Предложение: редактирование историй
Первоисточник: mikekekeke.tumblr.com

Автор: mikekekeke

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику и жаргонизмы. Вы предупреждены.

------

До тебя никому не рассказывал. Ехал с другом в Витебск. Друг — дальнобойщик, я — так, за компанию увязался, делать нечего было. Рудню проехали. Он срезать решил. По какой-то накатанной дороге. Он там места знает, якобы. Короче, встряли в говнище — грязи по пояс, но вроде деревня недалеко. Пошли за трактором. На подходе ещё какой-то пацан из пролеска выскакивает. Светловолосый такой, глаза голубые, растрёпанный весь. “Местный”, спрашиваем. Говорит “да”. Порасспросили. Говорит трактор есть, проводит, мол. Я леденцов ему из кармана достал в благодарность. Меня укачивает просто иногда. Беру с собой.

Короче, блять, идём с ним по деревне. Местные поглядывают, но вроде дружелюбные все, здороваются. А парню-провожатому всё рукой машут и кричат “лисица!”, “лисица идёт!”, “привет, лисица”. Ну интересно же. Спрашиваю, кликуха что ли? Он говорит нет, я — лисица. Охуеть. Ну мало ли, дети же. Но он заметил видимо, что я удивился.

Остановились у какой-то калитки. Он там кликнул кого-то. Выбежал мелкий совсем пиздюк. Паренёк мелкому велит проводить кореша моего до Семёна (трактор у которого). А мне говорит, пойдём, типа. Зашли в калитку. Там у дома на крыльце дед сидит. Седой весь, толстый. Курит самокрутку похоже. Пацан ему типа, “деда, давай ему лисицу покажем. Он хочет”.

Я не то, чтобы хотел до этого, но тут любопытство взыграло — кивнул. Само как-то вышло. Дед на меня посмотрел, прищурился. Потом встал, подошёл. Поздоровались за руку. Молча всё. Развернулся, ушёл в дом. Вернулся со свёртком каким-то, парнишке отдал. Сам снова в дом ушёл.

Парнишка свёрток разворачивает, а там что-то жёлтое такое. Жёлтую хуйню тоже развернул и начал на голову натягивать. Натянул. Пиздец вообще — типа как маска что ли — морда лисья. Видимо натуральная, как чучела делают. Стоит и смотрит на меня лисьей мордой, не мигая. Ну я сначала маску эту разглядывал. Парнишка не шевелится. Время идёт. Тишина, блять. А потом мне уже как-то жутковато стало, от морды этой. Я было подумал съебать с этого увлекательного аттракциона, и тут вдруг — грохот из дома, крики какие-то. Я, блять, едва успел от прохода отскочить — вылетает свора псов! Лают все, что аж пиздец, рычат, скалятся, с поводков своих рвутся. За сворой выскакивает тот самый дед, с охапкой поводков в руках. Толстый, блять, в одних плавках каких-то и бейсболке, как в перестройку популярные были, с сеточкой, блять, да, с козырьком сломанным.

Паренёк в лисьей маске резко начинает съёбывать куда-то вглубь двора. Деда с собаками хуячит за ним. Шум стоит — я ебёшь! Я совсем одурел от всего этого. Слышу, парень мелкий заорал, собаки ещё громче залаяли. Я, блять, не герой совсем, но тут что-то нашло на меня. Отвёртку из кармана вытащил, и бегом за ними. За домом там то ли огород, то ли поле картофельное — хуй знает. Парень по полю носится, дед с собаками за ним — еле сдерживает псов. В плавках, толстый, сука, обрюзгший, трясётся весь на бегу.

Я за ними — они от меня. Перетоптали всё поле к ебеням. Минут 15, блять, бегали. Паренёк хуячит — только пятки сверкают. Дед, на что уж дед, тоже не отстаёт — собаки его тащат, как реактивная машина смерти, ебать их. Я уж уставать начал. Дышать трудно совсем, тошнит, круги перед глазами. Вокруг пылища. Шум, лай, крики, визг. Дед ещё чего-то покрикивает пронзительно. Голосина мерзкий такой, блять.

Загнали, короче, лисицу в сарай. В угол, забился, озирается, уши прижал. Псы лаем заливаются, того гляди сорвутся. Дед их держит, улюлюкает во весь голос, по ляжке себя хлопает свободной рукой, хохочет. Я тоже на четвереньки встал, лаю на лисицу, Так лаю, как никогда раньше, блять. Аж звон в ушах, рычу изо всех сил. А лисица истерит, чуть не на стены лезет. А деваться-то некуда. Шипит, сука, тявкает. Только раззадоривает. Если б не поводок — порвал бы к хуям его.

Смотрю, кореш мой рядом стоит, тоже лает что есть сил, слюной брызжет. Глаза горят, так и рвётся к лисице. И тут у меня живот скрутило, подкатило к горлу. Сблевал прямо на руки себе. Дед увидел, закричал чего-то. А мне резко стало хуёво совсем.

Набросили на меня фуфайку, подняли на руки. Бегом в дом понесли. Бабка Марья рядом бежит, всё поглядывает на меня. “Потерпи, потерпи, милая” говорит. В дом внесли, бабка с кухни прогнала всех. Охает всё “ощенится сейчас, ощенится, сука-то”. А мне так плохо, что совсем пиздец. Внизу всё разрывает будто. Бабка мне хлеб в морду суёт, водкой смоченный. Съел — вроде полегчало чутка. А потом щенки как пошли один за другим! Семь штук всего. Такие все хорошие! Барахтаются, беспомощные совсем.

Только начал их вылизывать, и лисица, сука, заходит в кухню! У меня из головы будто вышибло всё. Метнулся на него и темнота дальше. Сознание потерял. Очнулся в каком-то сарае, огляделся. На ноги встал — вроде ничего. И ёбу оттуда нахуй во весь опор! По каким-то задворкам, сараям, куда глаза глядят, в лес. К вечеру всё таки смог выбраться к фуре. Фура стоит на сухой дороге уже, месиво позади осталось. Подошёл ближе, а там кореш мой тросом привязанный перед фурой лежит. Я его в чувство привёл, он говорит, мол, после “лисицы” ещё “трактор” был.

Отвязал его, умылись из полторашки минералкой — грязные оба, как свиньи. Второпях всё — задерживаться никакого желания нету. И тут из-за фуры выходит провожатый наш, лисица который. Как ни в чём не бывало. Подходит, говорит “с вас по полтиннику за лисицу и сотка за трактор”. Я ему хотел было в щи прописать, но тут кореш мой кинулся на него с лаем и в лес погнал. Я ему в след орал, орал, пока не охрип — так и не остановил. На улице темнеет уже. Подождал ещё час. Сел в фуру и съебал. Как домой добрался — не помню вообще. Хуячил без сна и отдыха, только для заправки останавливался.

А на прошлой неделе письмо пришло. От кореша моего. Говорит, что всё нормально у него, остался в деревне жить. Щенков, говорит, рОстит моих. Щенков, понимаешь. Они ж все там остались. Щенки мои… Извини, я слёз не могу сдержать, как вспоминаю их.
Первоисточник: mikekekeke.tumblr.com

Автор: mikekekeke

Люди не любили заходить сюда. Старый двор, усыпанный битым кирпичом, чахлые кустики некогда пышных живых изгородей, покосившийся «грибок» над песочницей, разрушенная трансформаторная. И хрущёвка. Вызывавшая своим видом уныние даже в лучшие годы, после нескольких пожаров и десятка лет запустения она выглядела совсем угнетающе.

Дом, зажатый со всех сторон многоэтажками, стоял словно памятник, навевая тоску и взирая на двор перед собой пустыми глазницами окон. Но Сашке здесь нравилось. Тихо, спокойно и качели всегда свободны. Они были единственным, что осталось от детской площадки. Даже тяжёлую «горку» каким-то образом вытащили из земли и всю изогнули, практически превратив в металлолом. А качели напротив дома устояли. Они были большие, с хорошим размахом, но на них нельзя было сделать «солнышко». Да не очень-то и хотелось. Сашка любил просто сидеть на них и размышлять.

Рядом качался его друг — Лёшка. Сашка да Лёшка, Лёшка да Сашка. Два сапога пара — молчаливые и нелюдимые, вечно пропадающие на задворках, вдали от шумных детских компаний. Они сидели тут с самого обеда.

На улице вечерело. Солнце должно было вот-вот коснуться крыши пустой хрущёвки и нещадно било в глаза. Сашка хотел было пересесть, чтобы повернуться спиной к наглому светилу, но что-то насторожило его. Как-то странно выглядел сегодня пустой дом. Что-то в нём изменилось. Сашка пригляделся. Точно — буквы. Тёмно-красные, почти чёрные, крупные, написанные будто краской, неровной строкой расположились они над тёмным проёмом подъезда.

— Лёшка, ты видишь буквы вон там, под окнами, на третьем этаже?

Лёшка вынырнул из собственных мыслей и принялся осматривать стену.

— Где?

— Да вон же, прямо над карнизом.

— Ха, и в правду. «В тем но те подъ ез дов о би та ет з ло», — прочитал Лёшка по слогам.

— Хм.

— Я вчера их тут не заметил.

— И я не видел. Может, старшаки ночью залезли.

— Да они сюда не ходят. Сюда никто не заходит, кроме нас. Даже бомжи и то не появляются. Чего тут делать-то? Хлам один кругом.

— Ну мало ли… — Лёшка поправил сползшую на глаза шапку. — Пьяные может были, баловались.

— Это ж как они писали? — не унимался Сашка. — С карниза не достать. Внутрь что ли лазали? Там же на соплях всё…

— Может и изнутри. Чего им, пьяным-то. А ты сам там был когда-нибудь?

— Неа.

— И я не был… Может дойдём пойдём?

В воздухе повисла тишина.

— На соплях же там всё, — заговорил Сашка. — Рухнет вот.

— Да мы недалеко, до подъезда вон.

Мальчишки поднялись и двинулись к хрущёвке. Дверей в подъезде не было, за коротким тамбуром в темноте виднелась лестница.

— Странно как-то — буквы эти. Кому понадобилось… — заговорил Сашка, озираясь. Голос звучал гулко.

— Может это «он»? — таинственным шёпотом спросил Лёшка.

— Кто? — так же таинственно спросил Сашка.

— Ну «он» — пан Бритва.

Сашка, медленно поднимавшийся по лестнице, остановился на площадке между этажами.

— Ну скажешь тоже, «пан Бритва», — он пнул осколок кафельной плитки, валявшийся под ногами. — Этим, вон, детсадовские друг-дружку пугают. Мы-то уж большие в такую чепуху верить.

— Да я так просто, спросил…

— Пойдём-ка отсюда. Темно тут, грязно, гвозди какие-то торчат. Я и так в прошлый раз за штаны получил.

Мальчишки двинулись к светлому прямоугольнику выхода, осторожно ступая и стараясь не касаться стен.

— А здорово было бы… — вдруг заговорил Лёшка когда до выхода оставалось меньше метра.

— Чего здорово? — Сашка остановился и посмотрел на друга.

— Ну, встретить его, пана Бритву.

— Зачем оно тебе надо-то хоть?

Лёшка опустил голову и уставился в пустоту перед собой.

— Говорят, он желания исполняет. Самые заветные.

— Ммм, понятно… А у тебя есть такие?

— Конечно, а у тебя нету разве?

Сашка на секунду задумался.

— Есть, наверное. Да. У всех ведь должно быть. А у тебя какое самое заветное?

— Не скажу, — смутился Лёшка.

— Да ладно тебе. Ну скажи. Ну мы же друзья. Я никому не расскажу.

— …Не, не могу. Ты смеяться будешь.

— Да не буду я смеяться, говори.

— Будешь, — Лешка вышел на улицу и быстрым шагом пошёл к качелям. Он плюхнулся на ещё не успевшее остыть деревянное сиденье, толкнулся ногой и принялся раскачиваться. Раздался скрежет несмазанного железа. Сашка подошёл и уселся на своё место. Через полминуты Лёшкины качели уже латали взад-вперёд почти на пределе своих возможностей и обдавали ветром, проносясь мимо. Сашка выжидающе смотрел на своего товарища ещё некоторое время, но, по-видимому, разговор о желаниях был закончен. «Ну и ладно!»

Оранжевое осеннее солнце опускалось всё ниже. От хрущёвки к качелям потянулась большая прямоугольная тень. Сашка тихонько покачивался, изучая буквы. Странные всё-таки они какие-то. В конце строчки была небольшая вертикальная черта. «Наверное, знак восклицания не дописали», — подумал Сашка, — «кто-нибудь мимо проходил, поди — спугнул». Скрип соседних качелей становился настойчивее. Сашка решил не отставать от товарища и собрался было толкнуть качели всем своим весом, как тень от хрущёвки резко, будто прыжком, переместилась на полметра вперёд. Сашка моргнул и замер. Он уставился на край тёмного прямоугольника. Может, показалось? Может солнце «упало»? Он посмотрел на солнце — чёрт его теперь поймёт, как высоко оно было. Взгляд снова перешёл на тень — тень не двигалась. Лёшкины качели скрипели всё громче. Монотонный скрежет раскатывался по двору, теряясь в гаражах и разросшихся неухоженных кустах и рассыпался многократным эхом в пустой утробе хрущёвки. «Ладно», подумал Сашка, «почудилось видно. Всё Лёшка со своим паном Бритвой… Эх, скоро домой уж. А завтра опять в школу. Надо покачаться напоследок». Но стоило ему упереться ногой в землю, чтобы толкнуться и взять разгон, как тень снова прыгнула вперёд! Уже меньше, всего несколько сантиметров, но прыгнула! Сашка точно видел, не могло же два раза показаться! Или могло?

— Лёшка, — тихо позвал он, — Лёшка.

Но Лёшка не откликался, проносясь мимо с огромной скоростью, сопровождаемый душераздирающим скрежетом. Сашка впился взглядом в тень. Всё его внимание сосредоточилось на неровном тёмном крае, повторяющем форму разваливающейся крыши. «Так, вот камень лежит, до него чуть-чуть совсем не достаёт, ага… Вон там банка, наполовину в тени. Ладно, теперь-то я точно всё заметил, теперь-то точно не покажется». Но тень, похоже, и не думала «скрываться». Она двинулась вперёд, медленно, но уверенно, постепенно набирая скорость. «Ого! Как же так? Быстро ползёт! Первый раз такое вижу». Сашка весь подался вперёд и сглотнул то ли от переживаний то ли от предвкушения чего-то.

— Лёшка, — снова позвал он. — Лёшка, гляди.

В ответ раздавался лишь скрежет металла.

— Да Лёшка! — Сашка повернулся в сторону своего увлёкшегося друга — Лёшкины качели висели неподвижно абсолютно пустые. Но срежет… Ритмичный скрежет продолжал раздирать воздух. Сашка завертел головой и обнаружил своего товарища в пяти метрах от качелей. Тот медленно, словно под водой, шёл к пустому дому.

— Лёшка! Лёшка ты куда! — закричал Сашка, по спине к затылку побежали мурашки. — Лёшка, стой!

Лёшка обернулся, продолжая медленно идти и совершенно спокойно ответил:

— Ты чего орёшь-то?

— Куда ты идёшь? Стой, подожди меня!

— Никуда я не иду. Ты что, Саш. Чего ты побледнел-то весь. Орёшь ещё.

— Так ты идёшь! Идёшь ты! Вот и ору!

— Слушай, ты меня пугаешь уже, — Лёшка продолжал идти к дому, явно двигаясь к чёрной пасти подъезда. — Может, домой пойдём? Темно уж. Опять ругаться будут.

Сашка, втянув голову в плечи, заозирался по сторонам. Он только сейчас понял, что на улице действительно темно. Совсем темно. Будто на дворе уже глубокая ночь. Он мог отчётливо видеть только уродливую громадину хрущёвки перед собой и Лёшку на её фоне. Чуть поодаль с трудом угадывались очертания чахлых деревьев и старая горка, превратившаяся в гротескную мешанину линий и плоскостей. Ни гаражей, ни забора, ни многоэтажек вокруг Сашка разглядеть не мог.

Лёшка продолжал идти вперёд.

— Стой же, Лёшка! — Сашка был готов разреветься, страх завладел его телом и разумом. — Ты же идёшь! ИДЁШЬ! В дом! Стой!

— Ну ты Сашка дал! Ну как маленький. Темноты испугался что ли? Или историй про пана Бритву? — Лёшка улыбался, голос его звучал совершенно спокойно. — Ладно, сейчас качели остановятся и пойдём.

Качели. Скрежет. Скрежет бил по ушам, забирался прямо в мозг, заглушая мысли. Сашка начинал паниковать, сердце бешено колотилось, по спине лился пот.

— Лёшка. Лёшка, стой. Не надо… — в горле встал ком, и слова выходили еле слышным шёпотом.

Дышать стало трудно, душно. Тот ветер, который обдавала Сашку, когда качели будто проносились мимо, стал горячим, тяжёлым, и продолжал ритмично повторяться вместе со скрежетом. Из глаз Сашки брызнули слёзы, он судорожно хватал ртом воздух. Он хотел остановить друга, но не мог. Ему было страшно. Очень страшно. Не в силах побороть сковавший его ужас, Сашка сидел и смотрел, как Лёшка вплотную приблизился к входу в подъезд и занёс ногу, чтобы переступить порог.

— Лёшка, — выдавил из себя Сашка и закашлялся. Он вдруг осознал, что ветер, который обдувал его, сместился. Теперь он был сзади, совсем близко… будто кто-то дышал в затылок… и нестерпимо вонял чесноком.

«БЕЖАТЬ! БЕЖАТЬ! БЕЖАТЬ!» запульсировало в голове. Лёшка медленно начал сползать с качели, вцепившись руками в стальные прутья, удерживающие сиденье. Его ноги коснулась земли.

— ТАМАРА, РЕЖЬ КОЗЛЁНКА!!!

Оглушающий вопль прогремел слева, совсем близко, будто кричали прямо в ухо. Сашку сильнее обдало тошнотворной чесночной вонью. Сердце прыгнуло к самому горлу и стремительно провалилось в пятки. Он кинулся прочь — бежать.

Раздался громкий металлический звон. Сашка попятился и сел на землю, не понимая, что происходит. Голова кружилась, перед глазами плавали яркие круги, в ушах звенело. Перед ним была труба — толстая металлическая труба, одна из двух правых стоек качели, установленных буквой «Л». Сашка влетел в неё со всего размаху, сильно ударившись головой. Он почувствовал, как кто-то подошёл сзади, наклонился и ухватил его за капюшон куртки. Затем Сашку резким движением развернуло спиной к хрущевке. Качели стали медленно отдаляться — его тащили к дому. Вокруг всё плыло и качалось. Вскоре Сашка увидел над головой козырёк подъезда, спустя ещё мгновенье всё окружающее пространство погрузилось в непроглядную тьму.

— ТАМАРА! ТАМАРА! БРИТВУ МНЕ НЕСИ!

Сашку грубо бросили в какой-то угол. Он не мог ничего видеть и принялся судорожно обшаривать руками пространство вокруг себя. Его сильно тошнило, в голове звенело, в нос бил отвратительный едкий запах. Сашкина рука наткнулась на что-то сухое и мягкое. Он сжал предмет, пытаясь понять, что это такое, но вдруг совсем рядом раздались шаги. Кто-то ходил из стороны в сторону, очень близко, чуть ли не наступая на Сашку. Большой, тяжёлый. Он шумно и тяжело дышал. Снова завоняло чесноком.

— ТАМАРА! ТЫ СЛЫШИШЬ?! БРИТВА ГДЕ?!

Рёв раздался прямо над головой. Сашка вжался в угол, его всего трясло, руки судорожно вцепились в найденный на полу предмет. Шаги остановились. Сашка почувствовал на себе взгляд — человек стоял прямо напротив, совсем близко и смотрел на него. Смотрел не отрываясь. В наступившей тишине было слышно его дыхание, неровное, сопящее, будто с одышкой. Так продолжалось около минуты. Сашка сидел, оцепенев, не смея даже моргнуть. Тошнота подступала к горлу.

— ТАМАРА! ТВОЮ МАТЬ!

Гневный вопль взорвал тишину. Сашка дёрнулся, будто его ударило током, и обмяк. Его вырвало. Сознание покинуло тело.

Сашка открыл глаза. Он лежал в каком-то светлом помещении. Сверху был потрескавшийся потолок, по бокам — рассыпающиеся стены с полуистлевшими остатками обоев. Пол, на котором лежал Сашка, был грязным: в земле, бетонной крошке и пыли. Ветер, свободно гуляющий по помещению, лишённому окон и дверей, лениво переворачивал изодранные листы газет, валявшиеся на полу, шелестел обрывками обоев и завывал где-то вдали в коридорах. С улицы доносились голоса и знакомый шум двора. Сомнений не было — Сашка лежал в одной из комнат хрущёвки. Он перевернулся на живот, встал на четвереньки и, наконец, сел. Голова тут же отозвалась болью, перед глазами всё поплыло. Сашка обнял руками голову. Теперь он понял, что ему казалось странным с первых минут пробуждения, понял, откуда взялся какой-то непривычный дискомфорт, холод — Сашка был абсолютно лысым. Пальцы сжимали гладкую сухую кожу. Брови тоже пропали. А ещё затылок — затылок словно полыхал огнём. Сашка сдвинул руку и обнаружил какой-то странный широкий нарост, закрывающий почти весь затылок, мягкий и холодный, с неровными краями. Дотрагиваться до этих краёв было больно, они были горячими и будто бы опухли.

Сашка машинально заозирался в поисках зеркала и вдруг увидел, что сжимает в правой руке шапку. Это был Лёшкина шапка, вязаная, со значком. Сердце заныло, тошнота снова подкатила к горлу. «Где же Лёшка? Что случилось?» Сашка вертел шапку в руках, пытаясь разобраться, понять… Что? Он и сам не знал. Из шапки выпал сложенный вчетверо листок бумаги.

«Послание! От Лёшки!?» — сердце заколотилось в груди с удвоенной силой.

Сашка дрожащими руками подобрал листок и развернул. На нём Лёшкиным неровным почерком с дурацкими завитушками у букв «к» и «р» было написано всего четыре строчки:

Моё безответное сало пусть мама намажет на хлеб,
Кусок моей юной щеки пан Бритва пусть Сашке пришьёт,
Пусть кожу мою носит папа, чтоб часто меня вспоминать,
Пусть дядя Володя Наташе подарит букет васильков.

Справа, напротив каждой строчки стоял размашистый плюсик.

Сашка прислонился спиной к стене, медленно провёл пальцами по «наросту» на затылке, обнял руками колени и, задрав голову, совершенно чужим, срывающимся голосом истерически захохотал.
Первоисточник: vk.com

Автор: Кристина Ахматова

Какая длинная ночь. Холодная, мрачная и неуютная. Тонкое колючее одеяло «привет из Советского Союза» совершенно не согревало и норовило выскочить из пододеяльника тех же славных времен. За окном мелькали тусклые фонари маленьких станций и забытых богом деревенек, этой мрачноватой светомузыке аккомпанировала парочка дребезжащих подстаканников — символ Российской Железной Дороги. Мельхиоровые ложки и сахар с меткой «РЖД» подплясывали в такт и коварно подбирались к краю стола.

Скинув бесполезное одеяло, Света собрала разбегающуюся от тряски казенную собственность родной РЖД и, зевая, направилась в купе проводницы.

Но на требовательный стук никто не отреагировал.

— Девушка-а-а-а! — жалобно протянула Светлана. — Включите обогр-е-е-ев! Холодно-о-о-о! — замерзшая пассажирка продолжала постукивать в опочивальню хозяйки вагона, попутно позвякивая подстаканниками.

Молчание.

Без особой надежды на успех Света сердито дернула вбок дверную ручку. Потрепанный временем механизм натужно лязгнул, и дверь без труда откатилась в свою нишу.

В купе царил бардак из грязных стаканов, пустой бутылки лимонада «Колокольчик» и остатков нехитрого дорожного ужина. Проводница, даже не сняв свою синюю форму, безмятежно спала на целой горе стеганых одеял.

Брезгливо скинув свою шумную ношу на стол, девушка потрясла за плечо труженицу рейса Москва — Владивосток.

Никакой реакции.

И никаких признаков жизни.

— Помогите-е-е-е!

Света вылетела из маленького купе и бросилась в вагон.

— Она умерла! Помогите! Вызовите врачей!

Но в вагоне было по-прежнему тихо.

Не включался свет, не шуршали простыни, никто не спешил на помощь.

— Мужчина! Мужчина! — девушка изо всех сил затрясла огромного пузатого мужика, но все было бесполезно.

Все пассажиры были мертвы.

Не позволяя себе оцепенеть от ужаса, Света метеором пронеслась по безжизненному вагону и вылетела в тамбур, с грохотом распахивая двери…

Соседний вагон встретил девушку такой же зловещей тишиной и мрачным полумраком. Купе проводников было открыто настежь, а на уже знакомой стопке разноцветных одеял лежала все та же женщина в синем костюме.

— Господи-господи-господи-господи-господи… — дрожа всем делом, единственная выжившая вновь пронеслась по жуткому вагону, в попытках покинуть это ужасное место.

Тамбур, шаткая площадка в месте сцепления вагонов, настежь распахнутые двери, открытое купе, уже знакомые «спящие» тела и бег, бесконечный бег куда-то вперед, по ходу движения проклятого поезда.

И каждый раз один и тот же вагон.

Безумная карусель повторялась вновь и вновь, а за окном все так же мерцали придорожные фонари, на короткие промежутки освещая безжизненные лица пассажиров. Поезд продолжал свой ход.

Стоп-кран!

Бросившись к заветному рычагу, Света сорвала жесткую пломбу и ухватилась за холодную металлическую ручку.

— Не смей!

Истерически завизжав, девушка обернулась. Перед ней стоял голый по пояс парнишка, строго грозя ей пальцем, как нашкодившему ребенку.

— Убери руки, ты можешь их убить!

— Но они уже умерли!

— Нет, они не умерли! Это ты умерла! Сердце. Во сне. Не самая плохая смерть.

— А ты?

— Я тоже умер, разве не понятно? В этом же поезде. Не надо паники, с теми, кто сошел с ума очень сложно. Пожал…

Но рассудок уже покинул то, что раньше было милой девушкой. Истерично захохотав, Светлана изо всех сил дернула блестящий рычаг.

***

12.06.07 на пульт дежурного отдела полиции станции Немаево, поступило сообщение о том, что во время следования поезда сообщением Москва — Владивосток неизвестный пассажир сорвал стоп-кран. Вследствие экстренного торможения 12 пассажиров получили травмы, несовместимые с жизнью, 22 человека госпитализированы с травмами разной степени тяжести. Расследование продолжается.
Первоисточник: ideer.ru

Еду домой с ночной смены, раннее утро, ожидаю поезд в метро. Подъезжает серый поезд и с таким тихим звуком открываются двери. Я делаю шаг вперёд и тут меня оттягивает мужчина, который позади меня стоит. Оказывается, никакого поезда нет.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Дмитрий Тихонов

У Петровича в подвале жила Хрень. Он точно помнил день, когда она там появилась — 27 апреля. Тем утром, опохмелившись, он спустился вниз, чтобы достать лопату для огорода и банку соленых помидоров для жены. Как всегда щелкнул выключателем, но лампочка не зажглась.

«Перегорела, стерва» — успел подумать Петрович и тут услышал из темноты голос, хриплый, шелестящий, явно не человеческий:

— Не надо, я не люблю света…

«Какого хрена!» — подумал Петрович вместо того, чтобы испугаться, и, схватив с полки под выключателем разводной ключ, рявкнул угрожающе:

— Ты кто?! А ну, выходь!..

— Нет, — равнодушно ответили ему. — Если ты увидишь меня, то потеряешь рассудок.

— Ах так, — заскрежетал зубами Петрович, но в темноту идти побоялся, бросил разводной ключ и, одним прыжком преодолев аккуратно забетонированные ступени, выскочил в коридор. Отыскал в шкафу большой электрический фонарь, убедился, что он работает, из стола вытащил топорик для рубки мяса и, вооружившись таким образом, спешно вернулся в подвал, бормоча:

— Сейчас, падла, я тебе весь рассудок вышибу к чертовой матери…

Но, стоило ему спуститься по лестнице, как фонарь отказался включаться.

— Я же говорю, — раздался голос. — Не надо света. Неужели так сложно запомнить?

— Что ты делаешь в моем подвале? — спросил Петрович, вдруг отчетливо поняв, что у него нет никакого желания идти в темноту и махать там топориком для рубки мяса. Ему представились холодные липкие пальцы, касающиеся лица, волос, глаз. Представилось зловонное дыхание, от которого к горлу подкатывает тошнота и еле слышный шорох совсем рядом, означающий, что неведомое существо подобралось вплотную. Нет, это выше его сил.

— Я отдыхаю, — ответила тварь. — Мне нравится здесь. Холодно, сыро и темно. Хочу предложить сделку, Петрович. Ты позволишь мне жить в этом подвале, а я буду помогать тебе во всем. Тебе и твоим близким.

— Как помогать?

— Решать проблемы. Любые. Ведь их же у тебя много…

Петрович почесал затылок топориком для рубки мяса. Проблем у него действительно хватало, и о некоторых из них не хотелось даже вспоминать. Давным-давно он слышал что-то о договорах, подписываемых кровью, но ведь ему не предлагают ничего подобного. Честная сделка. Это же его собственность, он вправе пускать сюда кого угодно. Нужно подождать пару дней и посмотреть, что будет. В любом случае, всегда можно вышвырнуть незваного гостя из подвала. Проще простого.

— А если я не соглашусь? — спросил он.

— Ты согласишься. Твоя жизнь изменится, обещаю. Для меня это не трудно.

Петрович снова почесал затылок:

— Я согласен. Только без обмана. И заначку мою, в дальнем углу, за банками с компотом, не трогай.

— Хорошо, она мне без надобности.

Петрович кивнул в темноту и пошел наверх. Супруге он сказал, что две банки с помидорами вскрылись и на них сползлись слизняки. Таким образом была обеспечена безопасность его тайны — узнав о слизняках, жена даже к двери подвала зареклась подходить.

Изменения начались уже на следующий день. Сын Петровича, закоренелый двоечник и хулиган, из тех неисправимых, о которых учителя между собой говорят только матом, принес целых три пятерки. Причем не по физкультуре или трудам, а по вполне серьезным предметам. Оказалось, в нем пробудился вдруг интерес к учебе. Он обещал родителям, что запишется в шахматный кружок и баскетбольную секцию. Петрович, который сам в школьные годы заставлял преподавателей думать о самоубийстве, был несказанно рад такой перемене в сыне и сразу сообразил, что — или кто — послужило ее причиной. Вечером он спустился в подвал, чтобы предложить его обитателю выпить по стаканчику за будущие успехи чада, и обнаружил на стенах и ступенях странный бледный налет, напоминавший пятна плесени.

— Не волнуйся, — прозвучало из темноты. — Я всего лишь обустраиваю свое новое жилище. Платить за него буду исправно, первый взнос уже сделан. Ведь ты доволен?

— Да, — оскалился Петрович. — Еще как. Выпьем?

В темноте раздался смех, мертвый и пустой, будто пересохший колодец:

— Не пью. Алкоголь плохо на меня влияет…

— А… — Петрович торопливо кивнул. — Ясно. У меня вон друг есть, Вовка Семенов, так он тоже совсем не пьет, желудком слабоват. Так, только пиво иногда…

— Понятно, — холодно перебил его жилец. — Мне это неинтересно.

— Ну, хорошо, — пожал плечами Петрович. — Тогда бывай.


Наверху он зашел к сыну в комнату, еще раз похвалил его, пообещал купить компьютер и спортивный велосипед и впервые в жизни пожелал ему спокойной ночи. А потом на кухне пил в одиночестве почти до самого утра.

Через неделю его бригадир повесился в своей ванной, и руководство предприятия, не долго думая, назначило на его место Петровича. На всем заводе был только один человек, которого не удивило это странное и нелепое назначение, — сам Петрович. Он взялся за работу с энтузиазмом, но вскоре его пыл угас, и в голову все чаще стали приходить мысли бросить завод и открыть свое дело. Честно говоря, Петрович слабо представлял себе, что это такое — «открыть свое дело», но ему очень нравилась фраза. Кроме того, можно было бы не вставать по утрам.

Время шло, день за днем уходили в черную яму прошлого, оставляя все больше надежд на будущее. То, что жило в подвале, Петрович про себя именовал просто «хренью» и относился к этому существу с благоговейным трепетом. Можно сказать, что оно стало его собственным, персональным богом, всегда исполнявшим любые желания единственного почитателя. На дверь в подвал Петрович повесил тяжелый замок, а ключ постоянно носил с собой. Жене и сыну он сказал, что нашел внизу змеиное гнездо и каждую неделю обещал пригласить специалистов. Жизнь продолжала налаживаться.

Сын делал все большие успехи, впервые закончив учебный год без троек. На радостях Петрович отправился покупать ему компьютер, но по дороге случайно встретил бывшего сослуживца, они завернули в бар и на следующее утро пришли в себя на окраине города, без денег, но с жесточайшим похмельем.

Жарким июльским полднем некогда известный спортсмен Иван Кочетов, сосед, которому Петрович должен был кругленькую сумму, отправился с друзьями купаться на реку. Как потом сказали врачи, в воде у него отказало сердце. Труп выловили только через несколько дней. Вскоре после этой трагедии, потрясшей всю улицу, Петрович шел на остановку и около урны, заваленной мусором, нашел лотерейный билет. На всякий случай поднял. Размер выигрыша поразил даже его. Тем же вечером позвонил младший брат, с которым они не виделись уже больше трех лет, и предложил долю в своем бизнесе. Петрович немного поломался, вспоминая забытые давно обиды, но в конце концов согласился. На следующее утро он вместо цеха отправился прямо в отдел кадров, где написал заявление «по собственному». К середине осени перестала болеть печень и исчез мучивший его уже много лет кашель курильщика. Жена неожиданно похорошела, заметно похудела и наконец-то перестала прятать от него выпивку.

Петрович даже представить себе не мог, что можно жить так легко. С немалым удовольствием он узнал, что среди соседей у него появились завистники. Это был его личный рай на земле, и только одна мысль не давала ему покоя — мысль о той странной белой плесени в подвале. Он не спускался вниз уже несколько месяцев и даже боялся подумать, что там теперь творится. Однако Хрень оплачивала проживание сполна, и он вполне успешно заливал свои нехорошие предчувствия дорогой водкой.

Но все имеет свойство заканчиваться. Вот и счастье Петровича оборвалось одним поздним ноябрьским вечером. В дверь позвонили. На пороге стояли два странных человека. Были они чисто выбриты, подчеркнуто серьезны и одеты в одинаковые темно-синие спортивные костюмы, несмотря на холодное дыхание приближающейся зимы. Возраст их определить не представлялось возможным — им с одинаковым успехом можно было бы дать и тридцать, и пятьдесят, хотя коротко стриженые седые волосы обоих говорили в пользу второго варианта. Как бы то ни было, поразмышлять над этим Петровичу возможности не дали. Они вошли без приглашения и сразу задали вопрос в лоб:

— Где оно?

— Оно? — переспросил Петрович, очень надеясь, что выглядит растерянным и недоумевающим. В тот вечер он был трезв и сразу понял, зачем пожаловала эта парочка.

«Хрень хотят забрать,» — думал он. Забрать и заставить работать на себя. Хотят, чтобы Хрень выполняла их желания. Правительство или еще что-нибудь в таком духе. Секретные службы, мать их за ногу. Вышли все-таки на него.

— Послушай, мужик, — сказали ему. — Не прикидывайся дураком. Не надо ходить вокруг да около. Мы знаем, что оно у тебя.

— Что? — Петрович сделал удивленные глаза. — О чем вы?

Двое переглянулись. Один из них улыбнулся:

— Петрович, так ведь тебя знакомые зовут, да? Тебе очень повезло. Ты общался с этим существом больше полугода и остался жив. Теперь используй свой шанс избавиться от опасности самому и избавить свою семью. От страшной опасности. Кроме того, нам обязательно понадобится твое сотрудничество и умение хранить секреты. Судя по всему, с секретами у тебя все в порядке. Пойми, мы предлагаем работу. Вознаграждение будет щедрым, не сомневайся. Жалеть не придется.

Петрович облизнулся. Нужно отвечать. Жена готовила на кухне, сын сидел над учебниками в своей комнате. С улицы не доносилось ни звука, даже ветер, яростно дувший весь день, вдруг стих. Выхода не было. Они все знали, это ясно. Знали, но не вломились в его дом, не сунули под нос корочки, нет — пришли, предложили сотрудничество. Вознаграждение.

Петрович почесал небритый подбородок:

— Хорошо. Хрень, которую вы ищете, в подвале, — он протянул им ключ от замка. — Моей семье надо покинуть дом?

Они одновременно улыбнулись:

— Нет необходимости. Мы решим вопрос быстро и безболезненно. Ведите.

— Это дальше по коридору. Там большой замок на двери. Только не попадайтесь на глаза моей жене, она ничего не знает.

Убедившись, что гости направились в нужном направлении, Петрович пошел на второй этаж, в спальню. Ему позарез нужно было выпить. «Опрокину стаканчик-другой,» — решил он, — «а потом спущусь посмотреть, что там происходит.»

Дрожащими руками достал из тумбочки бутылку и хлебнул прямо из горла. Спокойно, все будет хорошо. Что-то не так, что-то пошло не так. Нет, не в этом дело. Вознаграждение. Вот именно, вознаграждение. Думай о нем.

***
Внизу раздался крик. Дикий, пронзительный, он ничуть не походил на человеческий. Так могло кричать животное, заживо разрываемое голодным хищником. Потом что-то с треском сломалось, а через секунду оглушительной безумной тишины завизжала его жена. Петрович выронил бутылку из рук. Она ударилась об пол и с жалобным звоном разлетелась на мелкие осколки. Женский визг оборвался так же резко, как и начался, и вновь стало тихо.

Петрович пришел в себя через несколько секунд. Больше всего ему хотелось выпрыгнуть в окно и бежать прочь, не останавливаясь до тех пор, пока ноги смогут нести его. Но нужно было спуститься. Нужно было встретить случившееся лицом к лицу. Все мысли, чувства его померкли под ледяным страхом, сковавшим тело, и с огромным трудом он все-таки вышел из спальни и направился вниз. На лестнице в глаза сразу бросились мелкие пятна той самой странной плесени из подвала. Чем ниже, тем больше ее было. Перила оказались разбиты в щепки, на стене алело несколько крохотных капель крови. Спустившись на первый этаж, Петрович посмотрел в сторону кухни. Дверь была сорвана с петель, в проеме лежал шлепанец его жены.

Он резко отвернулся, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Не падать, не падать! Не терять сознания! Ведь тогда Хрень доберется до него. Ковер под ногами, весь перепачканный в плесени, гасил звук шагов. Через прихожую к выходу, а там посмотрим, кто кого. В сарае лежит охотничья двустволка.

— Папа! Я здесь! — слабый, испуганный голос его сына. Из подвала. Дверь распахнута настежь, рядом на полу тонкая полоска крови. Это чужая кровь, наверняка, одного из тех двух. Наверняка. Петрович встал на пороге. Снизу на него смотрела темнота, непроглядная, беспощадная, непобедимая. Вот почему люди боятся темноты, подумал он, потому что в ней обитают такие твари. Ты всегда это знал. Где-то в самой глубине сознания ты помнил про них. Чудовищ из детских кошмаров. А когда столкнулся лицом к лицу, не узнал. Принял за бога. Договорился.

— Я здесь, — сказал он. — Сынок, я здесь! Ты слышишь меня?

— Спускайся, дружище, — прошелестела в ответ Хрень. — Выпьем…

— Где мой сын?

— Он ждет тебя тут. Спускайся.

Петрович пошел вниз. По аккуратно забетонированным ступеням, теперь покрытым толстым слоем отвратительно мягкой плесени. Что-то хрустнуло под ногой.

— Ближе, — прошелестела Хрень из непроглядного мрака впереди. — Я хочу, чтобы ты разглядел все.

Петрович шагнул в темноту, в самую середину подвала. Оно было прямо перед ним, он чувствовал это. Совсем рядом.

— А теперь, — прошептала Хрень ему в лицо. — Смотри.

Судорожно мигнув, зажглась тусклым светом лампочка под потолком.

И Петрович увидел. Очень хорошо увидел.
Первоисточник: www.4stor.ru

Автор: Ранега

Я не знаю, когда это началось. Наверное, с самого моего рождения. А может и не самого, а позже, но в трехлетнем возрасте, когда я начала себя осознавать, это уже было.

Вечером, после ужина, мама меня купала, разрешала немного поиграть с куклами, а потом укладывала спать, поцеловав на ночь. Какое-то время я лежала с закрытыми глазами в своей комнате с бело-розовыми бабочками на стенах. Потом в комнату заходила моя другая мама, нежно будила меня: «Сынуля, просыпайся! Пора вставать!». И я просыпался в комнате с красными и синими машинками на обоях, шёл в садик. А вечером, после купания, укладывался спать, чтобы через несколько минут проснуться в комнате с бабочками, быть девочкой и ждать прихода няни.

В дошкольном возрасте такое мироустройство меня не удивляло — я считала (или считал?), что это у всех так. Но моя болтовня о детском саде, машинках и роли зайчика на новогоднем утреннике очень беспокоила родителей, поэтому лет с пяти меня регулярно водили к детскому психологу. Я хорошо помню эту тётку, она улыбалась родителям, а когда они выходили из кабинета и оставляли меня с ней, презрительно кривила губы, глядя на меня и слушая мои рассказы о мальчуковой жизни.

Очень быстро я поняла, что чем подробнее я рассказываю о событиях, происходящих после того, как меня уложили спать, тем чаще мне приходится общаться с противной тёткой-психологом и пить огромные таблетки, которые, чтобы b[ проглотить, нужно было разгрызать. Таблетки были ужасно горькими, целый выпитый стакан воды не мог смыть их отвратительный вкус.

Однажды я попробовала соврать и на очередном сеансе сказала тётке, что просто спала и никаким мальчиком не была. Радость окружающих от этой новости меня потрясла и я решила, что и дальше буду молчать. Родители отметили прогресс в моём лечении в тот же вечер большим вкусным тортом, потом меня отправили спать, другая мама меня разбудила, и мы с другим отцом пошли на шоу авторалли.

Кстати, я никогда не говорил о своей особенности, потому что для мальчика признаться в том, что он иногда бывает девчонкой — очень стыдно, один раз скажешь — от насмешек будет некуда деться.

Так я жил(а), учился(лась) в школе, не заморачиваясь на том, что два моих мира — совершенно разные, начиная с домашних уроков и одноклассников и заканчивая домами, улицами и даже названием родного города и страны.

Смотрясь в зеркало, я видел(а) одно и то же лицо. Ну да, у меня девочки были длинные пушистые русые волосы, у меня же мальчика был коротко стриженный «ёжик». Но остальное — глаза, нос, уши, форма губ — было одинаковым. Правда, потом это сходство почти исчезло, когда я с одной стороны начала пользоваться косметикой, а с другой — упал с велосипеда, и нос заметно сместился набок.

Однажды произошло нечто такое, что заставило меня задуматься над необычностью моей жизни. Перед сном я увидела в зеркале одного папу, а через полчаса — утром — другую маму. Да! У них были одинаковые лица, конечно, с поправкой на усы и завитые кудри. В этот же день я заметил(а), что лица одной мамы и другого папы — тоже одинаковые.

Из этого выходило, что мои родители с обеих сторон — это одна и та же пара, меняющаяся местами. Я понимала, что родителей расспрашивать опасно — они могли решить, что моя странность вернулась и снова потащить меня к психологу и пичкать таблетками. Поэтому я стал задавать аккуратные вопросы другим родителям, но их ответы мне никак не помогли, а навязчивые советы смотреть поменьше фантастики привели к тому же выводу — лучше никому ни о чём не рассказывать.

Поэтому я молча изучал(а) образы своих дедушек и бабушек, часами рассматривал(a) фотографии их юности, до малейших чёрточек, заставляя работать свою зрительную память на пределе. Моя теория подтверждалась: они тоже менялись местами в двух мирах — отец одного отца был матерью другой матери, мать одного отца — отцом другой матери и так далее.

Моё открытие почти сводило меня с ума, я мучился(лась) острым чувством сожаления от невозможности поделиться с кем-нибудь своими догадками. Но деваться мне было всё равно некуда, и я продолжал(а) жить двумя жизнями.

Шло время.

Я окончил(а) школу, получил(а) высшее образование и работал(а) по выбранным специальностям. В одном мире я была библиотекарем, этакая сублимация желания найти внятные ответы на гипотетические вопросы. В другом мире я стал программистом, занимался разработкой компьютерных игр, моей фишкой были внезапные изменения реальности.
К слову, близкими друзьями я так и не обзавёлся(лась), всё свободное время проводил(а) дома — за компьютером или книгами. Моё существование вполне меня устраивало в обоих вариантах.

Но наступил день, который изменил мои жизни.

Я работала в читальном зале. Народу немного, тихо шелестели бумажные страницы. Но вот в зал вошёл молодой мужчина. Пока он шёл к моей стойке, я по годами тренируемой привычке всматривалась в его лицо. Чёрные взъерошенные волосы, ярко-синие глаза, чуть вздёрнутый нос, родинка-точечка на правой щеке. Больше всего он напоминал героя известного японского комикса.

Парень подошёл к моей стойке и поздоровавшись, попросил найти ему книгу. Редкую книгу. Одну из тех немногих книг, которые я в своё время читала, затаив дыхание. Автором был серьезный профессор психологии, его труд освещал раздвоения личности, иллюзии присутствия и прочую интересующую меня тематику.

Видимо, на него произвело впечатление, что я выдала книгу через минуту. Он благодарно кивнул и чуть заметно улыбнулся.

Он читал до самого закрытия. Что-то записывал в блокнот, фотографировал на телефон страницы, шевелил губами. Я посматривала на него и, странное дело, он как будто это чувствовал и задумчиво перехватывал мой взгляд. Вечером он с сожалением сдал книгу и ушёл.

Так прошёл этот рабочий день, вернее, его половина, потому что в другом воплощении мне предстояло выступать арбитром на областных соревнованиях геймеров, как автору новой игры «Ройал Краун».

Не слишком сложная игра в стиле фэнтези, с драконами и принцами. От игрока требовалась способность мгновенно адаптироваться к неожиданно изменяющимся условиям и действовать исходя из набора имеющихся в запасе инструментов и предметов. Многим такое нравится.

В зале было многолюдно, зрители следили за мониторами, хором издавая возгласы удивления от происходящего на экранах. Среди игроков уверенно лидировала девушка. Казалось, она заранее знала, в какую виртуальность попадёт с каждым новым действием. Вот подняла камень на лесной дороге, и оказалась на крыше бешено мчащегося в туннель поезда, тут же сгруппировалась и перепрыгнула на соседний поезд, выезжающий из туннеля, схватилась за технический трос и оказалась на спине летящего трёхголового дракона, ловко уворачиваясь от клыков ящера, сползла по его хвосту и спрыгнула вниз в озеро, вынырнула и, отбиваясь от стаи степных волков, влезла на высокое дерево…

Я уже не следил за игрой других геймеров, сосредоточился только на её игре, недоумевая, как можно так технично выкручиваться из почти безвыходных ситуаций. Где-то внутри даже поднималось неприятное чувство досады от того, что моя игра не может её подловить и выдать штрафное очко.

Наконец объявили перерыв.
Девушка легко поднялась из кресла, подошла к кулеру и стала наливать воду в пластиковый стакан. Я подошёл к ней.

— Классно играешь!

— Спасибо! — она насмешливо посмотрела на меня синими глазами, взлохматила короткие тёмные волосы. — А ты, значит, арбитр?

Я молчал, не сводя взгляд с ее правой щеки и родинки на ней. Она в то же время пристально вглядывалась в моё лицо, и было понятно, что кого-то я ей напоминаю, кого-то, с кем она встречалась совсем недавно.

Я наклонился к её уху и спросил:

— Ты ещё придёшь в библиотеку?

Она дёрнулась, как от удара током, испуганно уставилась на меня синими глазищами. Потом, справившись с удивлением, усмехнулась:

— Приду, конечно. Книгу далеко не прячь, мне две главы осталось.

Перерыв закончился, она снова села играть, а я вернулся на своё место наблюдателя.
Через несколько часов я томилась в библиотеке, высматривая вчерашнего читателя. Вот, наконец, и он. Подошёл к стойке, улыбнулся как старой знакомой и, получив свою книгу, сказал:

— Отличная игра, между прочим. Пару раз чуть до штрафа не дошло, но удалось вывернуться.

С тех пор мы всегда вместе. Недавно наша трёхлетняя дочь по секрету рассказала, что иногда бывает мальчиком, поэтому ей трудно в магазине игрушек — хочется и куклу, и машинку. А наш другой трёхлетний сын вызывает умиление гостей, когда помогает маме красиво сервировать праздничный стол.

И никакие психологи никому из нас не нужны. Всё и так ясно.
Bспомнила я тоже одну историю, которую мне рассказывала моя сестра. Живёт она в посёлке Бердяуш Челябинской области.

Как-то одним вечером не пришла у неё корова из стада. Они с мужем пошли её искать. С ними увязалась и соседка, она тоже не дождалась свою корову. Обошли все полянки поблизости, край леса, нигде коров нет. Тогда решили сходить на кладбище. Там всегда растёт высокая трава, а так как кладбище почти не огорожено, то животные любят туда заходить.

Обошли мои родственники это кладбище, но коров нигде не было. А так как уже начинало темнеть, то решили идти домой.

Идут по дороге к посёлку и вдруг видят — навстречу к ним, в сторону кладбища, идёт мужчина. Идёт прямо посередине дороги. Почти дошёл до них, но не посторонился, а так и шёл. Как будто их не видел. Ну, идёт себе мужик и идёт, чего удивительного? Но все обратили внимание, что очень он был бледный и одет не по погоде. На улице осень, достаточно прохладно, а он одет в костюм. Причём костюм на нём такой «одноразовый», в каких покойников хоронят. И глаза у него как стеклянные, смотрят только вперёд и больше ничего не видят. В посёлке почти все друг друга знают и, конечно, здороваются при встрече. А этот совершенно незнакомый. И ещё удивило, что мужчина шёл на кладбище в ночи. Стояли они так, разинув рот от удивления, а соседка потом и выдала:

— Своих, наверное, ходил проведывать!

Не помню, говорит, как потом и до дома добежали. Неслись как угорелые. Причём и муж не отставал от нас с соседкой. А когда домой прибежали, коровы стояли у ворот и мычали.
Первоисточник: www.ficbook.net

Автор: Черный Дракон

Еще в тот момент, когда радио разражается мелодией новостной заставки напополам с белым шумом, Дуглас понимает, что его нужно выключить, но раньше, чем он успевает — от резкого подъема боль простреливает спину — выдернуть штекер из розетки, ведущая сообщает о том, что в окрестностях туннеля Норт-Рок найдено мертвое тело.

«Как и в предыдущих случаях, никаких признаков насильственной смерти не обнаружено, — замечает девушка в студии. Голос у нее отчетливый, но мягкий — такой бы уроки в младших классах вести, а не считать трупы у Норт-Рок, думает Дуглас рассеянно. — Однако это уже четвертая человеческая жертва за последнюю неделю. Напоминаю, в связи с экстремальными погодными условиями представители службы спасения настоятельно рекомендуют оставаться в помещениях и воздерживаться от длительных переходов и переездов. Регулярное междугородное сообщение временно приостановлено в связи с угрозой грязевого селя…»

Договорить ей Дуглас не позволяет, все-таки выдергивает шнур и вытирает полосатые от пыли ладони об одеяло.

Конечно же, он знал, что о Норт-Рок ему постараются не говорить, даже будь он на смене, а уж звонить домой в выходной — точно не станут; но сейчас его охватывает ярость. Лишь секундой-двумя позже он понимает, что обращена она не на коллег — а на тварь, которая сидит там, в водостоке под туннелем, убивает и даже не жрет (хотя кто ее знает, думает он, может быть и жрет, но в каком-то другом смысле) бродяг. И все время норовит подмигнуть ему, Дугласу, одним глазом.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: ХаудиХо

Небольшое вступление. Не буду называть настоящих имен действующих лиц, да и называть город, где происходили события, не буду. Не в этом суть, суть в самой истории. Когда я ее услышала, меня пробрала жуть. Повествование от лица сотрудника правоохранительных органов, так удобнее.

***

Есть у нас район не очень благополучный. Знаешь, такие, где остались жить старики в хрущевках, а остальные квартиры заняли лица «маргинальные».

Поселилась там семья, откуда и как они там образовались, толком неизвестно, то ли наследство, то ли еще какой фарт. Семья из трех человек — мать, отец, сын. Сыну лет 7-8. Родители из семейства «бухарей», сын — голодранец, сам по себе всегда бегал, но с соседями вел себя вежливо, здоровался, помогал бабулям сумки донести до квартиры.
Несколько раз нам поступали жалобы на шум, скандалы, громкую музыку из их квартиры. Мы приезжали, предупреждали, но что дальше? Обычно ограничивались предупреждением, в крайнем случае небольшим штрафом.

Однажды позвонила нам бабуля, соседка по лестничной площадке этой маргинальной семьи. Ее квартира граничила напрямую с их. Сказала, что второй день подряд слышит у себя в комнате со стороны их квартиры планомерный стук, практически без перерыва. Вы знаете бабуль, которые ко всему придираются. Однако, мы отреагировали, поехали проверить, что случилось, предвкушая очередной выговор за «плохое» поведение.
Приехав на место, мы позвонили в квартиру. Нам никто не открыл. Долго стучали. Соседка-бабуля к нам присоединилась. Она нас позвала в свою квартиру, послушать, что звук действительно есть. Мы для порядка зашли, и действительно слышали этот стук.

Планомерно, четко и громко: «Тук-тук-тук». Однако вернулись на лестничную площадку и продолжили стучать в квартиру к соседям. Но потом одному из наших сотрудников пришло в голову просто дернуть ручку двери. Она поддалась. Дверь открылась и мы зашли. В нос ударил отвратный запах гниения. Его сразу можно распознать, тем более, если сталкиваешься с таким не в первый раз.

Мы тихо и осторожно заглянули на кухню, в большую комнату, но ничего не увидели. Двинулись дальше и открыли дверь в ванную комнату, там тоже было чисто. Но затем мы двинулись к комнате, которая примыкала стеной к квартире соседки-бабули. Дверь была закрыта, но не на замок. Открыв ее, нам предстала перед глазами действительно отвратительная картина. Комната была пуста, но на полу, посреди комнаты, лежал матрас, на нем сидел отец семейства и просто тупо жрал остатки того, что осталось от его жены, размазывая кровь по лицу . Пол и стены были в брызгах крови, ощущался запах крови и экскрементов. От запаха и этого отвратительного зрелища подступила тошнота.

Мужик повторял одни и те же слова: «Если не съесть всё, то тебе пиз*ец, заберут!». Стало жутко. Ребята, что были со мной, среагировали и бросились на него, скрутили и согнули его. Но он не сопротивлялся, а просто разрыдался и заорал: «Сынаааа, бл*!». Хоть это зрелище и привлекло наше внимание в первую очередь, однако мы посмотрели на дальнюю стену и увидели, что на шнурке, который прикреплен к крючку на потолке, висит оторванная детская рука. Она раскачивается и ударяется об стену костяшками, издавая планомерный стук.

Что в итоге. Мужика забрали. Скорее всего, его ждет долгое обследование и в итоге психушка. Он не говорил, молчал, как рыба. Никакой информации мы не получили, но самое главное, что он был трезвым, анализ крови ничего не показал. Свихнулся мужик?

После обыска в квартире мы нашли в сливе раковины в ванной целиковые ногтевые пластины, которые принадлежали женщине (возможно жене этого мужчины). А сына, его тела, его следов, кроме руки, подвешенной к потолку, мы так и не нашли, как ни старались. Дело закрыли со временем, списав всё на мужика, который, якобы, прикончил свою семью.
Первоисточник: vk.com

Автор: перевод — Тимофей Тимкин

Мой сосед — воннаби-ютубер. За несколько лет мне многое довелось наблюдать. Например, как он давился корицей. Или как лежал на капоте машины, медленно сползавшей по холму. Или как он обливал себя якобы холодной водой. И всё это он вытворял, во всё горло выкрикивая: «Эпик вин!»; «Эпик фэйл!» и другие заезженные фразы. Уж поверьте мне на слово: эта его бесшабашная погоня за вирусной популярностью очень быстро начала действовать мне на нервы. Так что когда одним прекрасным днём он постучал ко мне в дверь и попросил получить за него почту в связи со своим отъездом на пару недель, я был на седьмом небе. В кои-то веки я мог хоть немного отдохнуть от этого придурка. Я всегда опасался, что однажды его выкрутасы могут затронуть и меня.

Первые дни прошли вполне обыденно. На его имя пришло пару счетов, немного спама и, как я понял, открытка ко дню рождения. Но как-то вечером, возвращаясь домой, я обнаружил у соседского крыльца внушительного размера картонную коробку. На ней было написано большими красными буквами: «Вернуть отправителю».

Несмотря на то, что я далеко не дохляк, должен признать: поднять эту коробку стоило мне огромных усилий — такой она была тяжеленной. Волоча её через дорогу, я понял, что пропихнуть её в главный вход, и, тем более, поднять по лестнице было бы попросту нереально. Потому я решил оттащить её в гараж. Свою машину там, к слову, я никогда не парковал: выдвижные ворота гаража работали через раз. Проще было оставлять автомобиль на обочине близ дома, чем каждое утро морочить себе голову. Сейчас я понимаю, что надо было поставить коробку на землю перед тем, как браться за ворота. Но, тут же оправдаюсь, представьте себя на моём месте: вам вряд ли захотелось бы вновь пытаться поддеть лежащую коробку пальцами, когда вы уже так удобно её обхватили.

И вот, пиная чёртовы ворота, я выронил коробку, и она рухнула на землю. Внутри что-то хрустнуло.

“Дьявол,” — выругался я.

Хотелось верить, что я не разбил ничего ценного. Разумеется, соседу я об этом небольшом инциденте рассказывать не собирался: пускай думает, что это на почте так посылку долбанули.

Освободившимися руками мне удалось побороть упрямые ворота, и они поднялись с громким скрежетом. Я дотащил коробку до угла гаража и оставил там, после чего забыл о её существовании. По крайней мере, на несколько дней.

Спустя какое-то время я почувствовал запах — по-видимому, он просачивался через щель под дверью из гаража. Прогорклый «аромат» напоминал ту дрянь, которой прыскаются скунсы. Первые пару дней я подозревал именно скунсов: мало ли, кто-то сбил на дороге животину, а её душок долетел до моего дома. Но, быстро поняв, что запах с каждым днём лишь усиливался, я приступил к поискам источника. И вот, как только я открыл дверь, ведущую в гараж, в лицо ударила невыносимая вонь. Зажав нос, я зашёл внутрь.

Вонючку долго искать не пришлось: всё-таки единственной недавней обновкой в моём гараже была та самая коробка. Я пришёл ко вполне логичному умозаключению: наверное, это какая-то подписка на ежемесячную рассылку мяса. И мясо это вне холодильника, конечно же, начало тухнуть. Но сколько, мать его, надо было впихнуть в коробку мяса, чтобы она стала такой тяжёлой? Целую корову?

Я подошёл к коробке, одной рукой зажимая нос, а в другой держа пару ножниц. Вообще, я мог бы обойтись и без них: днище коробки насквозь пропиталось жижей — поэтому его без труда можно бы было проткнуть пальцем. Однако я не горел особым желанием соваться руками в чёрт знает что. Потому я и взял ножницы, ведь стоило мне попытаться поднять или поволочь коробку, её содержимое тут же вывалилось бы на пол, и мне бы пришлось засовывать размазанное по полу мясо в пакеты и выносить их на улицу. Ну уж нет.

Ножницы с лёгкостью рассекли скотч. До той секунды я думал, что сильнее вонь уж точно не станет. О боги, как я ошибался! Из коробки на меня накинулся такой смрад, что я отпрянул. По ощущениям — будто открыл раскалёную духовку, вот только вместо жара на меня хлынула целая палитра ароматов: моча, пот, дерьмо и гниль. Вонь была такой чудовищной, что я отшатнулся и с трудом подавил рвотный позыв, после чего помчался прочь из гаража, на улицу, к свежему воздуху. Но, даже несмотря на то, что я провёл рядом с коробкой считанные секунды, запах успел насквозь пропитать мою одежду, и потому следовал за мной, словно зловонная тень.

Как я только не пытался выбить смрад из своих ноздрей, — ничего не помогало: ни освежители воздуха, ни медицинские маски, ни трижды принятый душ, ни переодевание. Каждая лишняя секунда, которую раскуроченная коробка проводит у меня в гараже — это лишняя секунда пыток. У меня не было выбора. Надо было действовать.

И вот я снова в гараже. На этот раз в полном вооружении: на носу — прищепка, в одной руке — пакет для мусора, а в другой — самый мощный освежитель воздуха, что я смог найти. А также длиннющие резиновые перчатки, чтобы избежать любых соприкосновений содержимого ящика Пандоры с моей кожей. Однако в итоге, как оказалось, всё это было излишне.

Мне не пришлось ничего убирать, зато пришлось долгие месяцы вновь и вновь переживать этот момент во сне. Видите ли, в коробке действительно было мясо. Но не говядина и не свинина. Это был мой сосед. Вернее, его сгорбившийся труп.

Я позвонил в полицию, и меня, естественно, повели на допрос. Я их понимаю: трудно не подозревать человека, который несколько дней хранил в гараже чьё-то тело. К счастью, они быстро выяснили, что я ни при чём. Пусть злосчастная коробка была вся в моих отпечатках, а от моего дома веяло мертвечиной даже снаружи. Это не имело никакого значения, ведь в руках самого соседа лежало неоспоримое доказательство моей невиновности. Видеокамера.

Я видел запись ровно один раз. Не уверен, имели ли полицейские право показывать мне материалы следствия. Может, же им было так меня жаль, что они решили, мол лишним не будет? Так или иначе, я посмотрел запись.

Сосед сидел в коробке возле здания почты и, заливаясь смехом, рассказывал, как вот-вот отошлёт себя по почте через Штаты. С собой он взял бутылки для мочеиспускания, еду, подушку и пару фонариков. Его приятель — парень, которого я несколько раз видел у соседа в гостях, — закрыл коробку и, судя по всему, понёс её на отправку. В течение нескольких часов, или, быть может, дней, мой сосед то и дело записывал короткие ролики, освещая ситуацию. Что-то по типу:

«Кажется, я в грузовике. Чувствую, как он движется».

«А сейчас я, похоже, на складе. Тут довольно тепло. У меня ещё полно еды!»

Затем, в последней записи... коробка упала. Он сломал шею. Конец. Камера продолжала записывать до тех пор, пока не сел аккумулятор или пока не кончилась память.

Есть кое-что, о чём я не сообщил полиции. Кое-что, чего я не забуду до самой смерти. Сразу после того, как мой сосед упал и сломал шею, я услышал знакомый звук... тяжёлый скрежет гаражных ворот.