня при встрече. Он все время улыбается, и его походка стала странно неуклюжей.

А еще иногда по ночам мне иногда кажется, что я слышу чей-то очень слабый и далекий крик. Откуда-то с лестницы.
Первоисточник: samlib.ru

Автор: Лисицкий Валерий Борисович

Всё, что когда-либо происходило с нами, так или иначе влияет на нашу жизнь. Каждая постыдная история рано или поздно всплывает, как покойник на поверхность лесного пруда, и словно кричит: «Эй, я тут! Я никуда не пропала!». Каждый наш потаённый страх рано или поздно становится поводом отказаться от чего-то значимого, каждый мелкий грешок становится оружием в руках наших врагов. И каждый наш детский кошмар перерождается в монстров, спящих где-то глубоко внутри черепных коробок, терпеливо ожидающих своего часа.

Саша боялся темноты.

Этот страх, свойственный многим людям, посеяли в его душе рассказанные бабушкой страшные истории и неожиданные отключения света во всём районе. Когда старая квартира, в которой он часто гостил, внезапно погружалась во тьму, бабуля доставала откуда-то из пахнущих нафталином шкафов церковные свечи и принималась ходить по комнатам, скрипя половицами и шепча молитвы. Современная цивилизация рушилась, не выдержав напора живших в душе старой женщины деревенских суеверий. И он, Саша, оставался один на один с первобытными инстинктами, которые буквально сходили с ума, убеждая его, что там, где ничего не видно — обязательно таится опасность. Потом, когда он подрос, были долгие часы общения с психологом, даже гипноз и специальные упражнения. Это помогало, он вроде бы начал верить, что смог преодолеть необъяснимый ужас перед неизвестностью тёмных углов. Но ошибался.

В принципе, психолог предупреждала его о подобном. Фобии иногда возвращаются, чаще всего — в самый неудобный момент. Он понимал это, был к этому готов, но такой нелепости, как ситуация, в которую он попал, Саша ожидать не мог никак.

Не было никаких предзнаменований, неприятного чувства в животе, беспокойства или иных симптомов. Самый обычный вечер самого обычного рабочего дня. Он просто устало брёл через погружавшийся в ранние осенние сумерки парк, неторопливо перебираясь от одного очерченного фонарём круга света до другого. Это было даже забавно. Как будто плывёшь по океану мрака от одного светлого островка до другого.

А потом один из фонарей, под который Саша только собирался отправиться, мигнул и погас. И всё вернулось.

Он замер посреди светлого пятнышка, как назло, расположенного довольно далеко от предыдущего, и понял, что не в состоянии сделать очередной шаг через границу света и тьмы. Сердце учащённо забилось, на глаза навернулись слёзы, а ноги налились свинцовой тяжестью. Дальше идти было нельзя. Вся память, весь опыт, накопленный поколениями, живущими в полном опасностей мире, вопил об этом, парализуя мужчину и оставляя только одно желание: забиться в какой-нибудь укромный уголок и сидеть как можно тише, дожидаясь рассвета.

Но прятаться было негде. Саша с подозрением покосился на фонарь, под которым стоял. Тот весело подмигивал, заставляя мелкие снежинки, предвестницы лютых заморозков, искриться, словно лампочки на гирлянде. Но доверять ему было нельзя. Свет — чертовски непостоянная материя. Сейчас есть, а в следующий миг уже пропал, растёкся разноцветными кругами перед глазами.

Для начала Саша решил мыслить логически. Он взрослый мужик, ему уже двадцать восемь лет. У него классная, приносящая доход и радость одновременно, работа, хорошие отношения с начальством, коллегами, да и вообще со всеми. Он — душа любой компании и желанный гость на каждой вечеринке. Разве может такой человек, уверенный в себе, целеустремлённый и умный, бояться темноты? Конечно же, нет!

Покачав головой, как это делают те, кто подумал о чём-то глупом и стремятся поскорее избавиться от нелепой мысли, молодой мужчина повёл плечами и небрежной походкой пошёл к краю освещённого пространства.

И замер, подняв ногу.

«Если рука или нога вниз свесятся — уволочёт тебя под кровать и съест!» — прозвучал в сашиной голове скрипучий бабкин голос, и он торопливо отпрыгнул подальше от размытой кромки, на которой встречались свет и тьма. Кто ещё уволочёт?! Разозлившись на самого себя, мужчина пнул небольшой снежный барханчик, который намело под ногами.

Подкроватный монстр. Тот, кто глухой ночью шуршит и вздыхает, тот, кто только и ждёт, как ухватить свою жертву за ногу или руку, безвольно свесившуюся из-под одеяла. Бабушка никогда такими словами не пользовалась, но сам Саша называл его именно так. Подкроватный монстр. Глупый детский термин, чтобы ни в коем случае не давать имени тому, кто таится в неосвещённых углах.

Саша снова потряс головой, но мыслительный процесс уже пошёл.

Он, Саша, рос, проживал свою жизнь, врастая из своих детских страхов, как змея из кожи. Неужели чудовище, каждую ночь ждущее, когда с высокой кровати повиснет детская рука или нога, не росло? Неужели оно, так пугавшее его в детстве, до сих пор бегает по старой квартире, стуча маленькими коготками по рассохшемуся, вздыбившемуся волнами паркету, и шепчет кому-то на ухо, сладко причмокивая от возбуждения: «Свесь ножку... Свесь...»?

Саша сильно наклонился, почти достав кончиком носа до коленей, и обхватил голову руками. Как будто свернулся калачиком, это всегда помогало. Постояв в такой позе, пока в ушах не зашумело, он распрямился. Перед глазами засверкали разноцветные пятна. Зато отступил парализующий ужас, позволяя оценить ситуацию более-менее трезво.

Просто тёмный парк. Просто погас фонарь. Ничего страшного, такое случается довольно часто. Нужно всего лишь пройти очередной участок без света, который чуть длиннее предыдущих. Вот и всё. Ничего такого, с чем не справился бы сильный, молодой, здравомыслящий мужчина. Саша вообразил, как смотрели бы на него коллеги и подчинённые, если бы узнали, что он так позорно застрял посреди пятна желтушного света в вечернем парке.

Решительно одёрнув пальто, он выпрямился и на негнущихся ногах направился во мрак, как в рукопашную атаку. Никаких подкроватных монстров не бывает! Умирают они, когда дети вырастают!

Дыхание слегка перехватило, когда Саша решительно переступил зыбкую границу, но в остальном всё было в порядке. Он стоял на припорошённом ранним снегом асфальте, за его спиной равнодушно сияла примитивная лампа, закреплённая на бетонном столбе, а впереди расстилался серый, лишённый красок сумрак. Не такая уж она и густая, эта вечерняя парковая темень. Примерно так же всё выглядит летом сразу после заката, разве осенью гораздо холоднее.

Только тень была чернильной кляксой. Его собственная тень.

Саша с опаской покосился на пятно, прилепившееся к подошвам его ботинок. Льющийся сзади свет чётко очерчивал его силуэт на земле. В этом силуэте не блестел снег, не было видно кирпичиков брусчатки. Словно вся темнота, в которой могли прятаться чудовища, сжалась в одном этом месте, притаилась там, в контурах его собственного тела. Словно он неосмотрительно и глупо свесил ногу с кровати, только в иных масштабах. Мужчина остановился, закусив губу. Напряжение росло, электризуя воздух вокруг.

Тень дёрнулась, на мгновение изменив очертания. Будто рябь прошла по экрану телевизора, исказив мельтешащие на экране фигуры. Мужчина даже не понял, как снова оказался под фонарём. Вместо трёх или четырёх шагов он, кажется, совершил один большой прыжок, инстинктивно рванувшись обратно в безопасное место. Сердце бешено заколотилось, дыхание стало тяжёлым. Пот, не смотря на холодный ветер, заструился по его лицу, искажённому гримасой ужаса.

Саша неожиданно вспомнил бабушкино лицо, посмертную маску, которую он увидел, когда подошёл к гробу для прощания. Он так и не смог тогда поцеловать её в лоб, с ним случилась истерика. Он выл и рыдал, а его крики гулким эхом отдавались под сводами храма, древнего и безучастного к сиюминутным людским скорбям и радостям. Мама подумала, что он просто перенервничал, но на самом деле его напугало лицо лежащей в деревянном ящике старухи. Она уже не была похожа на странноватую и суеверную, но такую милую и любимую бабулю, которая всегда ждала приезда родственников, готовя яблочные пироги на огромных металлических сковородах. Это была побитая жизнью и вымотанная борьбой женщина. В последние годы жизни внуков к ней уже не отпускали — родителям надоели истерики, которыми дети страдали каждую ночь в старой квартире, углы которой были полны теней и пыльных кроликов. Наверное, говорить, что она жила одна, неправильно. Она жила один на один. С тем, кто в конце концов напугал её достаточно, чтобы старое сердце не выдержало, а на прорезанном глубокими морщинами лице навсегда отпечатался животный страх.

Неизвестно, сколько Александр так простоял, дрожа от нахлынувших воспоминаний и непроизвольным движением вытирая рукавами катящиеся по щекам слёзы.

Вокруг стало темнее. День, и без того короткий, закончился. Закат, едва видимый сквозь снегопад, догорел где-то за ближайшими домами. Обычно в это время Саша уже приходил домой, включал свет во всех комнатах и устраивался на диване, чтобы под плотный ужин посмотреть несколько серий любимого сериала. Или на том же диване устраивался вместе с Леной, если та могла остаться на ночь. А сегодня он встречал ночь в плену у тьмы, внезапно обрётшей злую волю.

Кроме того, было холодно. Осень выдалась морозной и снежной, в пустом парке завывал пронизывающий ветер, заметно усилившийся после захода солнца, а Саша был одет совсем не по погоде. Шапка осталась дома, а лёгкое пальто, которое уже следовало сменить на что-нибудь более тёплое, почти не грело. Пальцы на руках начали деревенеть.

Потоптавшись в центре своего эфемерного убежища, он беспомощно огляделся по сторонам. Ни одного прохожего не было видно ни с одной стороны, что было совсем не удивительно: кто сунется в парк в такую погоду? Только он, любитель коротких дорог. Надежда прицепиться за кем-нибудь и благополучно преодолеть неосвещённое пространство растаяла. А на голове между тем уже образовалась плотная корка из снега, наметённого ветром и слегка подтаявшего на волосах. Саша попытался сбросить снег, но получилось только хуже: снежинки начали таять от прикосновений, шевелюра моментально промокла, и ледяные струйки воды потекли за воротник.

Внезапно Саше остро захотелось позвонить кому-нибудь, желательно Вовке — старому приятелю, живущему в соседней квартире. Объяснить всё. Тот в курсе всех страхов, связанных с темнотой и подкроватным монстром. Вовка вообще мировой парень, всегда таким был. С самого детства ему можно было доверить что угодно, любую тайну. Он поймёт, придёт на выручку, как когда-то давно приходил папа, лучом фонарика, как волшебным мечом, кромсая тьму в углах.

Но...

Но даже Вовка будет смеяться. Не в открытую, а про себя. Будет смотреть с сочувствием. С жалостью. А прощаясь, вздохнёт тяжело и измученно, хоть и по-доброму.

Саша сплюнул на снег и засунул вынутый было из кармана телефон на место. Нет, так не пойдёт. У него же есть гордость, в конце концов. Он же посещал психолога. Ему помогли.

— Не бывает никаких чудовищ! — громко возвестил мужчина, обращаясь к ночному небу, ветру и чёрным теням кустарника.

«И именно поэтому тебе надо ему об этом рассказать!» — мерзко хохотнул визгливый голосок в сашиной голове.

Мужчина поёжился на ледяном ветру и поглубже засунул руки в карманы. Волосы уже смёрзлись в ледяные сосульки, казалось, ещё немного — и их можно будет отламывать, просто чуть сжав пальцами.

«Если, конечно, пальцы ещё будут тебя слушаться...»

Заскулив от отчаяния, Саша принялся торопливо рыться в карманах, пытаясь отыскать сигареты и зажигалку, но вспомнил, что бросил курить полгода назад. Курение помогало побороть страх темноты, огонёк сигареты превращался в ярко пылающий факел, изгоняющий призраков и монстров. Но психолог убедила его, что это крайне опасно для здоровья. И для психического в том числе. Курение в такой форме — ещё один способ потакать своим детским фобиям.

— Много ты понимаешь, старая мразь... — прошипел он сквозь стиснутые зубы.

Много она понимает. Ей не приходится спать при свете. Ей не приходится вслушиваться в ночные звуки, раздающиеся в пустой квартире, боясь услышать знакомое из детства цоканье когтей по полу. В конце концов, ей наверняка не доводилось застревать посреди ночного парка один на один со своими кошмарами!

Снегопад усиливался, сокращая и без того плохую видимость практически до нулевой. Пальцы на обутых в лёгкие кожаные туфли ногах уже перестали ныть, превратившись в ничего не чувствующие ледышки. Необходимо было что-то делать, причём срочно!

Дёрнув руками, чтобы сбить прилипший к пальто снег, Саша торопливо зашагал в темноту. Это было похоже на то, как в детстве он решался выйти в тёмный коридор, когда переполненный мочевой пузырь выгонял из кровати. Три шага — и он у выключателя. Раз, два, три, щелчок! И яркое, благословенное сияние древней лампы накаливания взрывает темноту, словно световая бомба. Глаза слезятся, видно только желтовато-белое сверкание, но зато приходит уверенность в том, что опасность миновала, что всё уже позади... Тут, конечно, придётся пройти подальше.

Внутренне содрогаясь, готовясь к чему-то страшному, сродни внезапному удару в лицо, он пересёк границу и замер, прислушиваясь к своим ощущениям и вглядываясь в окружающие предметы. Всё было нормально. Картина мира не пошла мелкой рябью, современная цивилизация выдержала и устояла. Чудовище не выскочило из темноты. Чудовища в этой темноте вообще не было. Тень осталась просто тенью: его, родной, Сашиной. С которой его в детстве учил играть отец, показывая силуэты животных на стене. Это зайчик, это слон, это голубь...

«Это монстр, который живёт под кроватью...» — глумливо подсказал внутренний голос.

— Никто не живёт под кроватью! — громко возразил Саша. — И темноты боятся только малыши!

Заученная с детства мантра сработала. Темнота — это просто отсутствие света. Это не прибежище для неведомых опасностей.

— А чудовищ вообще не существует! — торжествующе заключил Саша и твёрдым шагом направился туда, где за непривычно большим разрывом уже виднелся следующий фонарь, уютный усечённый конус света, ярко разукрашенный вертящимися на ветру снежинками.

Ноги стали отогреваться движением, кровь снова начала поступать к пальцам, и их закололо. Мужчина поморщился, но сразу же заулыбался. Сам виноват, балда, никто не заставлял тут куковать на морозе! И чего он перепугался? Права всё же была психолог: фобии — очень сложная проблема, которая может вернуться в любой момент. Нужно просто быть готовым к этому. Саше стало даже немного стыдно за то, что он обозвал эту женщину старой мразью. Пусть даже и мысленно, делать этого всё равно не стоило. А вот рассказать ей об этом происшествии стоит однозначно. Наверняка она сможет как-нибудь объяснить произошедшее.

Проходя под так не вовремя погасшим фонарём, Саша расхрабрился настолько, что даже задрал вверх голову, чтобы рассмотреть виновника своего состояния. Ничего необычного. Фонарь как фонарь. Лампочка, плафон из жести. Просто осветительный прибор, отслуживший свой срок. Саше даже захотелось смеяться. Как приятно вернуться во взрослый мир, прочный и устойчивый, из жалкого и пыльного мирка детский страхов и фантазий! А как ярко ему вспомнилось то, что давно бы уже пора запереть в самых дальних уголках разума! Ночные шорохи, суеверная бабушка, пыльные кролики, лениво перекатывающиеся по покорёженному паркету, запах мёда и ладана от тоненьких жёлтых свечей...

Второй фонарь погас, когда Саше оставалось пройти до него всего несколько шагов. Громко, с хлопком, выплюнув оранжевые искры. А затем — ещё один. Сразу же, почти без паузы. Свет, спасительный свет отдалился от него. Вспышки ослепили его, заставив вскрикнуть и присесть, инстинктивно метнувшись в сторону. Темнота, в безопасности которой он только что уверился, перешла в наступление.

— Да что же это такое... — жалко прошептал мужчина.

И погас ещё один фонарь. Вой ветра заглушил громкий хлопок, а искры умерли сразу же, не успев даже отпечататься на сетчатке. Съёжившись, Саша развернулся на каблуках и направился обратно, туда, откуда пришёл, в спасительный круг света. Нездорового, желтушного, но всё же — света.

И свет предал его. Лампа, совсем недавно дарившая ему укрытие, несколько раз мигнула на прощание и лопнула, оставив на память красно-фиолетовые разводы перед глазами.

— Мама, нет, нет, пожалуйста... — зашептал Саша, кусая пальцы левой руки и изо всех сил стараясь справиться с паникой. — Это просто перепады напряжения, неполадки на подстанции, чья-то шутка, розыгрыш на первое апреля среди осени...

Мужчина всё искал и искал оправдания тому, что происходило вокруг него. Он держался даже тогда, когда все оставшиеся фонари в парке выключились разом, погружая аллеи в густую непроглядную тьму. Саша разразился криками только тогда, когда сквозь завывания ветра до него долетел голос, изменившийся за много лет, но по-прежнему узнаваемый.

— Свесь ножку, Сашенька...

Завизжав, мужчина крутанулся на месте и побежал. Глаза его ещё не привыкли к отсутствию света, поэтому он даже не пытался понять, в какую сторону двигается. Туфля слетела с правой ноги, и ступню обожгло холодом, но он не обратил на это внимания. Единственное, что осталось в мире — это ветер, хлеставший по лицу снежными плётками, тьма и голос. Голос, зовущий его. Тихий, дрожащий от возбуждения, перемежающий слова противным сладострастным чмоканием.

Земля под ногами внезапно ушла вниз, и Саша, потеряв равновесие, кубарем покатился по крутому склону. Мысль о пруде и о том, как опасна холодная вода, вспыхнула в мозгу, словно бенгальская свеча, но также быстро погасла, вытесненная паникой. Ледяная вонючая жидкость сжала тело стальными тисками, перебивая дыхание. Тоненькое пальтишко, не приспособленное к осенним морозам, мгновенно напиталось влагой и тяжёлым грузом повисло на плечах.

— Помогите! — крикнул Саша, и голос его растворился в темноте.

Темнота ответила ему похотливым причмокиванием. Повернувшись на звук, Саша разглядел берег. Берег — и собственную тень, внезапно обрётшую объём, стоящую у самой кромки воды и тянущую к нему руки.

— Свесь ножку... — хрипел силуэт. — Свесь ножку... Свесь...

Мужчина попытался ещё раз позвать на помощь, но его крик быстро оборвался, когда грязная, обжигающе холодная вода хлынула ему в глотку, наполняя лёгкие, лишая возможности дышать и думать...

— Свесь... — прозвучало где-то совсем рядом, со странным булькающим отзвуком. А потом наступила тишина.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Татьяна Бессонница

А у нас пропал бомж. Да, да, не удивляйтесь, человек из ниоткуда исчез в никуда, оставив после себя кучу вопросов, недоуменный шепоток моих коллег по работе, фонокарту, дактокарту и… граненый стакан. Старый такой стакан, совдеповский. Такой, какие в автоматах с газировкой раньше на улицах стояли. Смотрю я сейчас на этот стакан и в голове события перебираю, а тем временем коллега по работе ерошит на голове волосы и просматривает заново и заново видеозаписи с камер наблюдения, что в коридоре установлены.

За день до этого.

Стук в дверь, заходит наш сегодняшний дежурант, старлей Вадик, с дебильной улыбкой на лице. Ну, да улыбка у него всегда такая, когда знает Вадик, что его сейчас пошлют с его просьбой далеко или очень далеко. А если и не пошлют, то так прозрачно намекнут, что ты, мол, Вадик, шел себе мимо нашего кабинета и дальше иди, не отвлекай серьезных людей от серьезного дела. Но в этот раз Вадик уж слишком как-то уверенно зашел, да и улыбка нам его дебильная какой-то странной показалась. В общем, всем стало ясно, что обычной чашкой кофе с карамелькой в этот раз не отделаться.

Серьезные люди оторвались от своих серьезных дел: свернули на экранах компов игрушки и браузеры с открытыми в них форумами. Вадик, окрыленный своим успехом, окончательно осмелел и вплыл в кабинет, а с ним вместе вплыл и какой-то странный запах. Нет, не то, чтобы неприятный (был бы неприятный, серьезные люди сразу бы сообразили что к чему и дали бы решительный отпор), а какой-то приторно-сладковатый. У меня почему-то сразу появилась аналогия с тем, как пахнет вареная сгущенка… мноооого ваааареной сгущенки… Возвращаясь к Вадику. Заходит, значит, он и, обращаясь к моему коллеге, говорит:

— Саныч, тут дело такое, — смущенно хихикая, — ребята, опера, привезли какого-то бомжа, говорят, надо его на фоноучет поставить, ну а заодно и дактокарту снять.

Саныч, понятное дело, краснеет, затем багровеет (и я его понимаю!):

— Вадик, ты головкой сегодня утречком не ударялся, не? С какого перепугу мы, эксперты, должны каким-то бомжом заниматься?

— Так я что? Это не моя инициатива, сверху распоряжение спустили, — не переставая улыбаться, Вадик уже впихивает в кабинет нечто, замотанное в тряпки и сладко благоухающее, — я лишь выполняю то, что мне сказали. Ну, в общем, сами с ним разбирайтесь, а мне пора, — быстро ретируется, не забыв захлопнуть за собой дверь.

В комнате повисает зловещая тишина. Саныч пыхтит, сопит и мечет искры из глаз, нечто в тряпках смущенно топчется посреди кабинета, я из последних сил пытаюсь сдержать хохот. Первым приходит в себя коллега:

— Проходите, садитесь на стул, — рявкает Саныч. Бомжик шустренько устраивается на краешке стула. — Ваши фамилия, имя, отчество, год рождения?!

— Васьвась, — отвечает «подарок» Вадика.

— Васькто? — удивленно переспрашивает Саныч.

— Я, — говорит «подарок», — Васьвась. Василий Васильевич, то есть, — поправляется.

— Фамилия, говорю, как твоя?

— Петухов. Но лучше Васьвась, меня все только так зовут, — бомж осмелевает и уже поудобнее устраивается на стуле.

Саныч ещё больше багровеет, на лице начинают играть желваки, а в воздухе пахнет грозой. Уже даже не пытаясь скрыть смех, я шустренько под благовидным предлогом «а пойду-ка я пока за порошочком и дактокартой» ретируюсь из комнаты. А что, не первый год замужем. Сочетание «Саныч и желваки на лице» — смесь гремучая, наукой не исследованная, но однозначно ничего хорошего не несущая. Сходила к нашим дактикам, слово за слово, хихи за хихи — и полчаса мимо. Возвращаюсь, захожу в кабинет. Аромат сгущенки просто сбивает наповал, хотя и окно открыто. Ладно, думаю, потом всё хлорочкой отмоем. Бомжик уже в фоноучёте (молодец, Саныч, опытный боец), быстренько ему откатываем пальчики и…

— Свободен, Васьвась. Вот тебе пропуск с печатью, иди вниз на пост. Там ребята решат, что с тобой дальше делать, — произносит Саныч.

— Ой, спасибо вам большое, добрые люди, — елейным голосом произносит бомжик, попутно опустошая мою вазочку с печеньем, — а можно мне руки у вас где помыть?

— Прямо по коридору и направо. Там туалеты, можешь помыться, — произношу я, мысленно прощаясь и с печеньем, и с самой вазочкой (её даже хлорка теперь не возьмет).

Бомжик вскакивает, быстренько подбирает свои «чемодан-саквояж-картину-корзину-картонку-и»… Нет, собачонки не было… В дверях, будто вспомнив о чём-то, поворачивается, задумчиво смотрит на Саныча, а затем, порывшись в вещах:

— А это Вам, — протягивает граненый стакан. Ставит его на стол и, помахав ручкой, удаляется из кабинета.

Меня пополам складывает от хохота:

— Вот, Саныч, это ты почему раньше злой был? Это потому что у тебя стакана не было, — ржу в голос.

Саныч, сперва смачно выругавшись (помянут Вадик, бомжик, самодуры-начальство с их тупым распоряжением, ленивые опера и вся их многочисленная таджикская родня до седьмого колена), тоже начинает смеяться:

— Аха, надо этот трофей в сейф спрятать, пока соседи не испортили мне кармы и не умыкнули его.

Ну, посмеялись и ладно. Серьезные люди возвращаются к своим серьёзным делам.

Часом позже звонок по телефону: «Где переданный вам в руки бомж? Чем вы с ним так долго занимаетесь?» — «Ничем. Поставлен, откатан, отправлен мыть руки, а после к вам». Вот тут и начинается всё самое интересное. После короткого расследования местных Пинкертонов имеем:

Видеокамеры зафиксировали, как бомж выходит из нашего кабинета и направляется в туалет. Ну, мыться, конечно, а заодно и мыло оттуда свистнуть — понятное дело. И-и-и-и… всё. И не выходит оттуда. Как корова языком слизала. Оперативная проверка туалета на наличие бомжа показала, что мыло (как ни странно) есть, запах вареной сгущенки тоже есть, а бомжа нет. Совсем нет. Туалетная комната у нас — абсолютно изолированное помещение без окон, с небольшим вентиляционным окошком под потолком, в которое если только кошка пролезет, и с одной дверью, которая и входом и выходом служит. То есть, по всем законам логики, физики и даже аэродинамики (а чем чёрт не шутит): негде человеку там потеряться. Разве что самолично расчлениться на мелкие кусочки и смыться в унитаз. И то, следы же должны от такого действа остаться. А здесь — НИЧЕГО, ни крови, ни мяса, ни костей. Даже пуговицы оторванной, и той — ни одной... Вот куда он подевался?

P.S. А вареной сгущенкой у нас в кабинете и в туалете ещё долго потом пахло.
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: В.В. Пукин

Район, где мы охотились, находится на северо-востоке Свердловской области. Конкретизировать не буду, чтобы не ронять тень на руководство муниципалитета. По ходу повествования поймёте почему.

В заброшенном леспромхозе, где мы останавливались, до сих пор проживают три семьи. Одна пара бездетная, у второй — пацан 14 лет, у третьей — двое: сынишка с дочурой, погодки — четвёртый и третий класс. Вот об этих ребятишках и пойдёт речь.

В пору, когда они родились, вокруг леспромхоза ещё теплилась жизнь. В посёлке проживало несколько десятков семей. Была своя маленькая школа с библиотекой. Работал небольшой продуктовый магазинчик. И даже таксофон с городским номером провели лет восемь назад. Правда, в рабочем состоянии пробыл он недолго — где-то через полгода случился обрыв на линии, а ремонтировать уже никто не стал. Но оранжевый полукупол на столбике до сих пор торчит на пустыре как единственное напоминание о цивилизации.

Ибо ныне, кроме этого артефакта, ничего в округе не свидетельствует о том, что на дворе двадцать первый век. Леспромхоз благополучно загнулся года три назад. Жители — кто помер, кто переехал в район к родственникам. Оставшимся горемыкам уезжать было не к кому, а жильё в райцентре взамен брошенного никто не предоставит. Ютиться семьями в задрыпанной общаге при колонии, находящейся в пятнадцати километрах, тоже не хотелось. Вот и остались на старом месте. Мужики служили в колонии, бабы — дома, на хозяйстве и с детьми.

Летом ребятне тут, конечно, раздолье — ягоды, грибы, рыбалка, купание в речке. А с началом учебного года начинались проблемы. Ближайшая школа располагается в ПГТ, километрах в сорока. Чтобы попасть туда, надо было сначала добраться до колонии, там успеть на служебный автобус, который, выгрузив служивых, вёз обратным рейсом немногочисленных школяров в школу. Иногда малышню отправляли на зиму в районный интернат, но они оттуда сбегали. Ни в какую не принимала детская душа, нагулявшаяся за лето на лесных и речных просторах, тюремную обстановку богоугодного заведения.

Мастеровитые папашки ребятни всё-таки нашли выход из положения. Отыскали среди брошенного металлолома леспромхоза старую дизельную мотодрезину. Восстановили и модернизировали её, соорудив платформу и подобие будки на ней. С поворотным сиденьем рулевого и скамейками для пассажиров. Дело в том, что между леспромхозом и колонией пролегала узкоколейная дорога, хоть и не использовавшаяся долгое время, но всё ещё в сносном состоянии. Раньше по ней бегал маленький тепловозик, таскавший брёвна и хлысты на переработку в деревообрабатывающий цех колонии, где трудились зэки. Ну, а как леспромхоз закрыли, то и узкоколейку бросили за ненадобностью. Ветка зарастала порослью молодняка и кустами с травой. К тому же была ещё одна дорога, более короткая. По ней частники срубленный лес вывозили. Но проехать там можно было только летом, да и то в сухую погоду.

В общем, восстановив узкоколейное средство передвижения, мужики заодно очистили и весь пятнадцатикилометровый участок железки от растительных препятствий, кое-где и шпалы пришлось заменить. Потом обкатали узкоколейку на дрезине. Сначала сами, а после и старшего из пацанов, шестиклассника Данилу, обучили управляться с агрегатом. Да и то, наука не шибко мудрёная — кнопка и два рычага с педалькой, обезьяна справится.

Так детишки втроём и ездили с сентября до большого снега, а по весне — с проталин до мая. Выезжали утром в шесть-полседьмого, к восьми уже были в колонии, оставляли свою дрезину в тупике до вечера и пересаживались на служебный автобус, который вёз до школы. Вечером в обратном порядке возвращались домой. Поначалу с малышнёй ездил кто-нибудь из взрослых, но потом успокоились и стали отправлять одних.

Весь прошлый учебный год они откатались без особых приключений. А вот в нынешнем не задалось. Ещё до снега стали часто замечать волчью стаю, которая периодически появлялась то на одном, то на другом участке пути. Близко волки не подходили, но внимательно наблюдали издалека, словно выжидая. И в том году видели серых хищников, но не стаей, а парой или в одиночку. На всякий случай в дрезине всегда находился длинный и острый пожарный багор. Чтобы было чем отпугнуть, если близко вдруг хищник подскочит.

А ещё дети рассказывали, что в туман, в том месте пути, где железнодорожная ветка проходит меж двух высоких бугров, как по дну каньона, иногда видят на вершине одного из холмов мужчину в зимнем форменном бушлате или ватнике и чёрной зэковской шапке-ушанке. Он молча стоит наверху, поворачиваясь за проезжающей мимо дрезиной, а потом машет вослед рукой. Из-за расстояния и туманной дымки лицо мужчины рассмотреть не получается. Поначалу детишки пугались странного мужика, но вскоре попривыкли и сами стали махать ему в ответ, крича приветствия. Но мужик почему-то ни разу ничего не ответил, а только молча стоял с поднятой рукой, словно истукан.

Отцы пацанят сами служили в колонии, но ни о каких беглецах за последние несколько лет не слыхали. А ходящих за территорию рабочих зэков уже со времён кончины леспромхоза не бывало. В общем, решили, что детишкам или померещилось, или от скуки просто нафантазировали. К тому же детвора, выпучив глаза, вещала, что молчаливый мужик этот раза в два выше обычного человека.

И вот в первых числах ноября произошло следующее. Вечером все трое школяров, двое пацанчиков и девчушка, катились после занятий на своей дрезине к дому. Уже минули почти половину пути, как с нарастающим беспокойством заметили, что с одной стороны узкоколейки, у кромки леса, замелькали зловещие волчьи силуэты. А вокруг стемнело, и в сумерках поблёскивавшие глаза хищников невольно вызывали инстинктивный страх.
Причём если прежде волки никогда не преследовали школяров, оставаясь на почтительном расстоянии, то сейчас они устремились вдоль лесной кромки в том же направлении, что и двигающаяся дрезина с ребятами. Лето в этом году выдалось засушливое, кое-где и пожары прошли нешуточные, посему пищи для серых разбойников катастрофически не хватало. Вот они и осмелели, с голодухи.

Данилка нажал педаль до упора, пытаясь оторваться от преследования. Но тяжёлый маломощный агрегат был не рассчитан на состязание в скорости. Максимально мог выжать на прямом ровном участке километров до 30 в час. К тому же на высоких оборотах старый движок начинал тарахтеть с перебоями.

А стая неумолимо приближалась. Часть волков уже выскочила на железнодорожную насыпь — по ней бежать было удобней, чем по лесным сугробам. Мала́я Анечка заплакала от страха. Брат Мишутка держался молодцом и как мог успокаивал сестру:

— Не плачь, Анютка! Видишь, какой большой у нас багор есть?! Даже если волки нагонят, я их насквозь, как копьём, проткну!

И сжимал в детских кулачках красную деревяшку пожарного инструмента.

Волков было до двух десятков. Они обошли мчащуюся, на сколько позволял старенький дизелёк, дрезину с двух сторон и уже догоняли. Пацаны стали громко кричать, пытаясь отпугнуть голодных зверюг, но те только ещё больше входили в охотничий раж и плотнее сжимали своё смертельное кольцо.

Когда ближайшие хищники стали пытаться запрыгнуть на платформу трясущейся на неровных рельсах дрезины, Данил приказал Мишутке занять место за рычагами, а сам, перехватив у испуганного товарища багор, стал отбиваться от наседающих волков.

Тут, на счастье, дорога пошла под уклон, и ребятам удалось немного оторваться. Дрезина спускалась в низину. Как раз туда, где в тумане они видели раньше молчаливого мужика в форменном бушлате.

Да двигатель вдруг зачихал, задёргался, а потом и вовсе заглох. Дрезина по инерции ещё неслась под горку довольно быстро, но уже стала понемногу терять скорость. Попытки Данилки вновь запустить заглохший мотор оказывались безрезультатными. Зверюги стремительно сокращали отрыв. Ребята приготовились к жестокой схватке. Данила бросил бесполезные рычаги, вновь взявшись за багор. Мишутка ухватился за найденную на полу ржавую монтировку, и даже Анечку вооружили какой-то железякой…

Но внезапно мчавшаяся во весь опор стая встала как вкопанная. Волки сбились в кучу, злобно глядя вслед удаляющейся добыче, клацали зубами, но не двигались с места. А затем и вовсе развернулись и, поджав хвосты, кинулись в обратную сторону! Через пару минут, уже откуда-то издалека донёсся их протяжный досадливый вой. Что за чудеса такие?!

Сгрудившись на замедляющей ход дрезине, ребята смотрели вперёд, пытаясь углядеть причину, столь резко остановившую распалённых волков, но ничего не видели кроме кромешной тьмы. И только Анечка вдруг закричала:

— Смотрите, смотрите!!! — указывая рукой куда-то в сторону и назад.

Мальчишки оглянулись, но ничего, кроме заснеженной горы и чёрных макушек елей, не увидели.

— Анька, кто там?!

— Да вы что, не видите? Это тот дяденька стоит! Вон на горке!.. И рукой нам машет!

Тут и пацанам показалось, что они видят знакомый высокий силуэт…

Когда дрезина окончательно встала, школяры соскочили на насыпь и уже пешком пошли домой. Там и идти оставалось всего-то ничего, километров шесть-семь.

Дома их ещё даже не хватились. Только когда дети рассказали о приключившемся с ними на узкоколейке, у родителей немало седых волос поприбавилось.

С того раза, несмотря на «не хочу», всех троих учеников отправили в школу-интернат, до весны, доучиваться.

Случай, конечно, имел резонанс в районе. На место происшествия выезжала полиция, начальники, охотоведы. Последним поручили волков отстрелять.

Родителям сделали втык за ненадлежащее воспитание, пригрозив лишением родительских прав (хотя все непьющие и своих чад, как полагается, любят).

А услышав историю о мужике в ватнике, один из старожилов-сотрудников колонии вспомнил давний случай. Один-в-один похожий на нынешний. Много лет назад, вполне возможно, как раз на этой же дрезине, отправили под вечер зимой за какой-то надобностью в леспромхоз из колонии рабочего-зэка. Тогда некоторых благонадёжных сидельцев ещё переводили на режим с послаблением и иногда даже отпускали за территорию без сопровождения (зимой-то особо не разбежишься). Вот этот мужик на дрезине и покатил в леспромхоз на ночь глядя. Но так и не докатил. Обнаружили на полдороге на следующий день того зэка. Вернее, то, что от него осталось после нападения волчьей стаи. Останки хищные зверюги растащили по всей округе в радиусе километра. Даже и хоронить нечего было…

25.11.2016