Предложение: редактирование историй
Первоисточник: www.realfacts.ru

В 1636 году король Людвиг Баварский приговорил к смертной казни дворянина Дица фон Шаунбурга и его ландскнехтов за то, что они осмелились поднять восстание. Перед казнью, согласно рыцарской традиции, Людвиг Баварский спросил у фон Шаунбурга, каково будет его последнее желание. Ответ Дица удивил присутствующих. Он попросил короля помиловать приговоренных ландскнехтов, если он пробежит мимо них после собственной казни. Причем, чтобы король не заподозрил какой-либо подвох, фон Шаунбург уточнил, что приговоренные, в том числе и он сам, будут стоять в ряд на расстоянии восьми шагов друг от друга, помилованию же подлежат лишь те, мимо кого он сможет пробежать, лишившись головы.

Монарх милостиво пообещал исполнить желание обреченного. Диц тут же расставил ландскнехтов в ряд, тщательно отмерив крупными шагами условленное расстояние между ними, отошел на положенную дистанцию сам, опустился на колени и перекрестился. Свистнул меч палача, белокурая голова фон Шаунбурга скатилась с плеч, а тело вскочило на ноги и на глазах у онемевших от ужаса короля и придворных стремительно помчалось мимо ландскнехтов. Миновав последнего, то есть сделав более 32 шагов, оно остановилось, конвульсивно дернулось и рухнуло наземь.

Так эта история изложена в летописи. И хотя в те времена любили приукрашивать, государственные документы косвенно подтверждают содержание летописи.

Ошарашенный, король решил, что здесь не обошлось без дьявола, однако слово свое сдержал — ландскнехты были помилованы.

О другом похожем случае сообщается в рапорте капрала Роберта Крикшоу, обнаруженном в архиве британского военного министерства. В нем излагаются прямо-таки фантастические обстоятельства гибели командира роты «В» 1-го йоркширского линейного полка капитана Теренса Малвени во время завоевания англичанами Индии в начале XIX века. Это произошло в ходе рукопашной схватки при штурме форта Амары. Капитан снес саблей голову солдату-патану. Но обезглавленное тело не рухнуло на землю, а вскинуло винтовку, в упор выстрелило английскому офицеру в сердце и лишь после этого упало.

А вот вам свидетельства и более позднего времени. В медицинском вестнике Нью-Йорка за 1888 год описывается уникальный случай с матросом, который оказался зажатым, как в огромных тисках, между нижним ярусом арки моста и надпалубной надстройкой судна. В итоге заостренный край мостового бруса срезал верхнюю часть черепа, удалив одну четвертую часть головы. Врачи, оказывавшие помощь пострадавшему через несколько часов после несчастного случая, обнаружили, что срез был чистым, как будто его выполнили медицинской пилой. Врачи трудились уже больше часа, пытаясь закрыть зияющую рану, как вдруг матрос открыл глаза и спросил, что случилось. Когда его забинтовали, он сел. Не успели изумленные врачи помыть руки, как пострадавший встал на ноги и начал одеваться.

Через два месяца матрос вернулся на работу. Он изредка испытывал легкое головокружение, а в остальном ощущал себя вполне здоровым человеком. Через 26 лет походка этого матроса стала несколько неровной, а потом у него частично парализовало левую руку и ногу. А когда уже бывший матрос снова попал в больницу через 30 лет после несчастного случая, при выписке была сделана запись о том, что у пациента наметилась склонность к истерии.

Осталось в анналах медицины и описание примечательного случая, когда в конце XIX века в США, во время подрывных работ двадцатипятилетний рабочий Финеас Гейдж стал жертвой несчастного случая. При взрыве динамитной шашки более чем метровый металлический прут толщиной в три сантиметра вонзился в щеку несчастного, выбил коренной зуб, пробил мозг и череп, после чего, пролетев еще несколько метров, упал. Самое же удиви-тельное то, что Гейдж не был убит на месте и даже не так уж сильно пострадал: лишь потерял глаз и зуб. Вскоре его здоровье почти полностью восстановилось, причем он сохранил умственные способности, память, дар речи и контроль над собственным телом. Правда, психика его после этого случая несколько изменилась. Он стал раздражительным и вспыльчивым, вскоре бросил работу и последующие лет пятнадцать занимался лишь тем, что ездил по ярмаркам и показывал за деньги свою пробитую голову.

В 1935 году в госпитале Святого Винсента в Нью-Йорке родился ребенок, у которого вообще не было мозга. И все же в течение 27 дней, наперекор всем медицинским канонам, ребенок жил, ел и плакал, как все новорожденные. Поведение ребенка было совершенно нормальным, и об отсутствии у него мозга никто не подозревал до вскрытия.

В 1957 году американскими психологами был заслушан доклад докторов Яна Брюэля и Джорджа Олби об успешной операции, в ходе которой пациенту пришлось удалить всю правую половину мозга. Больному исполнилось 39 лет, уровень его интеллектуального развития был выше среднего. К великому изумлению врачей, он быстро поправился и не утратил своих умственных способностей. Доктор Августин Итуррича и доктор Николя Ортиз в 1940 году долго исследовали историю болезни 14-летнего мальчика.

Мальчику был поставлен диагноз «опухоль мозга». Он был в сознании и здравом уме до самой смерти, только жаловался на сильную головную боль. Когда врачи произвели вскрытие, их изумлению не было предела: мозговую массу почти полностью поглотил нарыв.

Еще более таинственный случай произошел в Исландии. При вскрытии трупа внезапно умершего 30-летнего мужчины, который вплоть до своей кончины находился в полном сознании, патологоанатом вообще не обнаружил мозга. Вместо него в черепной коробке находилось... 300 граммов воды.

Вторая мировая война добавила еще немало фактов в эту копилку удивительных случаев. Так литератор Василий Сатунки приводит такой случай. Во время рейда в тыл немцев лейтенант, командовавший разведгруппой, наступил на прыгающую мину-«лягушку». У таких мин был специальный вышибной заряд, который сначала подбрасывал ее на метр-полтора вверх и только после этого происходил взрыв. Так случилось и в тот раз. Грохнул взрыв, во все стороны полетели осколки. Один из них начисто снес голову лейтенанту. Но обезглавленный командир продолжал стоять на ногах. Он расстегнул ватник, вытащил из-за пазухи карту с маршрутом движения и отдал ее старшине, как бы передавая командование группой. И лишь после этого обезглавленный лейтенант упал замертво.

Аналогичный случай произошел сразу после войны в лесу под Петергофом. Грибник нашел некое взрывное устройство. Захотел рассмотреть вещицу и поднес к лицу. Грянул взрыв. Голову снесло напрочь, но грибник прошел без нее 200 метров. Причем в довершение ко всему человек прошел три метра по узенькой доске через ручей, сохраняя равновесие, и только после этого умер!
Первоисточник: www.ficbook.net

С тех пор, как беглые каторжники убили охотника с семьей — история, передававшаяся из уст в уста и обраставшая немыслимыми подробностями — местные предпочитали даже не заходить в здешние ельники, не говоря уж о том, чтобы селиться в них.

Эда, уставшего прорубаться сквозь заросли, это обстоятельство немало огорчало: он был не без основания убежден, что нацеленный карабин сделал бы любого встречного сговорчивым помощником. А так приходилось третий день прятаться в разросшихся колючих кустах, каждую секунду ожидая наткнуться на облаву или собачью свору; терпеть ночные заморозки — и все это без крошки пищи: изредка из пожухшей травы вспархивали рябчики, но стрелять беглецы боялись, чтобы не быть замеченными.

Когда они поднялись к хребту, Хьюго стал совсем угрюмым и даже перестал бранить своего спутника за неловкость. Решив, что старший устал, Эд предложил сделать привал.

— Ни хочу лишней минуты оставаться в этом проклятом месте, — буркнул Хьюго, едва подняв глаза, и оба снова молча начали карабкаться через обросшие мхом камни.

Ржавый закатный свет просачивался между еловыми лапами и, казалось, сразу же ложился на землю инеем, когда они миновали перевал и присели на гнилое бревно, застрявшее на осыпи. Кругом был густой, иссиня-черный лес, который словно тяжело наваливался на горы, но сейчас их от погони отделяла уже очень существенная преграда, и Эд, несмотря на слабость, повеселел.

— Я схожу к ручью, воды наберу, — произнес он полувопросительно, прислушиваясь к бурлящему внизу потоку. — Я быстро.

— Вместе пошли, — отрезал старший, поднимаясь. Штаны его были мокры, а на губчатом сизоватом мху, которым обросло бревно, темнела оставленная задом выемка.

Эд вздрогнул — в словах спутника он ощутил, может быть, даже не поняв этого, страх.

— Здесь зверья полно. А карабин у нас один, — словно почувствовав его напряжение, пояснил Хьюго.

Беглецы спустились в распадок. Эд обломал кромку льда, окружавшего камни, носком ботинка, зачерпнул воды и, морщась, умылся, поскреб спутавшуюся бороду.

— Ледяная, зараза, зубы ломит, — заворчал, склонившись над ручьем, Хьюго. Ствол карабина, висящего за его спиной, ткнулся в воду, словно тоже желая напиться.

И, привлеченный этим движением оружия, Эд глянул старшему за спину.

Чуть ниже по течению ручей поворачивал, огибая серую, в ржавых прожилках глыбу; и там, у поворота, едва различимый в вечернем мглистом тумане, виднелся сруб избы.

— Смотри! — ткнул он Хьюго в плечо. — Там можно заночевать.

Хьюго выпрямился, глянул на избу — и его передернуло. Лицо исказилось, как от невыносимого отвращения, под нижней губой повисла прозрачная, ясная капля, медленно впитавшаяся в клокастую, как лишайник на вездесущих еловых лапах, бороду.

— Не пойдем.

— Почему? — Эд растерялся и испугался его реакции, следом пришла злость. — Там может быть даже печка.

— Дым, — отстраненно отозвался Хьюго, не отрывая глаз от избы. «Словно боится удара в спину!» — кольнула Эда неприятная мысль. — Дым нас выдаст.

— В долине туман стоит выше, чем любой дым, — парировал Эд. — И ты это знаешь лучше моего. Не темни!

Хьюго отряхнулся, как старый пес, попавший под дождь.

— Это то самое место, — бросил он. — То самое место, где мы убили мужика и малявку.

Эд опешил.

— То есть это правда? — выговорил он. Собственный голос показался ему издевательски писклявым. — И это сделал ты?

— Я, Хорек, Джо Поллок и Снаут, — с обреченной готовностью отвечал Хьюго. — Шесть лет назад, в мою первую сидку. Мы спустились вот так же, в сумерках, и наткнулись на эту халупу. Окошко, — он дернул плечом, — светилось. Сначала мы побоялись туда идти, и Снаута это взбесило. Когда мы перелезли ручей, на нас бросилась тощая собака. Снаут свернул ей шею. За этим хозяин его и застал. Мужик сразу все понял и вел себя тихо. Видно было, что очень боялся. Приготовил нам еду, достал из погреба спирт. Без пререканий отдал двустволку и три коробки патронов. Мы наелись и, хотя пили немного — кто знает, что на уме у этого охотника — совершенно осоловели. А он все суетился перед нами и то и дело лазал в погреб. Сначала это не казалось странным — он доставал мясо, соленые грибы, выпивку — а потом, ближе к ночи, стало уже раздражать. Когда мужик, нервно оглядываясь, потащил в погреб тулуп, Снаут схватил его за шиворот.

— Кого прячешь?

Мужик отпирался, говорил, что в погребе никого нет — а в темноте ничего разглядеть было нельзя — даже когда Снаут врезал ему в живот. А когда Снаут ударил еще раз, сильнее, мужик заорал — и в погребе кто-то сдавленно вскрикнул от испуга.

— Кого прячешь? — повторил Снаут с довольной ухмылкой.

— Дочку, — по серовато-белому, как снег в сумерках или дрянная бумага, лицу охотника текли слезы. — Маленькую. Ей четыре…

Кто-то из нас принес керосинку, и, перегнувшись через край погреба, осветил его. У лестницы жалась девочка, одетая в заплатанную отцовскую рубашку, достающую почти до пола, как платье. Хозяин дома не соврал — ей вряд ли можно было дать больше пяти, — Хьюго прервался; заметно было, что воспоминания его тяготили. А Эд вдруг подумал, что Хьюго на самом деле умеет говорить долго и сложно, и то, как красиво зазвучала его речь, лишь изредка спотыкающаяся о каторжный жаргон, делало сказанное им еще жутче.

— А мамка где? — хмыкнул Хорек. Малявка исподлобья смотрела на него черными, как сливы, глазами и молчала.

— Умерла жена, два года как, — срывающимся голосом проговорил мужик. — Не трогайте ее!

Мне тогда показалось, что все успокоились. Снаут присел, свесив в погреб ноги, спиной к мужику. Хорек убрал лампу.

— Поднимай малявку сюда, — сказал Поллок мужику. — Простынет.

Мужик посмотрел на него с такой горячей благодарностью, которую я помню до сих пор — как утопающий, которому протянули руку — и поковылял к лестнице.

Девочка осторожно полезла наверх.

— Верно-верно, не бойся, малышка, — заговорил Снаут, наклонившись над погребом, и от этого притворного сюсюканья и от кривой ухмылки на его лице мне стало страшно. Похоже было, что он не простил мужику обмана и теперь едва сдерживал бешенство. — Хочешь поиграть?..

Хорек побледнел и схватил мужика за плечи.

— Мы тебя не обидим, — и Снаут вдруг резко подался вперед, схватив едва коснувшуюся верхней ступеньки ручку. Малявка завизжала, и он в голос заржал.

— Снаут!.. — попытался было вмешаться Поллок, но раньше, чем он успел сказать что-то еще, мужик, оттолкнув державшего его Хорька, схватил валявшееся у печи полено и с размаху опустил Снауту на затылок.

Тот шатнулся и упал в погреб, внизу зазвенело стекло. Мы бросились следом.

Снаут, чертыхаясь, поднялся на ноги, скользя на раздавленных грибах и солонине. Девочки не было.

— Укусила меня, паршивка, — бросил он, вытирая окровавленный кулак. — И куда делась?

Теперь Хорек держал мужика, и за лампой сходил уже я.

Погреб, не считая плотно составленных бочек, был пуст, но в углу виднелась дыра с неровными краями, в которую уходила веревка, прочно привязанная к крюку в стене. Из дыры сильно тянуло холодом.

Снаут потянул — веревка была сильно нагружена — и выволок разделанную оленью тушу.

— Что за хрень? Что за хрень, я спросил?! — он приставил нож к горлу мужика, оставив тушу лежать на камне.

— Пещера. Как колодец. Холодная. Мясо так храню, не портится долго, — отрывисто отвечал мужик.

Удовлетворившись ответом, Снаут оставил его Хорьку и Поллоку и продолжил осматривать пещеру с лампой в руках.

— Ага, там сидит, — заключил он. — На ступеньке, — он пошарил рукой в темноте. Мужик снова попытался вырваться, но Хорек ударил его по почкам. — Хрен достанешь.

Я видел, как разочарование на лице Снаута вдруг уступило место какой-то омерзительной идее.

— Ведите его сюда, — приказал он остальным, пристраивая лампу на краю. — Раз эти крысы любят прятаться в норки — пусть прячутся в норки!

Спорить со Снаутом не решился бы в этот момент даже Поллок.

Когда мужика подтащили — казалось, ноги у него отнялись — Снаут снова притворно засюсюкал.

— Помаши папе ручкой, маленькая! — произнес он, подходя к мужику.

Малявка, как дикий зверек в капкане, поворачивала голову, следя за ним взглядом.

За секунду до того, как Снаут пырнул его ножом в живот, мужик одними губами, но уверенно проговорил «Не бойся!». Снаут резал так, чтобы не дать мужику умереть быстро — от таких ран истекают кровью часов восемь — а потом просто столкнул его в колодец.

Тело пролетело мимо ступеньки, на которой ютилась девочка; тяжелый глухой удар раздался нескоро, отозвавшись эхом.

— Задвиньте бочки сверху, — распорядился Снаут громко.

— Совсем с ума сошел? — не вытерпел Поллок. Старший смерил его взглядом.

— Хочешь составить им компанию?

Больше никто не спорил. Дыру закрыли двумя рядами тяжелых бочек. В избе переночевали, но спать не мог никто, а утром ушли. Потом, когда мы попали в облаву, Хорьку прострелили ногу, и мы его бросили. Он был зол на Снаута, поэтому рассказал; но в яме на ступеньке никого не нашли, а глубже спускаться не стали. Снауту, впрочем, это тоже навредить не могло — ушел, отбившись от остальных, и его не взяли, — закончил Хьюго и бросил еще один враждебный взгляд в сторону скрывшейся в сумерках избы.

— Да уж, — Эд поежился, не зная, что ответить. — Пошли повыше, чтоб в тумане не спать? — переменил он тему.

В темноте у Хьюго блеснули глаза.

— К черту! — сказал он хрипло. — Пошли в избу. Чего мне там бояться, привидений?

— Совести своей, — вполголоса, надеясь не быть услышанным, отозвался Эд. Не утерпел. Самому ему спать над жуткой замурованной могилой не хотелось.

— Пошли, я сказал! — повысил голос Хьюго. Эд неохотно подчинился и в темноте побрел через ручей, то и дело проваливаясь под хрусткий ледок. Ступни онемели от холода.

Изба была почти целой; только вездесущий мох охватил ее стены, повис косматыми прядями над порогом — дверь выпала и лежала внутри.

Шаркая ногами, чтобы не оступиться, Хьюго дошел до угла напротив окна, чиркнул спичкой и пошарил в изгнивших досках на полу. Лицо его в неровном свете казалось красной глиняной маской.

От раздавшегося металлического скрипа Эд едва не вскрикнул. Хьюго выволок керосиновую лампу с разбитой колбой, потряс в воздухе и поднес догорающую спичку к фитилю. Над жестянкой запрыгал колышущийся от сквозняка огонек, и Эда замутило от понимания, что он видит тот же свет, при котором на глазах ребенка убили отца и после которого девочка уже навсегда осталась в темноте.

— Можно сжечь стол, — Хьюго коротко кивнул на обломки. — Дров здесь, вроде бы, не оставалось.

Вскоре, заслонив разбитое окно доской, они растопили печь и прислонились к покрытым облезлой от влаги известкой кирпичам.

По полу все равно тянуло холодом. «Из дыры шел сильный сквозняк» — вспомнил Эд и беспомощно обернулся к спутнику, надеясь, что разговор позволит отвлечься от тягостных мыслей. Но Хьюго, мрачный, как сыч, молча кутался в куртку, а глаза его были темными, как пасмурное небо. Эд понял, что Хьюго не то испытывал, не то наказывал себя возвращением в дом убитого охотника и не хотел, чтобы ему мешали. Но Эду не нужно было ни испытаний, ни наказаний, и он решил не сдаваться.

— Тебя ждет кто-нибудь? — спросил он.

Хьюго резко поднялся.

— Я за дровами, — бросил он, отвернувшись, и шагнул в темноту.

И в ту же секунду треск гнилых досок потонул в его крике.

— Погреб! — заорал Хьюго изменившимся голосом. Оправившись от потрясения, Эд поднял лампу и отыскал старшего. Тот провалился по пояс и отчаянно скреб руками по осклизлым вспухшим доскам.

— Не шевелись, — приказал ему Эд, сам удивившись уверенности своего тона. — А то провалишься. Главное, успокойся!

Лицо Хьюго исказила напряженная гримаса, на лбу выступил пот. Он всеми силами пытался подтянуться, налегая грудью на доски. С каждым его движением усиливался стылый запах плесени, исходивший из-под пола.

— Хватит, слышишь! Я сейчас подам тебе что-нибудь, — сказал Эд. — Не шевелись!

Он вспомнил про ремень карабина; но, стоило ему сделать шаг назад, как Хьюго вновь отчаянно закричал.

— Не смей меня бросать! — взвыл он. — Не смей, слышишь?! Я убью тебя!

Доски вновь затрещали, и Эд, забыв об осторожности, схватил Хьюго под мышки, растянувшись на кренящемся, как палуба в шторм, полу. Сильные пальцы с отросшими ногтями впились ему в спину.

— Я держу, держу! — сквозь сжатые зубы выговорил Эд, шипя от боли. — Здесь где-то должна быть балка, нужно на нее… — он пополз боком вверх, надеясь сместить центр тяжести на опорную балку. Хьюго обмяк и повис в проломе; он дрожал. — Я тебя вытащу, только не шевелись, хорошо?

Хьюго часто закивал, а потом, как игрушка, у которой закончился завод, снова замер.

Эд нащупал носком перекладину — доски над ней горбатились гребнем — и попытался забросить ногу, словно пытаясь оседлать равнодушного динозавра, как вдруг Хьюго снова задергался, как рыба на крючке.

— Он схватил! Схватил меня! Тянет вниз!

— Стой! Стой! — перекричал его бессвязный рев Эд, ощущая, как с трудом найденная опора ускользает. — Успокойся!

Хьюго, расшатывая провал, как гнилой зуб — десну, полз вверх. Куртку он оставил в капкане досок, а рваную на спине рубашку, как пояс, охватывала полоса грязи и крови — расцарапал досками. Глаза его, красные от света керосиновой лампы, вылезали из орбит, хватавшие крошащиеся доски руки дрожали — Эд видел, что силы, подстегнутые страхом, вот ни вот закончатся.

— Успокойся! — рявкнул он, задыхаясь от натуги. — Я тебя вытащу!

— Он внизу! — проревел Хьюго, поскальзываясь, и Эд резко дернул его назад. Ноги резко высвободились из дыры и дернулись вверх, взметнув в воздух обрывки штанов. Кожа была полосатой от ссадин. И в то же мгновение из дыры вынырнули белые тонкие руки, вцепились в лодыжки — как ни быстро это произошло, Эд видел, как длинные пальцы впились в мясо — и их обоих со страшной силой потащило в провал.

Следом за ними осыпались доски, пыль, мох; расплескался по хламу керосин из искореженной лампы, чудом погасшей в полете. От удара о ледяной каменный пол в голове у Эда точно взорвалась петарда и наступила непроглядная мгла; а Хьюго все продолжал кричать, отбиваясь от кого-то обломком доски. Глухие удары сменились сырым хрустом, и вопль, достигнув верхних надрывных нот, обратился в бурленье замерзающего ручья.

«Поднимайся! — приказал Эду инстинкт. — Сейчас же!». Он с трудом оторвал свое тело от камня и поднял голову.

Белая человеческая фигура сидела у Хьюго на груди, обнимая коленями шею, и с усилием проталкивала в глазницы пальцы. Несоразмерно большие ладони ее порхали над лицом, как уродливый голубь.

Эд подавился криком, но тварь услышала сиплый выдох, вырвавшийся из его горла, и с хрустом, не отличимым от звука ломающихся мокрых досок, повернула голову.

Он схватил первый попавшийся обломок — тот был большим и тяжелым, с острым, как шип, зубцом на конце — и попятился в угол. Бедро пронзила резкая боль.

Тварь высвободила похожие на корни бесконечно длинные пальцы из головы Хьюго — его тело моталось из стороны в сторону с каждой фалангой, как мертвая крыса в зубах у терьера — и, опираясь на тыльную сторону ладоней, волнообразно, как тюлень, двинулась в сторону Эда.

Теперь она не казалась похожей на человека — сумерки скрадывали детали, но благодаря неестественной белизне кожи существа Эд различал и выступающие на сгорбленной спине позвонки, и вывернутые суставы ног с раздутыми, как от артрита, коленями.

— Я не делал тебе зла! — прошептал он, с трудом превозмогая боль, и пополз на ягодицах вдоль стены.

Похрустывая, как заиндевелая трава после заморозка, бесцветный силуэт паука-сенокосца безмолвно надвигался.

Задетая его безжизненно колышущимися пальцами — казалось, белые перчатки прорвались на указательных, обнажая темную плоть, но то была кровь Хьюго — прокатилась по полу, расплескивая остатки керосина, жестянка.

Эд судорожно сунул руку в карман — первое действительно быстрое движение в замерзшем подвале — и сжал, раздавив непослушными пальцами, коробок спичек.

Не прекращая пятиться, спиной натыкаясь на растрескавшиеся бочки, похожие на скорлупы гигантских яиц, он попытался вытащить спичку — и просыпал остатки в темноту, на свои бесчувственные колени. Между крышкой и коробком застряла последняя.

Не дыша, Эд подцепил ее ногтем и все-таки выудил. Ему казалось, словно он и паукоподобный хозяин подвала кружат уже больше часа, хотя на самом деле он прополз не больше пяти метров.

Коробок был слишком измят — спичка терлась и не загоралась. Эд остановился, и его ноги — как раз рядом с раной — коснулось что-то вялое и мягкое, совершенно мертвое на ощупь, Эд закричал в голос и дернулся, ослепнув от боли, а спичка вдруг вспыхнула.

Он швырнул горящую спичку прямо в протянутые вывернутой лодочкой — ладонями кнаружи — руки твари, и керосин вспыхнул.

Огонь заплясал по бледным лапам, ринулся струйками по захламленному полу, высветил стеклянистые, как кварц, острые иглы зубов, когда тварь без единого звука бросилась на него и опрокинула на спину.

Эд давно уже должен был упасть, но все летел назад, как осенний лист, подхваченный холодным ветром, переворачиваясь и скользя, ударяясь и продолжая падение, а охваченная пламенем тварь летела следом за ним, вытягивая руки, словно пытаясь помочь, до самого дна колодца.

Наверху бушевал пожар; как ни пропитали влагой избу туманы, она сразу же занялась пламенем. Искры осыпались в колодец, но не долетали до конца и гасли в воздухе; изредка сыпалась черная пыль и куски древесины. Дым, невидимый в темноте и ощутимый лишь по запаху, медленно растекался в колодце, как сахар в кружке горячего чаю.


***
Останки твари догорали: подергивались длинные лапы, неравномерно чернели, словно по грязно-белой бумаге кто-то мелко-мелко писал густыми чернилами. Тлело что-то у твари внутри, и над ее проваливающейся черными пузырчатыми пятнами спиной поднимался дымок, а по блестящим граням кристаллов, вмурованных в стены колодца, бегали красные блики. Эд вдруг подумал, что тварь была настолько изгнившей внутри, как сухой и трухлявый ствол, что могла бы вспыхнуть и без керосина.

Колодец расширялся книзу, и чуть дальше, в боковой нише, распластался скелет. Судя по остаткам одежды, то был каторжник; покрытая плесенью или инеем старая двустволка закрывала его позвоночник, и черное дуло выглядывало между ребер, как из прохудившейся корзины.

Эд, скорчившись и зажимая кровоточащую рану в бедре, поковылял к мертвецу. Он выкорчевал ружье из грудной клетки — оно было не заряжено, а под прикладом свилась толстая — в два пальца — небольшая гадюка с черной полоской по спине. Она недовольно шевельнулась, разбуженная не то движением, не то теплом от пожара, и застыла снова.

Эд подумал о том, что, упади змея сверху, из погреба, она наверняка бы разбилась. Значит, заползла боковым отнорком.

Он собрал остатки тряпья, обмотал их вокруг стволов оружия и ткнул в язычки пламени, одиноко и бесцельно бродящие по телу твари. Не сразу, но прелая ткань загорелась.

Освещая дорогу факелом и кашляя от дыма, Эд пополз вперед. Холодная мягкая глина, на ощупь похожая на мертвечину, зыбко скользила под пальцами. Иногда, словно зубы из дряблой десны, из нее выступали острые грани крупных кристаллов, в кровь режущие руки и колени.

Эд задыхался и полз, не останавливаясь даже чтобы вытащить засевшее в коже крошево; а ход медленно сужался, заполняясь стылой землей.

Он начал копать, ломая о камни ногти; как собака, он отбрасывал землю назад, между расставленных колен и засыпал себе путь назад. Порой он просто падал в глину лицом — от слабости.

Факел погас чуть раньше, чем он наткнулся на еще одну змею. Оцепеневшие кольца упали ему на шею — ход заворачивал вверх.

Эд продолжал копать и протискиваться, отшвыривая камни. Один из осколков застрял у него под животом и, стоило ему чуть двинуться вперед, вонзился, как нож. Вдохнув до предела, Эд прополз по камню, ощущая, как неровные грани вспарывают кожу, и продолжил копать.

Что-то сухое, перепончатое попало ему в руки, окатив жаром внезапного отвращения и испуга. Совладав с собой, он ощупал находку — то был засохший древесный лист.

Эд рванулся вперед — поверхность была уже близко, и он попросту выдавливал мягкую рыхлую землю, как пробку. Ударился о выступ виском — глаз заволокло красно-бурым, но впереди забрезжил свет.

Он высунул руку наружу, нащупал мокрые склизкие камни и начал расчищать выход, толкаясь, как ребенок в родовых путях, пока не вывалился наружу и не покатился по склону вместе с грохочущим потоком камней, крича от боли, страха и восторга освобождения.

Ледяная вода подхватила и обожгла его; он захлебнулся, ударился о дно и, фыркая, вынырнул под струи ручья, обращенного скалами в водопад.

Вода белела, словно вскипая, разбивалась на вылизанных до зеркального блеска уступах, и разливалась заполнившим расщелину озером. Камни на дне скользили от покрывавшей их ледяной корки; прозрачно-белые и кружевные, как дамские нижние юбки, забереги блестели и на скалах. Метрах в десяти вверху виднелись корни, вздувшиеся, как сосуды у человека с больным сердцем, с которых свисали лохмотья мха — там шумел сзелена-черный ельник.

Солнца еще не было видно; но тучи словно расцарапала в кровь алая заря.

С Эдом случилась первая судорога, когда он пополз к дальнему концу расщелины, пытаясь найти неровность, до которой можно было бы дотянуться, и он упал в чистый и прозрачный, как воздух, жидкий лед.

Выглаженные водой скалистые берега с редкими тонкими трещинами, зияющими чернотой, возвышались над ним.

Задыхаясь до боли в легких, Эд вынырнул. Перед глазами колыхались разноцветные пятна, похожие на каменистое дно озера.

Из трещины метрах в двух над ним показались, как ростки из тянущегося к солнцу семени, тонкие белые пальцы. Щель захрустела и набухла белесым, как зарастает зарубка на древесине.

Онемев, Эд смотрел на протискивающийся между камнями человеческий скелетик, обтянутый бесцветной кожей. Это была малявка. Хьюго не солгал — глаза у нее были огромные, дымчато-черные, как две перезрелых сливы.

Боль совершенно оставила его тело; рана на бедре обмерзла, и кровь перестала течь, даже торчащий обломок кости покрывал чистый, без примеси бурой мути, лед. Вокруг груди понемногу намерзала прозрачная рубашка, сковывавшая дыхание.

Девочка высвободилась из скалы, с хрустом расправилась — так хрустят и щелкают зимой промерзшие смолистые стволы — и, сгибая худые и непропорционально большие руки, паучком подползла чуть ниже и замерла, уткнув подбородок в ладони и наблюдая за Эдом.
Автор: Екатерина Коныгина

Хрыч вышел во двор, я вместе с ним.

— Стой здесь, — велел он, указав на колоду с воткнутым в неё топором и зашёл в курятник. Я послушно осталась стоять.

Из курятника донеслось истерическое кудахтанье и через четверть минуты Хрыч появился вновь, жмурясь и отряхиваясь. Он был весь в перьях и курином помёте. В руке он держал истошно орущую курицу.

— Засранцы, — прокомментировал он своё состояние, перехватив курицу поудобней. — С кочетом наглядней, но его так просто не уловишь. Да и один он у меня, жалко. Так что покажу на куре.

С этими словами он прижал курицу к колоде и одним ударом топора снёс ей голову.

Я ахнула. Хрыч же подбросил обезглавленное тело, фонтанирующее кровью, высоко в воздух.

И безголовая курица полетела! Захлопала крыльями, спланировала — но всё же ударилась о землю достаточно тяжело. Однако, на этом всё не закончилось — поднявшись на ноги, она принялась бегать по двору, причём я не могла избавиться от впечатления, что несчастная птица пытается отыскать свою отрубленную голову. Действительно, курица бегала зигзагами — но при этом неуклонно приближалась к нам и колоде, возле которой валялась её голова.

Окончательно она умерла, когда до отрубленной головы ей оставалось пробежать всего ничего, рукой подать. Споткнулась, упала, забила крыльями, дёрнулась пару раз, вытянулась и затихла. Я находилась в ступоре и смотрела на неё с ужасом. А Хрыч словно бы и не замечал моего состояния. Подобрав мёртвую птицу, он положил её на колоду и сказал:

— Сварим бульон. Был бы кочет, он бы показал нам кузькину мать. Видела небось на базаре в центре одноглазых баб?

Я молча кивнула. Действительно, меня всегда удивляло обилие женщин со шрамами на лице среди торговок и покупателей на главном базаре нашего края. Не так, чтобы их было уж очень много — но всё же встречались они чаще, чем можно было бы ожидать. И уж точно намного чаще, чем я хотела бы их видеть.

— Это залесные, которые про нашу рубежную породу толком не слышали, — криво усмехнулся Хрыч. — Уловит в курятнике породистого подкурка, отсечёт ему голову и думает, что на этом всё. Если кура, может, и всё. А если кочет — безголовый прыг да скок, да шпорой в глаз. Может и шею до смерти пробить, бывали случаи...

— Но как же он видит? — поразилась я. — У него же голова отрублена... или ему этой головой и оттуда видно?

— Да причём тут голова... — поморщился Хрыч . — Про барабашек слышала?.. Или, может, сталкивалась?.. У них ведь точно ни головы, ни глаз нет. А навалять могут, будь здоров.

Я опять лишь кивнула. Не рассказывать же Хрычу про моего невидимого друга детства.

— То же самое и здесь, — продолжил Хрыч, пнув куриную голову так, что она отлетела точно в собачью будку, откуда тотчас донеслось недовольное ворчание. — Безголовый ведь мёртв уже. Это живой глазами видит, а мёртвый... Да и живой на самом деле не вполне глазами, если разобраться. Ну да речь не о том. Знаешь, почему оттуда к нам давно уже не суются?

Хрыч махнул рукой в сторону реки, вдоль которой неторопливо струился туман. Картина навевала покой и умиротворение, но я знала, что спокойствие это обманчиво. По обоим берегам стояли заставы и воинские части, и вдоль нашего берега, и вдоль того дозорные круглые сутки крались тайными тропами, а часовые вслушивались в плеск воды и вглядывались в противоположную сторону реки.

— Мы лучше воюем, — ответила я. — В последний раз они так отхватили, что до сих пор боятся... Пока ещё боятся. Надеюсь, что боятся.

Хрыч молча смотрел на меня. Затем покачал головой.

— То, что я тебе сейчас открою, знают очень немногие, — медленно сказал он, не отводя от меня взгляда. — Не то, чтобы это секрет... Давно уже не секрет. Но всё же прошу тебя, дочка, никому об этом не сообщать. А если вдруг разболтают другие — не показывай, что знаешь. Наоборот, изобрази, будто не поверила, договорились?

— Договорились, — согласилась я. Хранить секреты мне было не привыкать.

— На войне, дочка, не только убивают, но и умирают, — сказал Хрыч так, как будто открывал мне великую тайну. — Научиться убивать легко. Научиться убивать хорошо — труднее, однако и мы, и они умеем это делать просто великолепно. И неизвестно ещё, кто тут кого превзошёл. И боятся нас вовсе не потому, что мы лучше убиваем.

— Почему же тогда?

— Потому, что мы лучше умеем умирать.

Хрыч быстрым привычным движением стянул с себя полотняную рубаху.

Всё его загорелое, жилистое тело было в шрамах, больших и маленьких. Смотрелось это ужасно; я не понимала, как с таким количеством ранений можно выжить. Мои скромные познания в медицине просто кричали о том, что подобное невозможно.

Хрыч указал на два сдвоенных звездообразных шрама — один напротив сердца, другой напротив печени. Похоже, когда-то давно ему по два раза проткнули и то и другое. Но после такого ведь не выживают?..

— Это наш выпускной экзамен, — пояснил он, одевая рубаху обратно. — Пробивают сердце и ещё какой-нибудь орган. Мне вот, пробили печень. Это средненький вариант. Хуже всего почку, легче всего лёгкое. Это всё происходит на одном конце такой длинной вытянутой поляны. На другом её конце расположены ворота, в которые нужно пройти. Ворота охраняют два волкодава. По пути к воротам нужно убить хотя бы одного из них. Только тогда экзамен считается сданным.

— Но ведь это... Невозможно?

За свою пока ещё короткую жизнь я видела много всего необычного, поэтому втайне считала себя опытной и мудрой. Но рассказ Хрыча поколебал моё чувство реальности. Не верить ему я не могла и мне срочно захотелось проверить, не сплю ли я.

— Живому — невозможно, — согласился Хрыч. — Живой экзамен и не сдаст, с такими дырками не живут. Может сдать только мёртвый. Как безголовый кочет.

— Но как же тогда...

— Как же тогда потом?.. Потом возвращают, — усмехнулся Хрыч. — Дырки дырками, но пробивают всё же аккуратно, знаючи. И возвращать наши умеют, это же не голову срубленную приживить. Да и на том берегу, думаю, умеют, не в том разница.

— А в чём?

— В том, что там ТАКОМУ не учат. И экзамены не сдают. Если их бойцу снести голову он умрёт и упадёт. И больше не встанет. А наш будет биться ещё с четверть минуты, такой норматив. Бывало, что и подольше бились. Не случайно на том берегу говорят, что нашего солдата мало убить, его нужно ещё и повалить. Вот поэтому они к нам и не суются. Действительно, боятся. И будут бояться, пока живы те, кто это видел собственными глазами и сказками не считает. Когда твоих бойцов одного за другим крошит солдат, у которого половины черепа нет и мозги с каждым шагом выплёскиваются — это, знаешь ли, впечатляет. Даже привычных к войне... Хотела спросить про ТУ сторону?..

— Да.

— Ничего не помню, дочка, — устало сказал Хрыч, потирая виски. — Почти ничего. Это как... Как сон. Понимаешь, мёртвые, они... Они МЕНЯЮТСЯ. По-другому мыслят. Им другое нужно, другое кажется важным. Водить мёртвое тело нетрудно... Трудно понять, ЗАЧЕМ. Наши — они долгом живут. Сверх-долгом. Нашего солдата убей — для него мало что поменяется... Поначалу, по крайней мере. Потому и может сражаться мёртвым. И неживым телом править, как живым. Подобно барабашке. Это потому, что мы знаем, за что стоим. И себя не жалко. Вот потому-то женщин на заставы и не берут...

— А нам чувство долга не знакомо?! — вскинулась я. — Женщина — недочеловек?!..

Хрыч засмеялся.

— Дочка, ты себя очень ценишь. Любишь, внимание себе уделяешь. Ну и правильно, чё. Так девки да бабы и должны. Иначе матерью будешь плохой. Всё о себе, да о детях, да о себе, да о детях... Никак иначе.

Он грустно улыбнулся.

— Мужик иначе. Если правильный мужик, конечно. А наш боец — он очень правильный. Правильней не бывает. У него одна задача — как можно больше недругов, что к нам без спросу зашли, в мелкое крошево покрошить. Сверх-идея. Сверх-долг. Стержень такой сквозь время, сквозь жизнь и смерть. Мы не живых учим — всяких, и живых, и мёртвых. Одному и тому же обучаем, разницы никакой. Любой ценой землю нашу отстоять, да вас, девок да баб, да детишек малых, да стариков наших. ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ. Я первый экзамен не сдал — в ворота пробежал, да волкодавы живы остались, оба. Сдавал по второму разу... Подлечили, да опять к поляне вывели, на железки нанизав... Справился. Обоих пёсиков положил, и за этот раз, и за тот...

Хрыч взял с колоды мёртвую курицу.

— Ладно, пошли на кухню. Ощипать сможешь?

— Смогу.

— Ну, смотри... На тебе тогда весь обед. Если потребуется подсобить — командуй.

— Хорошо.

— Ты не обижайся, дочка, — бурчал Хрыч, пока мы заходили в дом. — Я ж видел, как ты стреляешь. Видел, как по лесу ходишь. Я человек опытный, но лишь двух мастеров знаю, кто сравниться может. Но то мужики за сорок, матёрые и битые... У тебя, дочка, ДАР. С этим нужно родиться, натаскать невозможно... Ты талант, сокровище... Думаешь, мне такой стрелок в отряде не пригодился бы?.. Ещё как пригодился бы! А то что девка — так только лучше, больше стыда бойцам, больше рвения...

На кухне Хрыч бросил курицу в стоящий на столе таз.

— Вот, — сказал он, пододвигая таз ко мне. — Будешь ощипывать, помни — ещё с полчаса назад она по курятнику бегала. У поилки тёрлась, может, с кочетом шашни крутила... А, может, и нестись уже собиралась. Выпотрошим, увидим. Полчаса назад!.. Голод чувствовала, удобство-неудобство всякое, дышала, гадила... Планы, может быть, какие-то строила в своей куриной головёнке... А теперь она мертва. Тушка здесь валяется, а голову кобель в конуре грызёт.

— Зачем мне об этом помнить?!

— Затем, дочка, что на войне умирают. Как эта курица — полчаса назад жизнь, будущее, чувства и планы всякие. А сейчас — глядишь, уже и голову звери по земле катают. Твою мёртвую голову — с застывшей кровью и мутными глазами.

Последние слова он произнёс очень внятно, ясно выговаривая каждый слог, отчего у меня мороз пробежал по коже. Про Хрыча рассказывали разное — и что он колдун, и что сумасшедший, и что даже не совсем уже человек. Ну, учитывая то, что он мне поведал, может, и не сильно ошибались. С ТОЙ стороны прежним человеком вряд ли вернёшся. Особенно если не один раз там побывал.

Хрыч молчал и пристально смотрел на меня. Мне стало совсем неуютно и я спросила, только бы прервать затянувшуюся паузу:

— Ну так что, я её ощиплю? Полешек для печи можно наколоть, помельче?

— Наколю, — ответил Хрыч и хлопнул по столу ладонью. — Всё. Пообедаем, повечерничаем в саду под яблонькой, да спать. А завтра с рассветом отвезу тебя обратно. Вопросы остались?

— Нет.

— Ну и славно. Пошёл колоть мелкие полешки, — улыбнулся он и вся моя тревога куда-то пропала.

У двери он обернулся и добавил:

— Пойми, не для женского полу это. Смерть везде, но здесь поближе. А умирать — мужская работа. И такой должна оставаться. Это коренное, главное. На том стоим. Не будет так — не будет всех нас.

И ушёл. А я осталась ощипывать курицу. Ту самую курицу, которая ещё полчаса назад бегала в курятнике, радовалась, боялась, что-то чувствовала и, может быть, даже строила какие-то планы.

Но эти планы не сбылись. Если только курица не планировала умереть, что вряд ли.

Конечно, Хрыч по-своему прав. И, конечно, в любом случае не позволит мне остаться на заставах. Но я и без него слышала про мёртвых бойцов, продолжавших вести бой. Хотя слышать — это одно, а увидеть собственными глазами человека, которого для такого и готовили, того, кто был на ТОЙ стороне и вернулся — совсем другое. Сдвоенные шрамы Хрыча меня впечатлили всерьёз.

Но ещё я слышала про мёртвых санитарок, которые вытаскивали раненых бойцов с поля боя. Не четверть минуты вытаскивали — по многу часов. Оставляя на земле свои внутренности, заливая землю кровью — ползли, прикрывая раненых своим телом. И дотаскивали живыми, и ползли обратно, за следующим раненым — и так пока не затихали у самых наших позиций истерзанным куском плоти, усиливая собой бруствер.

Конечно, может про санитарок уже сказки, преувеличение. На войне легенды возникают легко. Да и если не сказки — что из того следует?.. Всё равно Хрыча не переубедишь, меня предупреждали. Ну да поживём — увидим...

Со двора доносился мерный стук топора. Иногда удар совпадал с падением очередного куриного пера, и тогда казалось, что это невесомое пёрышко валится в таз с коротким гулким стуком. А я не могла избавиться от ощущения, что из угла за мной наблюдает възерошенный призрак несчастной курицы — чьи простенькие куриные планы так никогда уже не осуществятся.
***
Когда моему сыну было три года, он сказал мне, что ему очень нравится его новый папочка, он “такой милашка”. Тогда как его родной отец первый и единственный. Я спросила “Почему ты так думаешь?”
Он ответил: “Мой прошлый батя был очень подлым. Он ударил меня в спину, и я умер. И мне действительно нравится мой новый папочка, ведь он никогда так не поступит со мной”.

***
Когда я была маленькой, я однажды внезапно увидела какого-то парня в магазине и начала кричать и плакать. Вообще это было не похоже на меня, так как я была тихой и хорошо воспитанной девочкой. Меня раньше никогда насильно не уводили из-за моего плохого поведения, однако в этот раз нам пришлось уйти из магазина из-за меня.
Когда я, наконец, успокоилась и мы сели в машину, мама стала расспрашивать, почему я устроила эту истерику. Я сказала, что этот человек забрал меня у моей первой мамы и спрятал под полом своего жилища, заставил уснуть надолго, после чего я проснулась уже у другой мамочки.
Я тогда ещё отказалась ехать на сиденье и просила спрятать меня под приборную панель, чтобы он снова меня не забрал. Это её очень шокировало, так как она была моей единственной биологической матерью.

***
Во время купания своей 2,5-летней дочери в ванне, моя жена и я просвещали её насчет важности личной гигиены. На что она небрежно ответила: “А я так никому и не досталась. Одни уже пытались как-то ночью. Выломали двери и пытались, но я отбилась. Я умерла и теперь живу здесь”.
Она это так сказала, будто это было какой-то мелочью.

***
“Пока я здесь не родился, у меня же была сестра ещё? Она и моя другая мама сейчас такие старые. Надеюсь, с ними всё было хорошо, когда машина загорелась”.
Ему было 5 или 6 лет. Для меня такое высказывание было совершенно неожиданным.

***
Когда моя младшая сестра была маленькой, она, бывало, ходила по дому с фотографией моей прабабушки и повторяла: “Я скучаю по тебе, Харви”.
Харви умерла ещё до того как я родился. Кроме этого странного случая, моя мама признавалась, что младшая сестра говорила о тех вещах, о которых когда-то говорила моя прабабушка Люси.

***
Когда моя маленькая сестра научилась говорить, она порой выдавала по-настоящему ошеломляющие вещи. Так, она говорила, что её прошлая семья засовывала в неё вещи, что заставляло её плакать, однако её папочка так её сжёг, что она смогла обрести нас, свою новую семью.
Она говорила о подобных вещах с 2 до 4 лет. Она была слишком маленькой, чтобы слышать о чем-то подобном даже от взрослых, поэтому моя семья всегда принимала её рассказы за воспоминания её прошлой жизни.

***
В период с двух до шести лет мой сын постоянно рассказывал мне одну и ту же историю — о том, как он выбрал меня своей матерью.
Он утверждал, будто ему помогал в выборе матери для его будущей духовной миссии человек в костюме… Мы даже никогда не общались на мистические тематики и ребёнок рос вне религиозного окружения.
То, каким образом происходил выбор, было похоже скорее на распродажу в супермаркете — он был в освещенной комнате вместе с человеком в костюме, а напротив него в ряд стояли люди-куклы, из которых он и выбрал меня. Загадочный человек спросил его, уверен ли он в своём выборе, на что тот утвердительно ответил, а потом он родился.
Также мой сын очень увлекался самолётами эпохи Второй мировой войны. Он с лёгкостью определял их, называл их части, и места, где они использовались и всякие прочие подробности. Я до сих пор не могу понять, откуда он взял эти знания. Я научный сотрудник, а его отец — математик.
Мы всегда называли его “Дедуля” за его мирный и робкий характер. У этого ребёнка определённо много повидавшая душа.

***
Когда мой племянник научился складывать слова в предложения, он рассказал моей сестре и её мужу, что он так рад, что выбрал их. Он утверждал, будто до того как стать ребёнком он в ярко освещённом помещении видел множество людей, из которых “выбрал свою Маму, так как у неё было милое личико”.

***
Моя старшая сестра родилась в год, когда мать моего отца умерла. Как говорит мой отец, как только моя сестра смогла вымолвить первые слова, она ответила — “я твоя мама”.

***
Моя мама утверждает, что когда я был маленький, то говорил, будто я погиб в огне давным-давно. Я этого не помню, однако одним из самых моих больших страхов было то, что дом сгорит. Огонь пугал меня, я всегда боялся находиться подле открытого пламени.

***
Мой сын в три года сказал что когда он был большим, на войне, то в воронку где он сидел попала бомба и он погиб. Вот такие странности.

***
У меня сын в 3 года заявлял, что его убил чёрный провод: «он меня задушил и я умер». Это было сказано неоднократно. В итоге я заизолировал, убрал и спрятал всю проводку, а пару чёрных проводов при нем порубил, на куски и выкинул демонстративно. Радости ребёнка не было предела. Вроде все прошло. Аккуратно поинтересовался по психологам, оказывается явление нередкое. Совет: не делать акцент,не паниковать,не теребить ребёнка бесконечными вопросами. Успокоить и обозначить ликвидацию страха,по возможности.

***
У меня дочь в 2-3 года была в панике от клеевого пистолета (очень похож на настоящий) хотя не могла раньше видеть и понимать назначение настоящего пистолета.
Это была темная ночь, шторм бушевал у побережья. Сильный ветер дул с моря и волны яростно разбивались о прибрежные скалы. Многие корабли той ночью попали в беду, и экипажи кораблей боролись со стихией, пытаясь остаться на плаву. После этого шторма о многих судах больше никогда не слышали.

Ветер бился в двери и окна маленьких домов на вершине скалы, у подножья которой вспенивались волны. В одном из таких домиков молодая женщина готовила ужин. Она вдруг повернулась и позвала своего мужа.

— Ты слышал это? — спросила она.

— Что?— спросил её муж, постукивая своей курительной трубкой по столу.

— Мне показалось, что я слышала детский плач на улице,— сказала она.

— Это просто вой ветра,— ответил он.— А может, это тюлень. Иногда испуганный крик тюленя звучит, как плач ребёнка.

— Нет, я прекрасно знаю, как звучит плач ребёнка,— сказала женщина.

Муж покачал головой.

— Этого не может быть. Что ребёнку делать в такую ночь на улице?

Никто из них не решился в шторм выйти на улицу и проверить, действительно ли там плачет ребёнок.

На следующее утро супруги гуляли по пляжу и наткнулись на кое-какие предметы, вынесенные штормом на берег. Должно быть, это были вещи с корабля, затонувшего во время шторма. Муж среди обломков нашёл колыбель. Он поднял ее и принёс к себе домой. Шторм немного помял кроватку, но не разбил её, она была крепкой.

Проходили годы, женщина родила много детей, и все они спали в этой колыбели. Но была одна странная особенность. Каждый раз, когда был шторм, колыбель раскачивалась сама по себе. Каждый раз, когда за окном начинал реветь ветер, колыбель начинала качаться взад и вперёд, словно кто-то на ней качался.

Однажды к ним в гости приехала сестра жены, и семья собралась за кухонным столом на ужин. И когда они ели, сестра случайно посмотрела в гостиную.

— Кто эта женщина, которая качает колыбель?— спросила она удивленно.

Отец и мать посмотрели друг на друга и сказали:

— Какая женщина? Там нет никакой женщины, колыбель качается сама по себе.

— Нет, там сидит женщина,— сказала сестра.— У нее длинные темные волосы, бледное лицо, и она выглядит очень печальной. Она просто сидит рядом с колыбелью, укачивая вашего ребенка.

Встревоженная жена вскочила из-за стола и быстро подбежал к кроватке. Она взяла ребенка и стала держать его в дрожащих руках.

В ту же ночь, муж вынес колыбель на улицу и разрубил её топором на куски. Он собрал все кусочки и сжёг их в камине. Он разжёг пламя, и когда остатки колыбели начали гореть, они услышали крики испуганного ребёнка.

Но после того как огонь погас, и вся колыбель превратилась в пепел, крики стихли навсегда.
Первоисточник: www.4stor.ru

Автор: В.В. Пукин

То, что сновидения не просто абстрактные картинки, а в них что-то реально с нами происходит, я убеждался не раз. Вот ещё один случай в подтверждение.

Юлия, моя хорошая знакомая, схоронила маму, Валентину. Безвременно сгоревшую от тяжёлого недуга в 61 год.

А где-то через два-три месяца после похорон Юлия видит такой сон.

Будто заходит она в пустое здание с длинным коридором, освещённым дневным светом из окон. В коридоре у ближайшего окна стоят младшие родная и двоюродная сёстры и с ними Юлина дочь-подросток. Стоят, не двигаясь, и смотрят на вошедшую Юлю.

У другого окна, чуть поодаль, стоят так же неподвижно, бабушка с мамой (покойницы), и её сестра (тётя, то есть), ныне живущая.

И у всей родни такой напряжённый, даже испуганный вид, что вошедшей женщине стало не по себе. Да ещё шепоток слышится с той стороны, где старшие стоят: «Валин старший брат нашёлся…»

И в этот момент из ближайшей, белой как будто больничной, двери ей навстречу выходит высокий лысый мужчина лет шестидесяти. В старомодном (50-х годов) костюме, с таким же винтажным портфелем в руке и малюсенькой детской панамкой на голове. Остановился напротив.

Юлии бросилось в глаза необычно детское для взрослого мужика лицо. Но такое знакомое-знакомое… Припухлые губки, вздёрнутый озорной носик, ясные весёлые голубые глаза. Очень похож на дедушку, маминого отца. Только совсем как мальчишечка!

«Здравствуйте… Я — Юля», — машинально произнесла замершая от неожиданности женщина и протянула для пожатия руку.

«Здравствуй, Юля. А я Федул», — ответил приветливо высокий незнакомец, сжав Юлину ладонь.

Они перебросились ещё несколькими фразами и пошли куда-то вместе по коридору.

Происходившее далее проснувшаяся утром Юлия не могла вспомнить.

Но запомнившийся эпизод так ясно сидел в голове, что через пару дней она рассказала о своём необычном сне отцу.

Услышав рассказ, тот с нескрываемым удивлением посмотрел на дочь и поведал следующее…

Много-много лет назад, когда матери Юли ещё не было на свете, её бабушка сделала аборт. Криминальный. На шестом-седьмом месяце беременности. Ребёночек уже почти полностью сформировался. Мальчик бы родился, здоровенький. Но не судьба оказалось.

Ни имени, ни места захоронения не было у дитятки. А ещё через два года и Валечка, мама Юлина, родилась.

Про случай в семье никому не рассказывали. О нём знали только дедушка с бабушкой, старшая из их дочерей Валя (Юлина мама), ну, и муж её (Юлин отец), с которым этой тайной супруга всё же поделилась незадолго до своей смерти.

Вскоре Юля побывала в церкви и пересказала свой сон батюшке. Тот дал ей совет: «Поминая деда с бабкой и мать-покойницу, не забывай ставить свечку и за упокой души раба Божьего Федула»

Что моя знакомая с той поры аккуратно и делает.
Автор: Елена

Инна со своей мамой жили в Богом забытой деревне на севере Алтайского края. Инна работала на почте, а ее мама была уже давно на пенсии. Сын женщины закончив школу, перебрался из деревни в город и поступил в институт.

Избушка уже была очень старая и справила не один юбилей. Крыша текла, от окон дуло, деревянный настил на полу прохудился совсем. Инна родилась и выросла в этом доме, он был ей по-своему дорог, но жить в нем из года в год становилось все хуже и хуже. Да и опасно, ненароком обрушатся балки.

Деревни в России постепенно вымирают, старики отправляются на тот свет, молодые же ищут лучшей жизни в городе. По обеим сторонам немногочисленных улиц зияют окнами пустые дома, некоторые уже сравнялись с землей, другие же, наоборот, в хорошем состоянии.

Инна договорилась с главой деревни, что он позволит им за небольшую доплату вселится в один из бесхозных домов, при условии, что они сразу съедут, если объявятся хозяева или наследники, которых сердобольные бабушки вписывают в свои завещания.

Этим же вечером Инна с мамой перенесли свои немногочисленные вещи в новое жилище и обустраивались весь вечер поудобнее, распихивая пожитки по местам. Еще долго они не ложились спать, сметали с пола пыль, собирали по углам паутину. Наконец, застелив кровати свежим бельем, они улеглись в постели. Свет погас.

Тут же послышался звук, как будто капля падает на дно металлической кастрюли. Кап-кап…

— Крыша что ли течет? — проворчала Инна.

— Да с чего ж ей течь? Дождя то нет, — послышался голос матери у стены.

Инна встала, прошлепала к выключателю. Вспыхнул свет. Звук падающих капель остановился. Тишина.

Инна обошла комнату, всматриваясь в углы — все было сухо. Выключила свет, легла. И снова: кап-кап-кап… Раздраженно, женщина снова включила свет, обшарила каждый сантиметр комнаты, проверила умывальник, всмотрелась в потолок, но везде было сухо.

В эту ночь женщины так и не уснули. Как только гас свет, раздавались звуки этих злосчастных капель. Они много раз осматривали дом, проверяли каждый закуток комнаты, но так и не смогли найти источник звука.

Утром Инна ушла на работу, мама принялась прибираться и доделывать дела, которая осталась со вчерашнего дня.

Вечер. Женщины ложатся спать. С легким щелчком гаснет свет. Комната погружается в густую, вязкую темноту, ни капли света не падает в окно от луны. Кап-кап-кап… Снова.

— Господи! — почти вскрикивает Инна, раздраженно откидывая одеяло, чтобы встать.

— Инн, лежи, давай попытаемся уснуть, все равно ничего не найдем, — слышит она голос матери.

Кап-кап-кап… Кажется уже раздается со всех углов, наполняя воздух почти физически ощущаемыми вибрациями. Кап-кап… и вдруг в комнате всплывает еще один звук. Звук медленных, шаркающих шагов от двери. Как будто тяжело больной старик еле волочит ноги по шершавым половицам.

Инна вжимается в кровать, сердце падает куда-то в живот и бьется в истерике.

— Мама, это ты?

— Инна, не я, включи свет! Скорее включи свет!

Шаги слышны уже отчетливее, Инна холодеет, ее пальцы как будто опустили в ведро со льдом, она думает как бы встать, если ноги онемели от ужаса. Наконец вскакивает с кровати и, зажмурив глаза, кидается к выключателю. Вспыхивает свет, комната оказывается пуста. Мама у стены бледная как полотно, до синевы суставов сжимает в руках одеяло.

— Что это было?

— Может, почудилось? — шепчет мать.

Инна не ответила. Стоит у выключателя не решаясь погасить свет, даже если это почудилось, то она не хотела бы слышать это снова.

Наконец щелкает, тухнет свет. Инна ложится в кровать. Кап-кап-кап… Кап-кап-кап… Слышится скрежет, неприятный острый скрежет ногтями по стеклу. Женщины оборачиваются на окно.

— Господи, спаси и сохрани, — шепчет мать.

Этой ночью женщины снова не спали, она превратилась в бесконечные часы страха. Казалось, что это было неправдой, это происходило не с ними и являлось стойкой галлюцинацией, по крайней мере, им отчаянно хотелось в это верить.

Днем Инна не пошла на работу, поехала в соседнюю деревню и попросила батюшку в церкви освятить их дом. Через час священник в черных одеяниях ходил по дому и кропил углы святой водой.

Наконец наступила ночь. Женщины ждали ее со страхом, что станут они делать, если освящение не помогло…

Гаснет свет. Тишина. Полная, глухая тишина, но какая-то гнетущая, и не хорошая. Капель нет. Скрежета тоже. Тем не менее, чувствуется, что-то неуловимое и вязкое как болотная жижа.

Вдруг слышится скрежет, тот самый — ногтями по стеклу. Только на этот раз снаружи дома. Что-то извне пытается проникнуть к ним. Туда, где прожило уже столько лет и неожиданно было выдворено и заперто во дворе. Оно хотело обратно в дом.

На следующий день Инна с мамой вернулись в свой старый дом. С текущей крышей, сквозняками с оконных щелей и прогнившими половицами. Зато здесь они были одни… Вдвоем… И никого постороннего.
Первоисточник: www.mrakopedia.org

31.12.2016

— Ну, вот мы и дома, — Соня боязливо поежилась, зажигая сигарету и глядя на окна дома впереди нее, — думаю, тебе пора.

Свет горел почти везде — до Нового Года осталось несколько часов. Именно поэтому на фоне мелькающих в освещенных окнах кухонь хозяек и отблесков телевизора в гостиных невероятно резала глаза зияющая посреди всеобщего праздника дыра — два темных окна.

— Точно не хочешь, чтобы я остался с вами? — Павел обеспокоенно кивнул на одиноко стоящую в стороне фигуру, — Уверена, что все будет хорошо?

— Нет, — девушка поджала губы, выдыхая в ночной воздух сигаретный дым пополам с паром от горячего дыхания, — но врач сказал не волновать ее, поместить в привычную обстановку и уделять ей максимум внимания, пока она на выходных. Я не думаю, что знакомить ее сейчас с кем-то новым — хорошая идея.

«Ее, она, ей… сплошные местоимения. У неё ведь и имя есть, — Соня мысленно дала себе подзатыльник, — все то, что произошло — еще не повод…»

— Хорошо, — юноша пожал плечами, забрасывая рюкзак на плечо, — я позвоню, чтобы поздравить. Хорошего праздника.

— Спасибо, Паш, — Соня нервно мазнула сухими губами по щеке парня, — ты — замечательный друг. Что бы я без тебя делала?

Парень как-то странно прищурился и хмыкнул, но ничего не сказал, махнув на прощание рукой и вскоре скрывшись в тени дома. Двор опустел — в двадцатиградусный мороз, да еще и в канун Нового Года, на улице не было почти никого — даже пьяные подростки разбрелись по подъездам.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Первоисточник: www.mrakopedia.org

Я работаю психотерапевтом вот уже на протяжении четырнадцати лет. Не могу сказать, что сейчас моя работа мне приносит удовольствие, но когда-то я мнил себя «целителем душ» и с большим энтузиазмом ей отдавался. Дело не в том, что с годами я изменил свои взгляды на жизнь; скорее, я сполна узнал всю подноготную работы с душевнобольными. Нет тут никаких «интересных» случаев, трагических жизненных историй, упорной борьбы со своими демонами и счастливых концов. Всё предельно прозаично — у одного наследственная предрасположенность к шизофрении, другой не выдержал напряженной работы и получил нервный срыв, третья — мать-одиночка с четырьмя детьми, которой просто не хватает внимания. Да и дела у меня шли не ахти.

В какой-то момент в моей жизни произошли события, после которых всё пошло в гору. Я женился, купил дом, завёл детей и собаку, а моё отношение к работе сменилось с идейного на отношение ремесленника к своему ремеслу: он просто делает то, что может лучше всего, имеет с этого доход, а больше ему ничего и надо. По крайней мере, так было до того, как неделю назад к нам в лечебницу поступил Бенджамин Терренс.

Мистер Терренс получил известность как «Потрошитель из Мэн». На его совести были двенадцать беспрецедентных по своей жесткости убийств, извращённость которых и закрепили за ним это прозвище. В его случае было много любопытных деталей, главная из которых — это тот факт, что он сам сдался в руки полиции. До этого те двенадцать убийств никто и не думал связывать воедино. Судя по информации, известной публике, преступления не носили систематический характер, что не давало увидеть общей картины, да и произошли они на протяжении двух лет. И вот, внезапно, без видимой на то причины, кхм… «успешный» маньяк в преддверии Нового Года является с повинной и просит закрыть его за решёткой. Как я понял впоследствии, это было самой меньшей странностью.

Судебная экспертиза выявила невменяемость Бенджамина Терренса, после чего тому был назначен принудительный курс психиатрического и медикаментозного лечения. Общественность была в ярости, его хотели видеть как минимум сожжённым на костре в центре Портленда. Согласно решению суда, лечение мистер Терренс должен был проходить в нашей лечебнице.

У меня установились тёплые отношения с главным врачом нашей клиники для душевно больных Уиллемом Парром, и когда тот узнал, что Потрошителя из Мэн направляют к нам, то незамедлительно закрепил его за мной. Наверняка старик это сделал потому, что видел, как я прокисаю на этой работе, и хотел хоть как-нибудь разбавить мою рутину. Я даже не знаю, быть мне благодарным ему за это или же ненавидеть.


***

…Когда Терренса привели ко мне на первый сеанс, я оторопел. Я имел дело с психически больными преступниками в течение своей карьеры, и уж кто-кто, а Бенджамин Терренс на них не походил. Он был высокого роста, худощав, с синими кругами под глазами, в которых читалось лишь изнеможение, но не скрытое безумство. На вид ему было около сорока с лишним лет, хотя в истории болезни в графе возраст стояло число двадцать девять.

Санитары усадили его на стул рядом с моим столом, и я кивнул им, чтобы они вышли. На Терренсе была смирительная рубашка, поэтому нужды для беспокойства я не видел. Как только дверь закрылась, я разложил необходимые бумаги перед собой и хотел было начать беседу, но пациент опередил меня:

— Вы ведь тоже считаете меня сумасшедшим?

Не самый оригинальный вопрос, услышанный мной, поэтому я не растерялся:

— Ну, судебная медкомиссия решила, что вы нездоровы, а я, к сожалению, своего мнения ещё сформировать не успел.

Наступила неловкая пауза, и я продолжил:

— Ммм… Вы, наверное, хотите убедить меня, что они неправы? Я готов вас выслушать. Ведь для того вас и поместили сюда.

Слово «поместили» было одним из тех слов, которых я старался избегать в разговоре с пациентами нашей лечебницы, но в этот раз оно вырвалось само. Терренс усмехнулся и слегка откинулся на спинку стула:

— Ясно. Значит, для вас я всего лишь очередной психопат, да? В таком случае, ничего не выйдет. Можете задавать свои вопросы, или что там у вас, мне это всё равно не поможет.

Терренс сказал это беззлобно, скорее устало. Я решил, что его неверие и будет «стартовой точкой»:

— Ну почему же, я готов выслушать ваше мнение насчёт того, почему вы здесь. Вне зависимости от того, что вы говорили медкомиссии или на суде, здесь мы с вами начнём всё с чистого листа. Но для начала мне всё же придётся соблюсти формальности и задать пару общих вопросов.

Я облокотился о стол:

— Итак, мистер Терренс, вы подвергались в детстве насилию в семье?

Терренс лишь глубоко вздохнул, всем своим видом говоря, «Как же мне это надоело». Около минуты мы просидели в полной тишине, и это, видимо, встревожило санитаров, потому что снаружи послышались шорохи и приглушённое бормотание. Терренс, наверное, тоже это услышал, и, ещё раз глубоко вздохнув, посмотрел на меня:

— Давайте так, мистер…

Он бросил взгляд на табличку на столе с моим именем.

— …мистер Гаан. Я готов рассказать всю историю, от и до, как можно более кратко и содержательно, если обещаете меня слушать и не перебивать. После этого, сделаете свои выводы, не знаю, напишете диагноз, плевать что ещё. Договорились?

Мне подумалось, что стоит в этот раз стоит уступить:

— Вне сомнений мистер Терренс, я вас выслушаю, а вот насчёт «не перебивать» — не обещаю. Но уж будьте уверены — слушать вас я буду на полном серьёзе. Представим, что мы не у меня в кабинете, а в каком-нибудь кафе, общаемся как приятели, и вы рассказываете мне свою историю.

Я достал из верхнего ящика стола ручку и блокнот. Терренс закрыл глаза, после чего наступила ещё одна пауза. Наконец, он начал говорить.

— Не знаю, как вам ваша работа, но мне моя порядком поднадоела. Видите ли, я работаю… работал менеджером логистики в одной компании. Оклад небольшой, но и работа непыльная, поэтому, в принципе, с финансовой точки меня всё устраивало. Денег хватало на всё необходимое, и даже немного на досуг, но этого было мало, чтобы бороться с серостью моей жизни. Друзей у меня нет, женщины тоже, иногда хожу в кино или боулинг, но на этом мой список хобби кончается, а хотелось бы чего-то большего.

Терренс открыл глаза, нахмурился и уставился на стену.

— С каждым днём я стал всё больше осознавать, что хочу чего-то необычного. Чего-то, что встряхнёт меня и мою скучную жизнь…

«… и поэтому я стал убивать» — пронеслось у меня в голове, но я, конечно же не высказал этого вслух. Терренс продолжал:

— …Я не знаю, почему именно это произошло, но… Я стал видеть один и тот же сон. В нём, некто в пальто и шляпе — ну вылитый гангстер из криминальных фильмов про мафиози прошлого века — беседовал со мной. Проблема была в том, что я не понимал, что он говорит. Как будто я забыл английский… или что-то такое. Сон как сон, нам снятся разные вещи, и этот я каждый раз забывал, не придавая ему особого значения.

В глазах Терренса начало читаться некоторое напряжение. Я сталкивался с таким раньше. Когда душевнобольные вспоминают нечто неприятное, это может спровоцировать у них припадок, поэтому я приготовился в случае чего звать санитаров.

— Но вот что любопытно, док. Чем больше я погружался в депрессию, тем более ясно я помнил этот сон, и тем лучше я слышал речь моего визитёра.

Терренс слегка наклонился вперёд. Смирительная рубашка не давала особой свободы действий, и всё, что он мог делать — это такие вот незатейливые движения вперёд и назад.

— …В тот день — не помню, по-моему, это был конец августа — у меня всё шло наперекосяк. Мой коллега заболел, и на меня свалилась его часть работы, помимо моей. По дороге домой у машины отказали тормоза, и я чуть не столкнулся с грузовым фургоном… да и ничего удивительного, развалюха была подержанной. Я перебрал в баре, подрался с местными забулдыгами, и каким-то чудом добрёл до дома. Я рассчитывал, что сон снимет всё накопившееся напряжение.

Терренс отрицательно покачал головой:

— Не тут-то было. В эту ночь тот сон я видел так чётко, как никогда до этого. Я стоял лицом к лицу к человеку в плаще и шляпе, который раз за разом повторял одну и ту же фразу: «Мелинда Фрейзер, Льюистон, 164 Голдер Роуд, мясницкий топор, большая булка с маком». Понимаете? Просто стоял с каменным лицом и повторял одно и то же, одно и то же. А я не мог уйти. Не мог пошевелиться. Просто стоял и слушал его и понимал, что он имеет в виду. Это длилось целую вечность, может больше. На следующее утро у меня ужасно болела голова, да что там — всё тело, но я прекрасно помнил, что мне снилось. Мне казалось, будто я…

— Простите, мистер Терренс, — перебил я собеседника, — Вы, часом, не разглядели его лица? Может, это был кто-то из знакомых? Коллег по работе? Родственников?

Это было важно. Порой человека, находящегося на грани срыва, провоцируют на ужасные поступки какие-то плохие воспоминания или старые обиды. Возможно, это и была первопричина, но интуиция подсказывала мне, что вряд ли всё так просто. Терренс укоряюще посмотрел на меня:

— Опять вы начинаете, док. Нет, этого человека я видел впервые. Он всё время был… как в тумане, лицо было каким-то размытым… Не знаю, как это выразить, он как бы «не давал» мне запомнить его лицо. На чём я остановился? Ах, да, с того дня каждая ночь стала кошмаром. Я осознавал, ЧТО от меня хочет незнакомец, но не придавал этому значения — это ведь лишь сон. И, видимо, ему это не понравилось.

Если до этого Терренс сидел ко мне вполоборота, то теперь повернулся полностью и смотрел мне прямо в глаза. Признаться, мне стало немного не по себе, но я постарался скрыть своё беспокойство.

— Он начал насылать на меня… ужас. Теперь, каждый раз, когда я встречал его во сне, меня одолевал страх. Каждый день я игнорировал его «требование», и каждый день этот страх усиливался. Дальше было только хуже. Внезапные панические атаки стали настигать меня уже днём. Я мог преспокойно сидеть за компьютером на работе, а через мгновение мне начинало казаться, что кто-то за мной наблюдает. Я превратился в параноика, стал плохо есть и заработал себе нервный тик. Кончено же, это не осталось незамеченным среди моих коллег по работе, и в конце концов мой босс дал мне отгул с формулировкой «что-то ты совсем поплохел парень, переработал, наверное, отдохни-ка пару недель». Раньше бы я этому обрадовался, но теперь это только ухудшило ситуацию. Я стал редко выходить из дома, и моё затворничество лишь подогрело мой невроз.

Терренс уже смотрел не на меня, а в окно за мной.

— Дальше всё как в тумане… Я лишь помню, что в одно утро сломался. Проснулся в холодном поту, взял с кухни мясницкий топор и, как был, в исподнем, сел в машину и поехал по адресу, который уже успел заучить наизусть. Кажется, я ехал несколько часов. Что я чётко помню — так это слаженность моих действий, как будто я проделывал это тысячу раз.

— На улице едва светало, когда я припарковал машину в нескольких кварталах от места назначения. Дальше я добирался пешком. Это просто невероятно, что мне на пути никто не встретился… Хотя лучше бы встретился, сообщил бы в полицию и ничего этого бы не было. И вот, я стою перед чёрным входом в дом, в котором проживала Мелинда Фрейзер и которую я не знал, но почему-то должен был убить. Я до последнего думал, что это всё — какой-то бред, и я не могу знать, что там живёт какая-то Мелинда… Пока задняя дверь не открылась, и на порог не вышла молодая брюнетка с растрёпанными волосами, в пижаме и с кружкой кофе.

Терренс неожиданно оторвал взгляд от окна и уставился в пол.

— В тот момент, какая-то пружинка в моём мозгу щёлкнула, и внутренний голос сказал мне: «Бей, Бен. Сейчас, или она закричит, и всё пойдёт насмарку». Я рассуждал как хладнокровный убийца… и поступил точно так же. Ошеломлённая и сонная девушка, наверное, даже не успела подумать позвать на помощь, потому что я уже кромсал её горло топором. Она уже перестала шевелиться и издавать какие-либо звуки, а я всё бил, бил, бил…

— Наконец до меня дошло, что всё кончено, что скоро светает и меня могут застать «на горячем». Я спокойно ушёл с участка и направился обратно к машине. Весь путь до дома я проделал механически, в моей голове не задержалась ни одна мысль, ни одно угрызение совести.

Я настолько был погружён в его рассказ, что и не заметил, как один из санитаров заглянул в кабинет. Я помахал ему рукой, и тот спешно закрыл дверь. Терренс заёрзал на стуле.

— …Когда я проснулся, оказалось, что я проспал три дня. У меня было прекрасное самочувствие, а история с убийством казалась ещё одним бредовым сном. Я настолько хорошо себя чувствовал, что решил немедленно выйти на работу. Босс похвалил меня за рвение, и даже обещал выписать премиальные. В общем, всё начиналось неплохо. До того момента, как я наконец открыл утреннюю газету, которую решил прочесть в обеденный перерыв. На первой странице красовалась надпись жирными буквами «ПОЛИЦИЯ ИЩЕТ УБИЙЦУ», после которой начиналась статья: «Полиция продолжает поиски убийцы двадцатипятилетней медсестры Мелинды Фрейзер…».

— Я не дочитывая побежал в туалет и вывалил в сортир весь свой завтрак. В тот момент я вспомнил всё, всё в мельчайших подробностях. Меня снова охватила паника, но на этот раз она была вполне реальной и обоснованной. Я без зазрения совести и предварительной подготовки убил человека, и теперь полиция меня ищет, и наверняка найдёт, рано или поздно.

Неожиданно Терренс встал со стула и начал прохаживаться взад-вперёд по кабинету. Я не стал его останавливать, если ему так удобно — пожалуйста.

— Весь день я был как на иголках. Я ждал, что сейчас в офис заявятся копы и скрутят меня. Как только наступило пять часов, я в спешке собрался и поторопился домой.

Терренс остановился посреди кабинета, как будто вспомнил что-то важное.

— А дома меня ждал главный сюрприз. Когда я подходил к своей двери, я чуть не споткнулся о картонную коробку. Знаете, обыкновенная такая коробка. Только без каких-либо надписей. Никаких пометок, ничего. Но я почему-то знал, что она — для меня. Просто подсознательно понимал. Я поднял её и занёс в квартиру. Не раздеваясь, я начал распаковывать её.

Терренс снова взглянул мне в глаза, и теперь на меня смотрели глаза безумца.

— Знаете, что в ней было, док? Вы не догадаетесь, ни за что не догадаетесь!

Терренс быстро подошёл к столу и плюхнулся на стул.

— Булка. Булка с маком. Большая булка с маком. Понимаете? Я совсем забыл о последнем, как оказалось — самом важном элементе этого действа — булке с маком. Теперь, когда я сделал всё, что от меня требовалось, я должен был съесть эту булку с маком. Не знаю почему, но я не предположил, что она отравлена или что-то в этом роде. Это была… награда. За то, что я всё сделал правильно. И что вы думаете? Я её съел! И Богом клянусь, это была лучшая сдоба, которую я пробовал в своей жизни. Но главное не это, главное то, что после того, как я съел эту вкуснейшую булку с маком, я перестал волноваться! По поводу всего, но в первую очередь — по поводу моего злодеяния! Это было прекрасно!

Терренс говорил взволнованно, вновь откинувшись на спинку стула и протянув ноги.

— А дальше… Я стал другим человеком. Во мне появилась… какая-то особая энергия. Я стал жить полноценной жизнью, у меня появились друзья и я даже стал иметь определённый успех у женщин, представляете? И всё, что меня надо было делать — это ждать во сне указаний моего таинственного благодетеля и беспрекословно их исполнять!

Терренс заглянул мне за спину, и я последовал его примеру. За окном уже смеркалось, и, вдобавок ко всему, начал падать снег.

— Уже поздно, док, — произнёс Терренс. — Вам наверняка хочется домой. Благо, мне осталось совсем немного.

Я вновь обратил своё внимание на него. Теперь передо мной вновь сидел усталый Бенджамин Терренс, и ничего в его поведении не говорило о том, что он — бесчувственный убийца двенадцати человек.

— Я не буду, да и не хочу описывать остальные ужасные вещи, которые я творил. Если хотите, почитайте газеты. Скажу лишь, что с каждым разом методы становились всё более изощрёнными и кровавыми. Такова была плата за постоянство моего счастья. После одиннадцатой и двенадцатой жертв — братьев-близнецов Уолтеров, наступили полгода затишья. Я уж было думал, что кровью откупился от этого Дьявола, пока он не пришёл ко мне во сне вновь месяц назад.

— …Он начал говорить. Он рассказал мне, что я не один такой. Что у него есть множество таких как я, которые бессознательно заключают с ним сделку, и вовсе не обязательно для этого выполнять какие-то дурацкие ритуалы или озвучивать свои желания. Достаточно лишь того, что они есть. Он мне сказал, что я почти выполнил свою часть сделки. Осталось лишь убить последнего человека. Я получу свою булку с маком. И всё закончится.

В мгновение ока Терренс вскочил со своего стула прыгнул на меня через стол. Меня спасло то, что он был в смирительной рубашке, поэтому все его действия были неуклюжими. Я едва успел отскочить, и Терренс влетел в стену. На шум в кабинет вбежали санитары и скрутили безумца. Лицо Терренса исказила гримаса бешенства, и он, брызжа слюной, кричал мне:

— Я всё равно достану тебя, сраный ублюдок! Это не конец! Дайте мне мою булку!..


∗ ∗ ∗

Приведя в порядок свой стол, я сел в кресло и попробовал успокоиться. Кровь стучала в висках, а из-за адреналина я чувствовал необычайную лёгкость в ногах. Да, на меня и раньше бросались пациенты, находящиеся в помешательстве, но сейчас я этого ожидал меньше всего. Я проникся к нему доверием и теперь корил себя за это.

Я решил пролистать медицинскую карточку Терренса. На одной из страниц я задержался, сделал кое-какие исправления и решил, что на сегодня с меня хватит. На мобильном телефоне высветились пропущенные звонки от жены. Не стоило её лишний раз волновать, поэтому я собрал свои вещи, закрыл кабинет и отнёс карточку пациента дежурной медсестре. В преддверии Нового Года мне стоит думать о подарках семье и родственникам, украшении дома и прочей семейной чепухе.

Несколько недель спустя, второго января меня вызвали на работу, как оказалось, из-за чрезвычайной ситуации. Бенджамин Терренс скончался той ночью из-за инфаркта. Оказалось, я ему выписал прозак, хотя у него была острая сердечная недостаточность. Я пожимал плечами, потому что в его медицинской карточке это не было указано. В конце концов, полетели головы врачей, ответственных за составление его истории болезни, а меня оставили в покое.

Вечером этого же дня, я обнаружил на пороге своего дома картонную коробку без маркировок и вообще каких-либо надписей. Я открыл её, заглянул внутрь, усмехнулся, и выбросил коробку.

Я свою булку уже давно получил.
Первоисточник: www.mrakopedia.org

Автор: Misanthrope

Вечером у меня заболело горло. К утру поднялась температура, пришлось, сипя в трубку, обрадовать напарника, что новогодний наплыв работы ему предстоит разгребать одному. Осмотр больного горла в зеркале ванной подтвердил худшие опасения — гланды были покрыты белой сыпью. Кое-как добравшись до поликлиники и дождавшись очереди среди жалующихся друг другу на все известные науке болезни пенсионерок, посетил врача, оформил больничный и получил рецепт. Антибиотики, жаропонижающие, травки, полоскание горла, витамины — всё стандартно.

Пока добрался от аптеки до дома, совсем поплохело. Наспех раздевшись, отправил в рот порцию разноцветных пилюль, запил остывшим чаем и рухнул на диван. Голова раскалывалась так, будто кости черепа вот-вот разойдутся, и мозг выдавит наружу, меня трясло от озноба. Я вытащил из брюк ремень и затянул вокруг головы, стало немного легче. Пролежав так около десяти минут, нашел в себе силы подняться и включить ноутбук. Запустил на Youtube какую-то научную документалку и задумался. Из-за больничного в январе получу меньше, придется отказаться от части запланированных покупок. Не факт, что успею поправиться до Нового года. Надо позвонить девушке, сказать, что завтра не приеду… чёрт, все планы наперекосяк.

***
38,9

Мне вдруг неожиданно стало очень себя жаль. Один в пустой темной квартире, больной, девушка далеко, родители тоже. Совершенно некстати вспомнились детские годы, как во время болезни лежал с высокой температурой и в бреду таращился со страхом в дверной проем. В родительской квартире не было межкомнатной двери в большую комнату, только арка с плотной висящей занавеской из бусин. Я часто болел в детстве, и всякий раз темнота коридора, скрытого за этой занавеской, пугала меня до чертиков. Я всякий раз чувствовал, что там, в коридоре, что-то есть…

По спине пробежал неприятный холодок, я краем глаза заметил черноту дверного проёма… ЧЁРТ!!! Непонятно откуда нахлынувшая волна страха заставила меня (и откуда только силы взялись?) в два прыжка подскочить к приоткрытой двери и резко с грохотом ее захлопнуть. Я остановился, сжимая дверную ручку и тяжело дыша, мысленно ругая себя на чем свет стоит за эту секундную слабость. Рот скривился в усмешке. Здоровенный мужик, скоро тридцатник стукнет, а психанул из-за открытой двери, как ребенок. Попытался встряхнуть головой, отгоняя морок, но тут же поморщился от приступа головной боли. Как ни странно, именно боль моментально прогнала страх. Я вздохнул, вышел из комнаты, на всякий случай проверил, заперта ли входная дверь, и, окончательно успокоившись, пошел пить чай…

***
38,3

Говорят, первый день болезни самый трудный. Сколько себя помню, мне было одинаково хреново и на второй, и на третий день. Почему-то в детстве я каждую зиму очень тяжело болел. То ангина, то бронхит, по-моему, было даже воспаление легких пару раз. В школе как-то отпустило, стал бегать на лыжах, ходить на плавание, в общем, укреплять иммунитет. В институте увлекся пешим туризмом, а сейчас? Уже два года, будто по рельсам, мечусь между работой и теперь уже собственной квартирой, в которой нужно быстрее доделывать ремонт, даже на природу выбраться некогда. Вот и подкосило, видимо… Под бормотание ноутбука и собственные мысли я сам не заметил, как провалился в тяжелый беспокойный сон. Снились какие-то грязные тряпки, из которых я никак не мог выбраться.

Проснулся, когда за окном уже серело утро, нашарил мобильник. Дисплей показал четверть одиннадцатого утра и пропущенный от мамы. Перезвонил, пока болтали — окончательно проснулся, и после разговора я просто лежал, глядя в потолок и радуясь, что самочувствие относительно неплохое. Взгляд скользнул на дверь… БЛЯТЬ!!! Я подскочил, будто на меня выплеснули ведро ледяной воды. У меня с детства пунктик — я НИКОГДА не ложусь спать с открытой дверью. И вот я, выпутавшись из одеяла, стою и смотрю в темноту коридора, напряженно вслушиваясь. Мозг отчаянно прокручивает последние события вчерашнего вечера — заварил аптечную траву в чашке, выпил парацетамол, закрыл, черт побери, проклятую дверь! В коридоре раздался шорох и тихий стук…

***
39,5

Помню свой самый яркий детский бред, как будто видел его вчера — оглушительная какофония звуков, словно настраивающийся перед концертом оркестр, сменяется одним высоким тоном, на грани слышимости, и появляется этот. Кто прячется в коридоре. Замотанный в грязные тряпки, худой и высокий, с вытянутой мордой, похожей на поросший клочками черно-серой шерсти собачий череп с белыми глазами. Я знаю, что если он меня замотает в свои вонючие тряпки — это конец. И я отбиваюсь изо всех сил…

Наверное, моё сознание в тот момент помутилось, но я сразу же понял: это снова он. Он снова здесь, потому что я снова болен, и теперь наконец-то совсем один. Он постучался, чтобы дать о себе знать. Сперва я стоял, прижавшись спиной к стене и стараясь не дышать, потом схватил с подоконника самую длинную отвертку и сел на пол. В таком положении, не отводя от чернеющего проема двери взгляда, я просидел несколько часов, пока, наконец, не смог себя убедить в том, что это просто галлюцинация. А дверь, вероятно, я сам забыл закрыть из-за болезни. Чтобы окончательно убедиться в этом, я дотянулся до телефона и набрал номер знакомой-педиатра.

— Жень, привет. Не помешал? — я старался говорить тихо и без того севшим голосом и делать паузы между предложениями, продолжая вслушиваться в тишину квартиры.

— Нет, ты что так тихо говоришь? — обычным приветливым голосом поинтересовалась Женя.

— Простыл сильно… Слушай, скажи пожалуйста, а у взрослых бывает бред от температуры?

— Конечно бывает, а что, розовых лошадок ловишь?

— Да если бы. И даже такой, что его можно с реальностью спутать? — я представил, как глупо звучит мой вопрос со стороны, и мысленно выругался.

— Ну это у всех по-разному. Скоряк вызови, не экспериментируй.

— Да нет, всё нормально. Просто удостовериться хотел, спасибо, Жень.

— Поправляйся!

— Куда я денусь, пока, — я завершил вызов и снова взглянул на дверь.

Это ведь моя квартира. За окнами день, а вся чертовщина всегда происходит по ночам. И то, только с теми, кто в нее верит, ведь так?

— Соберись, дебил, тебя от скуки заглючило, второй день дома жопу мнешь! — почти вскрикнул я, после чего совсем уж грязно и с наслаждением выругался вслух. В голове прояснилось, а удачно сложенная трехэтажная конструкция даже развеселила. Надо выпить таблетки и чем-то заняться. Не выпуская из руки отвертку, я обошел квартиру, включил свет в коридоре и принялся мыть накопившуюся за рабочие дни посуду.

***
38,7

К вечеру, прибравшись и кое-как поужинав, я расположился на диване с парой отверток, упаковкой салфеток, баллончиком масла и ружьём. Как только я сделал необходимые документы, отец сразу же отдал мне одну из своих двустволок, чтобы освободить место в сейфе под новый импортный полуавтомат. Я же, как человек нежно любящий оружие, первым делом произвел полную разборку и чистку-смазку ударно-спускового механизма и раз в полгода повторял эту процедуру просто ради удовольствия. Закончив с ружьем, я включил музыку и на пару минут прикрыл глаза.

«Я что, уснул?» В голове стоял туман, все кости болели так, будто их вывернули на 180 градусов, меня бил озноб. Я с трудом сел на диване и почти не удивился, увидев открытую дверь в коридор. Кажется, я оставлял свет, но теперь дверной проем зиял чернотой. Или… не только? Кажется, за углом висят какие-то тряпки. Краешком сознания я понимал, что там, в темноте, находится нечто смертельно опасное, но никак не мог поймать эту мысль, отрешенно глядя в темноту. Кажется, тихо играла музыка…

***
41,4

Рука уперлась во что-то твердое и холодное. Ружьё. Я потянул к себе приклад, и сознание будто ухватилось за ту единственную вещь, что связывала меня с реальностью. В этот момент я осознал весь кричащий ужас происходящего. Нечто невообразимо жуткое там, в коридоре. Нарастающую какофонию оркестра. Пальцы рефлекторно нащупали патроны на прикладе. Тряпки зашевелились. Я надавил на рычаг запирания. Оркестр звучал до боли громко. Кажется, теперь и я кричу от страха. Из темноты появляется он, и теперь нас не разделяет даже спасительная плотная занавеска из бусин, как в детстве. Теперь его белёсые глаза сверлят меня в упор, а грязный длинный череп словно улыбается застывшей дикой зубастой улыбкой.

Я вкладываю патроны в оба ствола.

Он делает шаг.

Я, отползая, вскидываю ружьё. Ты меня не получишь.

Какофония сменяется оглушительно высоким визжащим тоном.

Я понял. Это его голос.

Тряпки приходят в движение.

Я нажимаю на оба спусковых крючка.

«Я что, уснул?» В окно пробивается хмурый декабрьский рассвет. Я лежу на диване, по уши завернувшись в одеяло, и впервые за эти дни чувствую себя хорошо. Тихо играет поставленная на повтор музыка. Дико хочется в туалет. Дверь в коридор открыта, в коридоре, как обычно, светло — окно кухни прямо напротив. В ногах валяется ружьё…

***
37,2

Я в ужасе ковыляю в коридор, ожидая увидеть испорченные дробью двери и стены, но никаких следов нет. Слава богу, приглючится же такое. Со спокойной душой иду в туалет, привожу себя в порядок. Ставлю чайник, разбираю ружье.

С глухим стуком на пол вываливаются две стреляные гильзы.