Предложение: редактирование историй

Тёмная комната

В тёмную комнату попадают истории, присланные читателями сайта.
Если история хорошая, она будет отредактирована и перемещена в основную ленту.
В противном случае история будет удалена.
2
1
Автор: Олег Кожин

— Айсан, это я! У нас сегодня аврал на работе, я задержусь немного. Если все нормально пойдет, часа на два всего опоздаю. Ужинать без меня садись. Если ийэ будет звонить, скажи, что я завтра перезвоню, пусть не беспокоится…

Невидимый мужчина немного помолчал — было слышно его тихое дыхание, чуть испорченное помехами на линии — а затем резко закончил:

— Все… До вечера.

После этого диктофон противно пискнул и известил автоматическим женским голосом, с ярко выраженным китайским акцентом:

— Сообщение окончено. Сообщений больше нет.

— Та-а-ак… — протянул Аркадий Афанасьевич Пряников. — И… э-м-м-м… что же это такое?

Сидя в гримерке, перед зеркалом, уставленным целой батареей тюбиков, флаконов и баночек, похожих на снаряды различных калибров, он с недоумением разглядывал молодого человека, принесшего эту запись. Честно говоря, если бы не пятитысячная купюра, которой нахальный гость вовремя посветил перед лицом Пряникова, Аркадий Афанасьевич нипочем бы не стал тратить время, отведенное на подготовку к выступлению. Но для вышедшего в тираж комика, будь он хоть трижды заслуженным артистом России, пять тысяч рублей за десять минут времени — деньги очень даже неплохие. Да что там — хорошие деньги! Определенно, хорошие. В последнее время гонорары Аркадия Афанасьевича не часто превышали двадцать тысяч за вечер и были так же редки, как снег в июле.

Он никак не ожидал, что его попросят прослушать сообщение с автоответчика. Юмористический монолог — да, это часто бывало, правда, все больше приносили видеозаписи. Бывало, подсовывали номера из КВН. Однажды даже принесли домашнее видео некой начинающей певички, горяченькой, надо отметить, девчушки. Но автоответчик?

— Это шутка такая, да? — чувствуя, что начинает закипать, Аркадий Афанасьевич исподлобья посмотрел на гостя.

Гость, молодой человек той неопределенной «ботанской» внешности, что вечно мешает поставить верный возрастной диагноз, снял с переносицы круглые очки а-ля Гарри Поттер и принялся смущенно протирать их краем выбившейся из брюк рубашки.

— Нет, что вы, — водрузив очки обратно, сказал он наконец. — Вы не подумайте плохого, но я же вас сразу предупредил, что просьба у меня будет необычная.

— Тогда излагайте быстрее, или проваливайте ко всем чертям, — недовольно рыкнул Пряников.

Ощущение, что его дурачат, не проходило. Уж слишком кондовой «заучкой» был его посетитель — костюмчик и рубашка с вязанной жилеточкой, точно снятые с вешалки в секондхэнде, безвольное, незапоминающееся лицо, идеально прилизанные волосенки средней длинны, — классика жанра. Такие типажи Аркадий Афанасьевич терпеть не мог. А тут еще и эти очки, которые даже на вид были дороже половины гримерной, а по факту, похоже, исполняли декоративную функцию — артист заметил, что сняв их, молодой человек не сощурился, как это автоматически делают близорукие люди. Впрочем, глаза у гостя и без того были слегка раскосые и оттого будто бы прищуренные. И все же Пряников украдкой оглядел комнату на предмет спрятанных видеокамер. Очень уж не хотелось на старости лет угодить в какую-нибудь дурацкую телепередачу, вроде «Улыбнитесь, вас снимают!».

— Мне нужно, чтобы вы воспроизвели этот голос.

Молодой нервничал, но просьбу свою изложил твердо. Пряников медленно, будто в раздумье, пожевал губами. Со стороны могло показаться, что он взвешивает все «за» и «против», пытаясь понять, сумеет ли выполнить заказ. На деле же, Аркадий Афанасьевич уже давно про себя разложил голос с автоответчика на звуки и тональности и пришел к выводу, что ничего сверхсложного в нем нет. Разве что незнакомый, еле уловимый акцент говорившего слегка смущал пожилого пародиста.

— Кто это? — спросил Пряников.

— Мой отец, — глаза молодого уперлись в пол.

— И почему я должен…

— Позавчера его убили, — закончил гость.

Глядя на вытянувшееся лицо очкарика, Пряников мысленно отругал себя за то, что не доверился чутью — голос молодого и аудиозапись с самого начала показались ему похожими. Решив не форсировать события — обещанные парню десять минут еще не истекли — артист откинулся в кресле и приготовился слушать.

— … как раз в тот вечер, когда было сделано это сообщение. Как он и сказал, возвращаться пришлось поздно. Решил срезать через пустырь… Срезал… Пятнадцать проникающих ножевых ранений…

Молодой человек протяжно вздохнул и уткнулся лицом в открытые ладони. К великому облегчению Пряникова, плакать он не стал. Посидел так несколько секунд и закончил — быстро и сжато. И хотя речь его была несколько путанной, ситуация все же наконец-то прояснилась.

— Он вечером должен был своей ийэ позвонить. Бабушке, в смысле. То есть, это для меня она бабушка, а для него — ийэ. Мама то есть. Это по-якутски. Он ей раз в две недели звонит. Звонил… Она у нас старенькая совсем, сердцем больная — ее такая новость в могилу сведет. Если бы вы смогли… если бы вы согласились… поговорить с ней его голосом? Всего один раз, и совсем недолго…

В повисшем молчании было слышно, как тикают настенные ходики, давно и безнадежно отстающие часов на пять.

— Вот что… э-м-м-м… молодой, э-э-э-э, человек… — неуверенно начал Пряников.

— Айсан. Айсан Тадын.

— Ага, хорошо, Айсан, — про себя артист уже давно называл его Очкариком и от очевидного прозвища отказываться был не намерен. — Давайте мы вернемся к этому разговору завтра, а я пока подумаю, чем я смогу вам помочь…

Говоря так, Пряников встал с кресла, поддел гостя под локоть и осторожно поволок к выходу. Очкарик пытался вяло сопротивляться, но силы были явно не равны — матерая фигура заслуженного артиста России была гораздо массивнее и выше.

— Вы не понимаете, — пытался протестовать Айсан, отчаянно цепляясь длинными пальцами за давно некрашеный дверной косяк, — у нее сердце! Она же умрет, если он не позвонит! Если вы не позвоните! Сегодня!

— Не-ет! Это вы не понимаете! — пыхтел над сопротивляющимся визитером артист. — У меня концерт через два часа, а я тут с вами вожусь! Завтра приходите, тогда и поговорим…

Он уже почти совладал с назойливым посетителем, но тут Очкарик, восемьдесят процентов тела которого уже покинули гримерку, крикнул ему прямо во вспотевшее одутловатое лицо:

— Тысячу! Наличными!

И чтобы убедиться, что ослабивший нажим Пряников понял его правильно, добавил:

— Долларов!

Аркадий Афанасьевич резко сменил линию поведения. Он тут же втянул Очкарика обратно в гримерку и захлопнул дверь.

— Что ж вы так орете?! — нервно зашептал он, лихорадочно крутя головой по сторонам. При упоминании тысячи долларов наличными, Аркадию Афанасьевичу за каждой шторой вдруг стал мерещиться налоговый инспектор. Когда-то, в «годы золотые», он и сам мог вот так запросто предложить кому-нибудь «штуку баксов», и даже делал это неоднократно, но нынче… нынче эта сумма была почти вдвое выше его сегодняшнего гонорара!

— Кто ж так дела делает? — оглаживая на госте слегка помявшийся костюм, продолжал увещевать Пряников. — Сказали бы сразу, мол помощь нужна — что ж я, не человек? Понятий не имею? Помогу, конечно…

— То есть, деньги вам не нужны? — не удержался от издевки Тадын.

— Только сугубо в целях компенсации потраченного времени! — решив пренебречь язвительной репликой, поспешил заверить его артист. — Сами поймите, человек я занятой, а время, как говорится, деньги… Так что давайте приступим! Я уже готов начать…

— А вам разве не нужно подготовиться? — опешил от такого напора Айсан. — Прорепетировать…

Пряников мысленно прикусил язык за то, что чуть не сдал себя самостоятельно. Пойми «гаррипоттер», что для профессионального пародиста воспроизвести этот унылый, бесцветный голос — дело пяти секунд, еще, чего доброго, начнет цену сбивать. А деньги, как не прискорбно было пожилому артисту это осознавать, были не просто сильно нужны, а жизненно необходимы. В погоне за былой роскошью он уже давно распродал большую часть внутреннего убранства своей трехкомнатной квартиры. Одна комната с недавних пор лишилась даже люстры — заложенной в комиссионный магазин за пятьсот рублей. Самым унизительным было продавать шикарный гардероб, собранный за годы выступлений. Многие вещи были куплены Пряниковым еще в советскую эпоху, во время гастролей по союзным республикам и ближнему зарубежью. А между тем, надетая на нем сегодня белоснежная сорочка с кружевными рукавами и пушистым жабо на груди, была одной из последних вещей, в которой не стыдно выйти на сцену (как бы редки эти выходы ни были).

— Я имел в виду, готов начать репетировать прямо сейчас, — ловко выкрутился Аркадий Афанасьевич. — У вашего отца очень сложный тембр. Воспроизвести будет непросто…

Сделав театральную паузу, артист как бы невзначай бросил испытывающий взгляд на Айсана. Тот намек понял и виновато развел руками.

— Простите, но больше у меня нет… Тысяча долларов — все, что могу вам предложить…

— Да Господь с вами! — замахал руками Пряников. — Я же сказал — чисто по-человечески, помогу. Пять тысяч рублей, что вы мне дали, и еще тысяча долларов сверху — вполне достаточно, чтобы компенсировать мои затраты!

— Вот и хорошо. Когда вы будете готовы?

Аркадий Афанасьевич задышал немного иначе, для виду подвигал челюстями, будто приспосабливая их к работе, пощелкал языком, и ответил голосом отдаленно похожим на запись автоответчика:

— Дайте мне минут пятнадцать.

Очкарик повернул к нему частично спрятанное в прилизанных волосах ухо, прислушиваясь.

— Неплохо, — деловито оценил он. — Только глубины не достаточно, и акцент почти не слышен.

— Сейчас настроимся, — снисходительно успокоил его артист. — Давайте так, вы мне пока объясните, что и кому я должен буду говорить, а я попрактикуюсь, хорошо?

— Да, конечно!

Вдохновившийся Айсан сел, скрестив по-турецки ноги, прямо на давно не метеный палас. Восхищенно глядя на артиста поверх своих подозрительно дорогих «гаррипоттерских» очков, он сбивчиво принялся объяснять Пряникову его миссию.

— Ийэ, как я уже говорил, это «мама» по-якутски. Отец у меня из республики Саха родом, уехал оттуда, когда в моем возрасте был, в поисках лучшей жизни. Пару лет назад ездил к ийэ в гости, — у них в поселке тогда только-только сотовую связь наладили, — купил ей телефон. С тех пор два раза в месяц ей звонил, стабильно. Ийэ старенькая совсем, мы ее бережем очень.

Очкарик задумчиво поковырял ногтем прилипшую к паласу жвачку.

— Самая большая проблема — ийэ по-русски не говорит. Вообще.

— Простите, а как же, я… — опешил Пряников.

— Ну, она все понимает, но принципиально говорить на русском не хочет. Говорит, что этот народ у нее сына забрал, и внука забрал… Каждый раз пытается мне там невесту найти!

Он улыбнулся грустно и задумчиво.

— А отец тоже на принцип пошел — мол, не стану я на этом дикарском наречии балаболить. Они так и разговаривают… разговаривали. Он на русском, она — на якутском. Упертые оба…

Нечто настолько горькое проникло вдруг в его голос, что Аркадий Афанасьевич, до того успешно имитирующий бурную деятельность, разминая губы и щелкая языком, вдруг замер, почувствовав себя до ужаса неловко. Глядя на осунувшееся лицо Очкарика, он дал себе слово, что если тот попросит его о подобной услуге еще раз, он, Пряников, согласится сделать это бесплатно… Ну ладно, за половину стоимости.

Следующие двадцать минут протекли незаметно. Артист старательно изображал становление нового голоса, по кирпичикам выкладывая новые интонации, воспроизводя особенности произношения. Как оказалось, репетиция была не лишней. Едва уловимый акцент оригинала дался Аркадию Афанасьевичу не сразу.

Молодой все это время рассказывал ему, что и как артист должен будет говорить. Разговор вырисовывался не слишком сложный: поздороваться, справиться о здоровье, рассказать пару столичных новостей, плавно свести к погоде и тихонько попрощаться. Пока они разбирали детали, дважды заходил арт-менеджер, поинтересоваться, все ли хорошо, и не желает ли «звезда» еще чаю или кофе. Сидящий на полу Очкарик, казалось, совершенно его не смущал. Чертов корпоратив должен был начаться уже через час, и измотанного подготовкой арт-менеджера заботило только, чтобы выступающий был трезв и при памяти.

— Очень важен момент прощания, — подвел итог Очкарик. — Отец всегда прощался по-якутски. Это очень важно запомнить. Слушайте — вот так…

— Мин ахьагьаспын. Мин оннубар бол.

Ничего сложного в чужом языке не было, однако пародист удивился, сколько почтения и торжественности вложил молодой в эту фразу.

— Мин ахьагьаспын, — Аркадий Афанасьевич обкатал слова во рту, пытаясь распробовать новые, непривычные звуки, — мин оннубар бол.

— Нет, не так! — Очкарик замотал головой. — Больше уважения… Даже пафоса, если хотите… Это очень важно! Мин ахьагьаспын. Мин оннубар бол.

— Мин ахьагьаспын, мин оннубар бол, — эхом отозвался артист.

— Мин ахьагьаспын, мин оннубар бол, — пристально глядя ему в глаза повторил Айсан.

— Мин ахьагьаспын, мин оннубар бол…

Торжественности и глубины произношения Айсана артист достичь так и не сумел, но заказчик оказался доволен и придираться не стал. Да и то верно, думал Пряников, много там услышит полуглухая бабка, через старый мобильник, за четыре тысячи километров?

— Вот. Здесь отцовская «симка», — очкарик протянул ему дорогой смартфон, также, как и очки, подозрительно диссонирующий с костюмом из секондхэнда. Сомнения вновь ненадолго одолели Аркадия Афанасьевича. Но десять потертых сотенных купюр веером разлеглись на тумбочке перед зеркалом, и сомнения были безжалостно подавлены.

— Номер выбран. Жмите вызов и говорите. Связь не очень хорошая, поэтому поплотнее к уху прижимайте.

Пряников внезапно почувствовал хорошо знакомое волнение. Точно такие же ощущения всякий раз одолевали его перед выходом на большую сцену. Разница была лишь в том, что сейчас это волнение никак не желало улечься, и нарастающими приливными волнами накрывало артиста все сильнее и сильнее. Он неуверенно ткнул большим пальцем в зеленую пиктограмму телефонной трубки и, вдавив мобильный в ухо, прислушался к запредельно далеким, каким-то космическим гудкам.

Подсознательно он ожидал услышать старческий голос, который скажет ему что-нибудь банально-телефонное. Какое-нибудь «алле» или «слушаю». Возможно даже радостное «сынок!». На деле же просто прекратились гудки, и из динамика полилась гнетущая, наполненная похожими на свист ветра помехами, тишина. Не зная, как себя вести, Аркадий Афанасьевич глупо посмотрел на Очкарика, и тот сразу все понял.

— Быстрее, поздоровайтесь с ней! — одними губами прошептал он.

— Ийэ, здравствуй, родная!

Голос все же подвел артиста, от неожиданности «дав петуха», и по тому, как страдальчески схватился за голову Очкарик, Аркадий Афанасьевич понял, что прокололся он серьезно.

— Ты прости, что вчера не позвонил! На работе — аврал, я задержался немного…

Спеша исправиться, Пряников практически дословно цитировал многократно прослушанную аудиозапись. Трубка еще мгновение помолчала, а затем наконец-то отозвалась, тусклым, бесцветным голосом, в котором, однако, и намека не было на дребезжащие старческие нотки, которые рассчитывал услышать пародист. И одновременно в ухо Аркадия Афанасьевича словно воткнулась крохотная иголка. Воткнулась неглубоко, но достаточно болезненно, так, что артист даже ненадолго отодвинул телефон и пощупал ушную раковину пальцем, на предмет наличия крови. Крови не было. А вот неприятное ощущение осталось.

— Господи, что вы делаете! — горячо зашептал Тадын. — Вы же все окончательно испортите!

Выпученные глаза его прилипли изнутри к стеклам «гаррипоттеровских» очков. Он проворно перехватил запястье артиста и прижал телефон обратно к его уху.

— Давайте, скажите ей, что будете разговаривать по-русски!

— Ийэ, родная, я же просил тебя говорить по-русски!? — с готовностью повиновался Аркадий Афанасьевич. Он уже выровнял голос и говорил теперь уверенно и даже немного устало. — Я теперь городской житель, мне на этом дикарском языке по статусу лопотать не положено…

— Очень хорошо, — вновь одними губами прошептал Очкарик. — Сейчас она будет ругать вас за то, что предков забыли, за то, что от родной земли отвернулись. Просто слушайте, не перебивайте…

Аркадий Афанасьевич сдержанно кивнул. Странно, но ему вовсе не показалось, что в голосе старой женщины проскальзывало неудовольствие или раздражение. Напротив, чужой говор приобрел размеренную напевность и плавность, не свойственную ни европейским, ни славянским языкам. Решив не заморачиваться по пустякам, Аркадий Афанасьевич плотнее вжал трубку в ухо и попытался разобрать слова.

— Уонна бере, уонна эхьэ, уонна турах…

Неприятное ощущение в ухе не покидало артиста. Как будто в ушной раковине поселился какой-то многоногий паразит, беспардонно скребущий своими маленькими колючими лапками барабанную перепонку Пряникова. Но будучи профессионалом, Аркадий Афанасьевич даже не морщился. Как-то на одном из выступлений, во время антракта, нерадивый работник сцены уронил ему на ногу тяжеленный софит. Тогда Аркадий Афанасьевич все же вышел к публике и с блеском закончил выступление на бис. И только потом, в травмпункте узнал, что стопа его буквально раздроблена. Так что мелочи, вроде придуманного насекомого в ухе, для профессионала его класса были попросту несущественными.

— Уонна бере, уонна эхьэ…

— Да, ийэ, у нас все хорошо!

— Уонна турах…

— Айсан здоров, твоими молитвами…

— Хаанынан топпот ин’сэгьин толоруом…

— На работе все отлично, повышение обещают…

— …харан’агьа бултуур…

— Еще пять минут, и можно будет прощаться… Расскажите про погоду, она это любит… — осторожно, чтобы не вклиниться в беседу, прошептал Айсан.

Все изменилось в какую-то долю секунды. Внешне все осталось таким же, но где-то внутри Пряникова растущее напряжение вдруг трансформировалось в нечто незнакомое, странное. Будто внезапно открылось какое-то потайное зрение, обострилось то самое неизведанное «шестое чувство», о котором так любят судачить журналисты желтых газет.

И он скорее по-настоящему увидел, чем представил или почувствовал, странную, страшную и отчасти даже нелепую картину…

…посреди бескрайней осенней тундры — рыжей с тусклым золотом, слившейся в единое целое с безликим синим небом — старая, нет, скорее даже древняя женщина в национальном долгополом наряде, подолом своим подметающим ровную, вытертую до блеска поверхность каменного капища, стояла, держа в вытянутой руке старый мобильный телефон в кожаном чехле. Она размеренно произносила то ли песню, то ли молитву, и лишенные многих привычных букв слова, упав в свежий, напоенный холодным ветром воздух, превращались в гигантских северных комаров, с жужжанием влетавших прямо в трубку, спешащих добраться до…

— Что там у вас происходит? — отпрянув от телефона, прохрипел Аркадий Афанасьевич.

Лоб его покрылся густой и липкой испариной, похожей на клейкий кисель. Перед глазами прыгали кровавые олешки, месящие бесплодную землю тундры черными раздвоенными копытами. Дрожащей рукой он протянул мобильник Очкарику и большим пальцем нажал на кнопку «отключить микрофон», отсекая голос полоумной старухи.

— Я не буду больше разговаривать, — строго сказал он.

Вернее — попытался сказать строго и безапелляционно. На деле отказ прозвучал жалко и неубедительно. Очкарик же, увидев экран, с перечеркнутым красной линией микрофоном, повел себя совершенно неадекватно. Пронзительно взвизгнув, он ощерил мелкие редкие зубки, мгновенно став похожим на огромного серого грызуна, и вытянув перед собой руки, кинулся на Аркадия Афанасьевича. В любое другое время артист, бывший килограммов на пятьдесят тяжелее этого мелкого недоноска, попросту отбросил бы его в сторону взмахом руки. В молодости Аркадий Афанасьевич занимался и боксом, и борьбой, и тело до сих пор многое помнило, и слушалось исправно, но…

…но перед глазами все еще стояло лицо — желтое, как низко висящая луна и точно так же изрытое кратерами оспин и изрезанное каньонами морщин. Седые толстые косы дохлыми белесыми змеями спадали на расшитый бисером воротник, туго схватывающий дряблую шею. Сцепленные в единую блестящую медную гроздь, тревожно звенели многочисленные серьги, оттягивающие тонкие мочки ушей почти до самых скрюченных старостью плеч. И заскорузлые пальцы, подносящие огромную допотопную «мотороллу» прямо к потрескавшимся от холода губам, безостановочно продолжающим бормотать свою песню-молитву прямо в микрофон… доверительно нашептывая что-то неведомое… что-то запретное… что-то страшное…

Очкарик не стал изобретать смертельных приемов, а просто с разбегу врезался головой в живот Пряникова. Нажитый годами непосильной работы жир смягчил удар и погасил боль. Но сила толчка повалила артиста на истоптанный штиблетами многочисленных посетителей, засыпанный толстым слоем пыли и сигаретного пепла палас гримерной. Аркадий Афанасьевич рухнул на спину и, не успев сгруппироваться, с силой стукнулся затылком о пол. В первую секунду ему показалось, что прямо под потолком взорвалась люминесцентная лампочка, и теперь ее осколки, перемешанные с невидимыми капельками ртути, снежинками планируют прямо на его открытое лицо. Затем в пульсирующее ухо вновь ввинтились, перебивая даже барабанный грохот кровеносных сосудов, монотонные слова чужого языка. Ни следа былой немощи не осталось в женском голосе. Словно, пока Пряников приходил в себя, скинула старуха лет семьдесят и теперь, стройной черноволосой красоткой отплясывала перед взмывающим в вечереющее небо костром, напевая древние песни загадочного северного народа, ослепительно сияя белозубой улыбкой.

Протестующе замычав, Пряников попытался отодвинуть от себя раскаленную телефонную трубку, и с удивлением обнаружил, что не может пошевелить руками. Тряхнув массивной головой, он разогнал падающих с потолка белых мух, возвращая зрению резкость. Прямо у него на животе, по-жабьи растопырив коленки и упершись рукой ему в грудь, сидел Очкарик. Свободной рукой он старательно прижимал к уху артиста свой сотовый телефон. Он все еще продолжал щериться, как крысеныш-переросток, и Аркадий Афанасьевич с ужасом отметил, что резцы у него выделяются гораздо сильнее, чем положено бы человеку. Идеально уложенные волосы выбились из прически и нависли над потным лбом, оголяя заостренные ушки. Из субтильного юноши весь он вдруг стал каким-то угловатым и коренастым, и даже весу в его тщедушном тельце будто прибавилось — как ни старался Пряников выгнуться «мостиком», чтобы сбросить с себя эту жуткую нечисть, но не мог приподнять лопатки над полом и на сантиметр!

— Отпустите меня! — взмолился Аркадий Афанасьевич. — Пожалуйста, я не хочу больше разговаривать!

От нахлынувшего ужаса и осознания собственной беспомощности он по-детски крепко зажмурился. А когда рискнул открыть глаза вновь, «крысеныш» исчез. Тадын был все тем же «гаррипоттером» — субтильным, тощим и ничуточки не опасным.

Он сидел на паласе рядом с Пряниковым и, просительно заглядывая в его перепуганные глаза, протягивал подозрительно молчаливый сотовый.

— Аркадий Афанасьевич, у вас был нервный срыв, — голос Айсана звучал укоризненно и немного дрожал, будто от испуга. — Вы бабушку перепугали, я ее еле успокоил…

— Шх… что со мной было? — приподнявшись на локте, спросил Пряников.

Перед глазами артиста все еще мелькали вздернутая по-звериному губа, и лезущие из под нее клыки.

— Да откуда я знаю? Чертей каких-то гоняли… вы бы пили поменьше, Аркадий Афанасьевич, — укоризненно покачал головой «гаррипоттер». — Впрочем, вы человек взрослый, сами разберетесь… А сейчас, пожалуйста, давайте закончим наше дело? Вот, с бабушкой попрощайтесь, и все на этом.

Отпрянув от протянутого телефона, точно от ядовитой змеи, Пряников неожиданно для себя сжался, как ребенок в ожидании подзатыльника. Но наказания не последовало. Тадын не превратился в гигантскую крысу и не откусил ему голову. Лишь устало взглянул на старого задерганного пародиста поверх очков и вновь протянул ему трубку.

— Пожалуйста, Аркадий Афанасьевич. Просто успокойте ее, скажите, что с отцом… в смысле с вами, все в порядке. Попрощайтесь, и мы разойдемся, довольные и счастливые.

Пряников нервно затряс головой. Он не желал иметь больше ничего общего с этими странными и страшными людьми. С каждым из них персонально и со всем семейством в совокупности. Но Очкарик прекрасно все понимал, и потому сказал ту единственную фразу, которая только и могла повлиять на принятие решения.

— Просто попрощайтесь с ней, как я вас учил, и деньги — ваши.

С опаской приняв горячую трубку, артист приложил ее к уху.

— Ма…

— Голос! — тут же рассерженно прошипел Очкарик.

Пряников забухыкал, старательно изображая кашель, и тут же начал вновь, но уже гораздо ниже и с тем неуловимым акцентом, который ему так тяжело давался.

— Ийэ, родная, все хорошо… Я что-то приболел немного…

Телефон зловеще молчал. Невероятно, но этот маленький кусочек пластмассы был похож на затаившегося хищника, ожидающего, когда добыча сама подойдет поближе. Крупного, смертельно опасного хищника.

— Я пойду, пожалуй, ийэ…

Молчание. И вновь раздраженный шепот Айсана:

— Как я учил!

С тоской поглядев на замершего Очкарика, теперь больше похожего на охотничью собаку, учуявшую дичь, чем на крысу, Аркадий Афанасьевич притянул трубку к губам и обреченно произнес:

— Мин ахьагьаспын… мин оннубар бол…

И трубка впервые ответила на чистейшем русском языке:

— Да будет так…

Опешивший артист едва не выронил телефон из ладони. Округлившимися глазами он глядел на Айсана, ухмыляющегося отвратительно и гнусно.

— Что я сказал? — прошептал артист.

— Вы сказали — я открыт, будь вместо меня, — мерзко хихикнул Очкарик.

В комнате внезапно стало душно. Сдвинувшиеся стены спрессовали воздух до такой плотности, что дышать им стало физически невозможно, и Аркадий Афанасьевич рванул ворот белоснежной рубашки, безнадежно разрывая нежное кружевное жабо.

— Что это значит? — прохрипел он.

Тадын в ответ гаденько ухмыльнулся, сверкнув клыками, и отодвинулся в сторонку. Проводив его мутным взглядом, Аркадий Афанасьевич вспомнил о зажатой в руке трубке и заорал в нее:

— Что это значит?! Открыт кому!? Открыт кому!?

… в это мгновение, за четыре тысячи километров от гримерки, старая женщина, держа одной рукой включенную «мотороллу», другой привычно-уверенным движением перерезала горло черному жертвенному оленю, все это время лежавшему у ее ног. Спутанные ноги животного задергались, отчего прикрученная к ним рогатая голова запрокидывалась все дальше и дальше на спину, расширяя и без того широкую рану, в которую уверенно вгрызался старый нож с костяной рукоятью. Кровь из распахнутого оленьего горла миновала сморщенную старушечью руку, не стала задерживаться на холодной острой стали, а прямиком рванула в микрофон мобильного телефона и, в мгновение ока преодолев огромное расстояние, всей своей силой ударила пожилого артиста, неосторожно оказавшегося у нее на пути, прямо в мозг…

Аркадий Афанасьевич постоял, пошатываясь, а затем, точно нокаутированный боксер-тяжеловес рухнул лицом вперед.

Отошедший от греха подальше Очкарик с ногами забрался на стол, и оттуда, с безопасного расстояния, следил за неподвижным грузным телом старого артиста. Вот по широкой спине, обтянутой белым ситцем рубашки с огромным темным пятном пота вдоль позвоночника, пробежала широкая волна дрожи. Лопатки острыми углами натянули ткань, грозя прорвать, и тут же бессильно опали. Исчезли, как ушедшие под воду акульи плавники.

Очкарик настороженно принюхался и вдруг спрыгнул на пол, мягко, по кошачьи, приземлившись сперва на руки, и лишь затем подтянув ноги. Несмотря на весь свой вес, проделал он это совершенно бесшумно и даже грациозно. Все так же на четвереньках, Айсан обошел подрагивающее тело, то и дело наклоняясь к нему правым ухом, будто к чему-то прислушиваясь.

— Помоги встать отцу… — раздался с пола знакомый голос — хриплый, с неуловимым акцентом. Вроде бы тот же самый, которым только что разговаривал Пряников, но в то же время неуловимо иной. Не копия — оригинал.

— Агьа! — радостно завопил Очкарик.

Он проворно перевернул артиста на спину и помог ему сесть. Тот уперся могучими руками в пол и, откинув голову назад, звучно прочистил горло и без всякого стеснения харкнул в стену перед собой. Невероятных размеров плевок влепился в выцветшие обои, и тут же стек по ним густой амебоподобной кляксой, коричневато-кровавого цвета. В воздухе мгновенно разлился запах табака и гнили.

— Дрянь какая! — недовольно прохрипел Пряников. — Я же просил мне некурящего найти?! Что, в этом паршивом мирке не осталось пары здоровых легких?

— За то время, что ты дал — лучшее, что ийэ успела отыскать, — виновато повесив голову, покаялся Очкарик.

Аркадий Афанасьевич… нет, кто-то или что-то, похожее на Аркадия Афанасьевича как две капли воды, недовольно пробормотало себе под нос неразборчивое ругательство и попыталось встать. Новое тело все еще слушалось плохо, и если бы Очкарик вовремя не поддержал его, обхватив рукой подмышками, оно бы наверняка рухнуло обратно на пол. Все еще недоверчиво поглядывая на вновь обретенного отца, Очкарик робко спросил:

— Агьа, это правда ты? Мы вернули тебя?

Тот в ответ попытался отвесить нерадивому отпрыску подзатыльник, но быстро перестал бороться с непослушной рукой и лишь спокойно пообещал:

— Встану на ноги — шкуру с тебя спущу… и с бабки твоей… Чтобы знали, каково мне сейчас…

Ничего не ответив, Айсан ощерил в улыбки мелкие острые зубки, и глаза его за стеклами очков влажно заблестели. Он крепче обнял своего агьаны и осторожно потащил его в кресло. Предстояло еще каким-то образом утрясти вопросы с организаторами концерта, врать, что «звезде нездоровится», но теперь, когда отец был здесь, рядом с ним, шумно дыша своими новыми, хоть и больными легкими, все казалось несущественным и мелким. Хотелось потереться носом о щетинистую щеку нового отцова лица, но он знал, что запах еще долго будет «чужим», и вместо этого лишь похлопал его по спине и сказал:

— Хорошее тело, большое! Годное! Долго жить будешь, агьа!

— Тело дрянь, — отец вновь шумно откашлялся и выплюнул из себя огромный сгусток табачно-кровавой слюны. — Курил он много шибко. Рак у него. Он и сам бы лет через пять истлел, а со мной так за год спичкой сгорит… — Дрянь тело, — покачав головой, повторил он.

— Год — долго, — глубокомысленно заметил Очкарик, усаживая медленно оживающего агьяны на престарелый диван. — За год другое тело подберем. Втроем шибко быстрее работать будем!

— Подберем, подберем, — устало прикрыв глаза прошептал бывший Пряников. — У него книжка записная в сумке — цапни-ка ее, дай мне… Уж кто-нибудь из его друзей-лицедеев, должен быть здоровым, так думаю…

Очкарик быстро сбегал за сумкой, выпотрошил, извлек маленькую, коричневой кожи «записнушку» и бережно вложил ее в раскрытую ладонь отца. Тот приоткрыл один глаз, бегло пробежал мутным взглядом по мятым страницам, испещренным различными именами, фамилиями, прозвищами, домашними адресами и телефонами. Пасты, которыми наносились пометки были разноцветными, от выцветше-черной, до свеже-зеленой, а вот почерк — всегда одним и тем же, мелким, сжатым и компактным. Вяло пошелестев страницами, в конце концов остановился на одной из самых первых.

— Вот, на-ка, — рука, действующая уже гораздо увереннее, бросила книжечку Очкарику. — Давай с этого начнем… Талантливый мальчик, пародист… Он, помнится, передачи разные озвучивал, даровитый, да и форма у него — не чета этому…

В конце фразы он пренебрежительно хлопнул себя ладонью по отвисшему брюху. Силы возвращались к нему все быстрее и увереннее. Очкарик с интересом заглянул в книжечку и присвистнул.

— Высоко берешь, однако! Этого на тысячу баксов не поймать — не того полета птица. Он, говорят, роль за миллион долларов завернул, из-за каких-то своих личных убеждений…

— Это хорошо, — довольно прошептал бывший Пряников, вновь прикрывая глаза. — Чем упрямей душа, тем тело крепче. Пометь его, на недельке начнем обрабатывать… А сейчас, давай-ка, тащи меня к главному… будем конфликт улаживать…

Через минуту Очкарик вел его, шагающего еще не слишком уверенно, но уже вполне самостоятельно, на встречу с директором концертного зала. На столе в гримерной осталась дожидаться своего часа коричневая записная книжка. На раскрытых страницах, среди множества разномастных записей и пометок выделялась одна, жирно обведенная синей пастой: имя и фамилия.

Те же самые, что были написаны на плакате, висящем на двери гримерной, с которого мрачный молодой красавец грозил зрителю огромным черным пистолетом.
Автор: Олег Кожин

В избушке определенно кто-то был. Несмотря на то, что солнце почти закатилось, и я не мог разглядеть широкие полосы оставленные беговыми лыжами, я точно знал, что они есть. Ощутимо тянуло дымком и готовящейся пищей. В зимней тундре даже запах сигареты разносится довольно далеко. Что говорить о разогнанной до шума в трубе «буржуйке»? Точно большие светлячки, летали над избушкой искры. Впрочем, какая там избушка? Так, название одно. Старый балок, кое как обшитый рубероидом, стоящий на небольших деревянных сваях. С маленьким оконцем, с дверью обитой жестью, с порожком в три ступеньки. Последнее было несущественным, так как все ступеньки, кроме самой верхней, были спрятаны под снегом. Так же, как наверняка прятались там лемминги, кустики карликовой березки и следы вездеходных траков, оставшихся после того, как хозяин этот самый балок сюда притащил.

Темнело стремительно — полярная ночь все-таки. И холодало. Я отряхнул снег, шагнул на ступеньку, громко постучал в дверь, отворил и вошел.

— Вечер добрый, люди! Не прогоните?

Я прищурил глаза, пытаясь привыкнуть к полумраку избушки, который разгонял лишь багровый свет идущий из растопленной буржуйки, да остатки лучей прячущегося светила, проникающие через затянутое грязью стекло единственного окошка. Компания, надо сказать, подобралась разномастная. Как-то сразу становилось ясно — эти люди не вместе. Просто сбились в стаю, как любые представители человечества, поступающие так, когда морозная ночь застает их довольно далеко от города.

Отблески из раскочегаренной буржуйки выхватывали лица и фигуры. В углу, прямо около выхода, разместившись на колченогом металлическом стуле еще советских времен, облокотившись на подобие стола, сидел крупный мужчина. Света хватило ровно настолько, чтобы разглядеть свитер грубой вязки, неопрятную бороду, густые, сросшиеся брови и сальные волосы, по которым уже давно плакал парикмахер. На мои слова мужик никак не отреагировал, продолжая крутить в руках огромное чудо фотографической техники, стоящее, похоже, бешеных денег. Судя по всему — копался в настройках.

На нарах, расположенных вдоль противоположной Фотографу стены, развалились Туристы. Парень и девчонка. Тут же стояли их рюкзаки. Это тоже отличительная особенность любого человеческого стада. Вроде бы, собранные таким образом люди, должны держаться вместе, доверять друг другу. И вроде бы вместе, вроде доверяют. Но вещички предпочитают держать к себе поближе.

Мальчишка лежал положив голову девушке на колени и перебирал струны гитары, наигрывая что-то незамысловатое, романтично-геологическое. Девушка расчесывала парню волосы, слишком длинные, на мой взгляд. Симпатичная парочка. Наивная. Все еще верящая, что весь мир — для них. Наверняка занимаются кучей всякой бесполезной ерунды — сноубордом, роликами, велобайком каким-нибудь. Возможно, даже с парашютом прыгают, или что там у молодежи нынче в моде?

Четвертый и последний член маленькой общины сидел в самом дальнем от двери углу, прямо около буржуйки. Как раз в тот момент, когда мои глаза добрались до него, он открыл дверцу печурки и закинул туда пару свежих поленьев. В воздухе пахнуло жаром, свежеспиленным деревом, и дверца захлопнулась. Однако мне хватило короткого отблеска пламени, чтобы увидеть, этот — настоящий. Из старых. Я сразу окрестил его Охотником. Тем более что и инструмент Охотник имел соответствующий. Карабин я заметил едва вошел — серьезный ствол, не игрушка. Под стать своему хозяину — угрюмому матерому бородачу. Единственному, кто на мой вопрос ответил, как полагается.

— Гость в дом — бог в дом! Заходи, добрый человек.

Я стянул обледеневшую шапку, оббил о колено и повесил на гвоздь. Подошел к столу и молча вытащил из рюкзака банку тушенки, пару луковиц и пол булки хлеба. Подвинул все это в сторону, с интересом за мной наблюдающего, Охотника. Тот кивнул, схватил заскорузлой ладонью луковицы и принялся деловито их чистить, сбрасывая шелуху на, разложенные возле буржуйки, полешки свежих дров.

— К молодым садись, — бросил мне через плечо. — У них еще местечко найдется.

И дальше, уже себе под нос,

— В тесноте, да не в обиде.

Как-то само собой узналось, что Туристов зовут Вика и Женька, Охотника кличут Михалыч, а Фотограф оказался Иваном. Я сидел на нарах, чувствуя, как отогреваются заледеневшие ноги, как тает иней на бровях и ресницах, а по избушке растекался сказочный аромат чего-то, чему нет названия ни в одной поваренной книге мира, какой-то фантастической похлебки, приготовленной из того, что каждый кинул в общий котел…
* * *

После еды стало жарко и как-то по-домашнему уютно. Фотограф вытирал бороду и, с довольным видом, вымакивал хлебом остатки варева в своей тарелке. Охотник откинулся, привалился к стене и, не спрашивая разрешения, задымил «Приму». Я сморщился, но деваться было некуда, так как Туристы тоже закурили. Что-то гораздо более легкое, но не менее вонючее. Оставалось лишь приоткрыть дверь и подпереть ее рюкзаком.

Посмотрев на всех, Фотограф тоже зашарил у себя в рюкзаке. Похоже, некурящим здесь был только я. Правда Фотограф достал не сигареты, а трубочку и кисет с табаком. Немногим, но все же лучше. Турист Женька вновь откинулся на колени к Туристке Вике и, схватив гитару, принялся наигрывать что-то ритмичное, какую-то то ли сказку, то ли балладу, тихонько подпевая:

Измученный дорогой, я выбился из сил
И в доме лесника я — ночлега попросил.

И что-то дальше, про вероломного Лесничего, про ружье, про голодных волков. Песня слушалась легко и непринужденно. Была, как это принято говорить у более юного поколения, «в тему».

Друзья хотят покушать, пойдем приятель в лес!

Отыграв песню, Женька некоторое время оглядывал всех присутствующих, довольный произведенным эффектом. После чего отложил гитару, перевернулся на бок и, тряхнув, длинными патлами, гордо возвестил:

— «Король и Шут»! «Лесник»!

Охотник и я, с умным видом покивали головами. Фотограф вновь углубился в недра своего цифрового монстра. Туристка Виктория все так же молча перебирала Женькины вихры.

— Слушай, отец! — непоседливый Турист перевернулся на живот и теперь смотрел на охотника из-под свесившейся челки. — А тут волки водятся?

Охотник промолчал, неопределенно хмыкнул себе в бороду, дотянул сигарету, открыл печь и щелчком отправил окурок в огонь.

— А правда, что полярный волк — с теленка размером? — не унимался Женька.

— Правда, — Михалыч усмехнулся в бороду и хмуро добавил, — А питаются они Туристами!

Женька перевернулся на спину, поудобнее устроил гитару и, бренча на трех аккордах, дурашливо пропел,

— Нам не страшен серый волк, серый волк, серый волк…

Охотник только покачал головой, улыбаясь. Все-таки, позитивный мальчишка, этот Женька. А вот спутница его, Туристка Вика, с момента моего появления так и не произнесла ни слова. Только улыбалась тихонько. Я даже начал подозревать, что говорить она не умеет вовсе.

— Конечно не страшен, — Михалыч запалил очередную папиросу и глубоко затянулся, — Нет здесь волков. Тем более полярных.

— Позвольте! — неожиданно встрял в беседу Фотограф, — Как так — нет?

— Молча, — Охотник снисходительно посмотрел на Ивана, — Выбили всех. Уж лет двадцать, как выбили. В радиусе ста километров от Города — ничего крупнее песца.

— Значит не всех выбили-то! — Фотограф низко наклонившись принялся колдовать над своей камерой.

— Извольте… — он протянул свой огромный аппарат Михалычу. Охотник принял камеру обеими руками, бережно, как ребенка, и уставился на фото, выведенное в небольшое окошко. Смотрел долго. Когда экран погас, попросил Фотографа включить «чертову машину» снова. После чего опять задумчиво рассматривал снимок. Качал головой, восхищенно цокал языком. Удовлетворившись, передал фотоаппарат Туристам.

— Давно? — спросил он Фотографа.

— Два дня назад, — Иван ответил не задумываясь и, предвосхищая следующий вопрос Охотника, добавил, — Километров сорок отсюда, к горам ближе.

Охотник недоверчиво покачал головой и подбросил в «буржуйку» полено. Туристы, более сведущие в современной технике, чем дремучий Михалыч, перелистывали снимки, увеличивали, надолго приникали к окошку просмотра. Вика молчала. Женька, то и дело издавал удивленные возгласы. Наконец, вспомнив о моем существовании, протянули фотоаппарат мне. Я осторожно принял его в руку, поудобнее устроил в ладони и нажал кнопку с зеленым треугольником. На экране тут же появилась зернистая картинка. Несмотря на маленький, прямо таки крошечный экран, можно было разглядеть обычный северный пейзаж — в наступающей темноте, редкие голые деревья, словно обглоданные зимней стужей, тонкие кусты, растопырившие из-под снега корявые пальцы и… Зверь.

Зверь бежал, взрывая сугробы, взметая в воздух пласты слежавшегося снега и, при этом, практически не проваливаясь. Казалось, он несется прямо на того, кто спрятался в момент съемки за камерой, надеясь, что эта хлипкая защита сможет уберечь его от невероятной звериной мощи, которая так и перла от здоровенного волка. Белого, с огромной, лохматой, лобастой головой, пастью, полной острых, как ножи клыков и зрачками, желтыми, как «материковская» луна в ясную ночь.

Я перелистал фотографии назад, затем обратно и вперед. В основном на снимках были зарисовки природы (не слишком удачные, на мой взгляд), и люди, похожие на Фотографа — то ли геологи, то ли просто старые туристы. Последние снимков двадцать были посвящены огромному белому волку. Сначала зверь был повернут к Фотографу боком, но по мере увеличения количества снимков, разворачивался к нему мордой, бежал к нему, приближался, несся, словно разгневанная «звезда», недовольная назойливым «папарацци». Большинству кадров не хватало четкости, фигура зверя была на них размытой и, казалось, будто волк несется на задних лапах, просто очень низко наклонившись. Самой удачной фотографией была та, что я увидел первой. Первобытная мощь, ярость, независимость — все в одном застывшем, безумно красивом прыжке, в одном только оскале. А на последнем кадре была Туристка Вика. Сидевшая вполоборота, задумчивая и тихая. И невероятно красивая. Она явно не знала, что ее снимают.

Видимо я слишком увлекся, потому что даже не заметил, как ко мне подошел Фотограф. Заметив, какой снимок я разглядываю, он нервно выхватил фотоаппарат из моих рук, покраснел и, пробормотав, — Это личное! — забрался обратно на свой стул.

Некоторое время все сидели молча, словно переваривая увиденное. Было в этом снимке что-то, что заставляло сердце замирать. Что-то такое, отчего хотелось завыть в голос. И услышать в ответ вой родной стаи.

А потом Женька затянул себе под нос, тоскливо, протяжно. Так тихо, что даже мне приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова:

Вы холодные, снежные звери
Не исчислимы ваши потери
Гибнете сотнями в утреннем свете
И жизнь ваша длится лишь до рассвета…

Струны звенели перебором. В «буржуйке» трещал, пожирая полусырые дрова, огонь. Затем Охотник крякнул и, повернувшись к Ивану, недоверчиво спросил,

— Километров сорок, говоришь?

— Сорок-сорок пять, — уверенно ответил Фотограф. — Я за два дня, на лыжах, больше не осилю.

— Знатная зверюга, — уважительно пробормотал Охотник. — Кто-то из твоих завалил?

— Да какой там «завалил»? — недовольно отозвался Фотограф. — Так, отогнал, напугал. Подранил, правда…

— И? — Михалыч слушал с живым интересом, даже пододвинулся к Фотографу.

— Ииии!? — передразнил тот Охотника. — Пошли по следу, да метель поднялась. Побоялись. Решили не рисковать, в лагерь вернулись, — Фотограф разочарованно вздохнул, словно осуждая осторожность своих товарищей.

— Знатная зверюга, — еще раз повторил Михалыч, качая головой, — Матерая. Тридцать лет здесь охочусь — никогда таких не видел.

— Красивый, — я уже начал думать, что Вика совсем не умеет говорить. Голос у нее тоже был красивым — чистым и звонким. И говорила она с каким то нездоровым жаром, с какой-то даже агрессией, не скрывая неприязни к неряшливому Фотографу.

— Он — красивый, свободный! А вы? Сейчас вы смелый! А ведь если бы не ваш товарищ с ружьем, — запальчиво бросила она, — где бы вы были сейчас?

— Где? — нелепо переспросил не ожидавший такого яростного нападения Фотограф. Видя его растерянность, Вика несколько сбавила темп, но голос по-прежнему звенел напряжением.

— Там, — ответила она, уже более спокойно, — на снегу. С разорванным горлом. Он бы вас убил.

Резко и противно тренькнули струны. Женька, отложив гитару и перевернувшись на бок, удивленно заглядывал Вике в лицо. Снова повисла тишина. Которую необходимо было заполнить. Которую нужно было сломать. Разорвать. Уже давно.

— Нет, не убил бы, — Фотограф, да и все остальные, с удивлением повернули головы в мою сторону. — Помял бы слегка, камеру бы поломал, но не убил. Он не убийца.

Я чувствовал, как голос мой звенит от напряжения. Как растет тщательно подавляемая до поры злость.

— Убийцами становятся из слабости, по необходимости, по глупости, — я смотрел Фотографу прямо в глаза, чувствуя, как тот сжимается, как бледнеет. — Посмотрите на фото — он силен, умен и у него нет необходимости, травится таким малопитательным продуктом, как вы. Он не убийца.

Ненависть вспыхнула, перегорела и оставила после себя ярость, пылающую багровыми углями, но холодную, как температура за дверью избушки.

— А вы — убийца, Иван. Убийца по — глупости. Своим безрассудством и абсолютным нежеланием думать и сопоставлять факты вы убили этих людей…

Охотник первым понял, в чем дело. И единственный не растерялся. Он метнулся к ружью, надеясь проскочить мимо меня, зная, что не успеет и, все равно пытаясь. Мне не хотелось его убивать, очень не хотелось, но начавшая трансформацию рука уже обзавелась кривыми когтями и удар, который должен был просто отбросить Охотника назад, взорвался фонтаном черной крови, гейзером ударившей в потолок и стены. Михалыч бессильно рухнул на нары к Туристам, несколько мгновений еще цеплялся пальцами за толстые доски, за разложенные спальники, затем, глухо клокоча разорванным горлом, повалился на пол.

Вика тонко вскрикнула и, закатив зрачки, рухнула на нары. Залитый кровь Женька оторвал ошарашенные глаза от мертвого Михалыча, в ужасе перевел их на меня и заскулил. Пожалуй, на его месте я бы тоже заскулил. Тело мое стремительно деформировалось. Куртка треснула вдоль спины, освобождая огромный горб, из которого лезла длинная, густая, белая шерсть. Измененные конечности уже ничем не напоминали руки, только когтистые волчьи лапы, невероятно большие и мощные. Но главное — лицо, кости которого, ломаясь и срастаясь вновь, стремительно превращали его в волчью морду — оскаленную и жуткую. С пастью, полной острых, как ножи клыков и зрачками, желтыми, как «материковская» луна в ясную ночь…
* * *

Отбросив в сторону поломанное Женькино тело, я обернулся к Фотографу. Он по-прежнему сидел на своем стуле, съежившийся, трясущийся. Жалкий. Я наклонился к нему, заглядывая в глаза, в надежде увидеть там раскаяние, но увидел только страх. Животный, первобытный страх.

— Вот видите, что вы натворили, Иван? — хотел сказать я, но из горла вырвался только низкий, глухой рык разочарования. Я обхватил его трясущуюся шею огромной когтистой лапой и, резким движением пальцев, сломал шейные позвонки. Затем подхватил выпавший из мертвых пальцев фотоаппарат, вытащил карту памяти, бросил ее на пол и тщательно растоптал каблуком туристического ботинка. Как раз вовремя — меняющиеся пальцы ног резко вытянулись, рванулись, оставляя на ноге кожаные ошметки хорошей некогда обуви. Вожак должен заботиться о своей стае. Чем меньше знают о нас люди, тем больше шансов, что у меня будет о ком заботиться.

Я толкнул ногой «буржуйку». Печь завалилась на бок. Из открывшейся дверцы на волю выскочили пылающие поленья и багрово-красные угольки. Избушка занялась почти мгновенно. Это было красиво и зловеще. Пламя плясало на полу, злобно шипя вокруг луж крови, ловко карабкалось вверх по нарам, подпрыгивало от нетерпения, стараясь достать бороду Фотографа. Становилось ощутимо жарко. Подхватив на руки обмякшее тело Туристки Вики, я выскочил на улицу. Не люблю запах паленой шерсти.

Бережно положив девушку на снег, шагах в двадцати от пылающего домика, я присел рядом. Стройная, точеная фигурка, затянутая в нелепые туристические шмотки, такие чуждые ей, такие лишние. Милое, симпатичное лицо, обрамленное светлыми волосами, беспорядочно разметавшимися по снежному насту.

Поднимаясь с корточек, я провел огромной лохматой лапой по ее лицу, оставляя глубокую длинную царапину…

Я ошибся, маленькая сестра. Когда вы впустили меня в свое жилье, я решил, что Охотник — наш и я был прав. Но еще больше, чем он, нам принадлежишь ты. И я прошу прощения, что не разглядел тебя сразу.

За моей спиной ревел огонь, с треском пожирал остатки неказистой избушки. Огонь — обжора, огонь — сладкоежка. Скоро пища кончится, и он умрет, так и не насытившись.

Лишь рассветет и белые кости
Под сахарным снегом, как тонкие трости
Вырастут в поле, под музыку вьюги —
Их не разыщут ни волки, ни люди…

Снег укроет тебя, маленькая сестра. И ни люди, ни волки не станут тебя искать. Проснувшись, ты сама решишь — где твой дом и с кем твоя стая. И когда твой вой достигнет луны и устремится вниз в поисках тех, кто способен его услышать, мы будем готовы.

Мы будем ждать тебя…
Первоисточник: https

Автор: админ

В прошлом году на летних каникулах отдыхал в деревне у бабушки. Там встретил Ваньку, с которым дружил с детства. В один из вечеров он предложил мне сходить на дискотеку в клуб, который находится в соседнем селе. Идти примерно 2 км. Путь можно сократить, тогда придется идти через лес и старое кладбище.

Пришли мы на дискотеку, потанцевали немного, выпили пива. Ванька был со своей девушкой. Я же ходил сам по себе, никого не знал, да еще и голова разболелась. Решил отправиться домой. Ваня не захотел идти со мной. Я решил сократить путь, чтобы быстрее добраться до дома.

Иду, тишина, только трава под ногами шуршит да полная луна освещает протоптанную тропинку. Вдруг слышу шаги, кто-то идет сзади. Обернулся и увидел парня. Он поравнялся со мной и поздоровался. Я не сразу узнал в нем Мишу — своего давнего знакомого. Он живет в нашей деревне на соседней улице. Тесно мы никогда не общались, но всегда здоровались.

Идем мы с Мишей, анекдоты травим, за жизнь болтаем. Не подозревал, что он такой веселый человек. Я и не заметил, как практически дошли до деревни. И тут мне стало плохо: резко закружилась голова, ноги и руки сделались «ватными». Сквозь пелену я услышал мужские голоса, которые что-то громко выкрикивали.

Очнулся я, стоя по пояс в болоте. Недалеко от нашего села есть непроходимые топи. Я пришел в ужас. Мужские голоса приближались, и я их уже отчетливо слышал. Повернул голову назад и увидел Мишку, который улыбался, стоя на болотной кочке. Через несколько секунд он растворился, словно облако.

Я начал звать на помощь, меня услышали мужики, которые отправлялись на ночную рыбалку. Они вытащили меня из трясины. Домой я попал только утром. От бабушки узнал, что Мишка Остафьев год назад пошел в лес и пропал. Всем селом его искали, но не нашли. Мне стало не по себе. Я сходил в храм, поставил свечу за упокоение Михаила, а также поблагодарил Бога за то, что не дал мне погибнуть.
Ваша популярность падает, сэр.
Люди покидают вас, милорд.
Все годные крипи пожрал модератор, сайт погиб, милорд.
Тупые стори сношают наши ворота.

Ну и на будущее:
Наш замок горит!
Нужно больше золота!
Запасы годноты убывают, милорд.
Наш сайт пуст, ваша светлость.
Автор: Eldred

Чтобы стать героем, вовсе необязательно обладать стальными мускулами.

Охотник медленно, подтягивая израненное тело ослабевшими руками, полз по растрескавшемуся каменному полу.

— Ваши ученые мужи заблуждаются, мясник! Человеческое племя больше сродни тараканам, нежели приматам!

Чтобы стать героем, вовсе необязательно владеть искусством красноречия.

Охотник продолжал ползти, не обращая внимания на изрядно отяжелевшую, буквально набухшую от его собственной крови, кожаную рубашку.

— Аки мерзкие паразиты, вы шныряете всюду, куда только можете дотянуться! Вы лишь жрете, гадите и плодитесь!

Чтобы стать героем, вовсе необязательно пользоваться колоссальным влиянием.

Охотник упорно полз, коченевшими пальцами цепляясь за каждую выбоину, за каждую щель в полу; медленно, но верно продолжая движение.

— Как и тараканы, вы, люди, быстро адаптируйтесь практически к любым условиям, любому яду! Сколько вас ни трави, вы продолжите возвращаться, с каждым разом пополняя свои полчища все новыми и новыми выблядками!

Чтобы стать героем, вовсе необязательно пытаться постичь тайны бытия.

Охотник не останавливался ни на мгновение, с каждой секундой все отчетливее осознавая, что жизнь струйкой алой крови вытекает из его тела, смешиваясь с мутноватой водой в лужах и грязью, толстым слоем покрывавшей некогда идеально ровную каменистую поверхность.

— Как и тараканы, вы способны функционировать даже и лишенные конечностей! Лиши вас рук, и вы приспособитесь справляться одними ногами, оторви вам ноги, и вы переберетесь в свои повозки!

Чтобы стать героем, вовсе необязательно чтить священные манускрипты.

Охотник все так же полз, прекрасно понимая, что стоит ему лишь прикрыть глаза и спасительная пелена мрака окутает его раз и навсегда, унесет в бездну тьмы, откуда ему уже не вернуться. Не в этот раз.

— Слышишь меня, палач?! Вот кто ты в моих глазах — всего-навсего таракан, жалкое насекомое, которое все никак не подохнет! Мерзость, копошащаяся в моих ногах! Так обернись же и взгляни своей смерти в лицо — узри тот неумолимый сапог, что раздавит тебя, избавив сущее от твоего кощунственного присутствия!

Чтобы стать героем, достаточно не сдаваться. Достаточно не давать слабину. Достаточно не страшиться.

Охотник был почти у цели. На расстоянии вытянутой руки маняще золотился в первых робких лучах восходившего солнца его карабин. Еще чуть-чуть — одно движение и рука Охотника ощутила бы деревянную рукоятку, приятно холодивший металл спускового крючка, ласкавший слух щелчок затвора.

Леденящий холод, заставивший и без того коченевшее тело покрыться колкими, будто осиные жала, мурашками и тут же массивных размеров стопа в кованном ботинке небрежно пнула карабин, отправив его в дальний угол зала.

Охотник сжал руки в кулаки и, сцепив зубы, что-то обессиленно прорычал. Слов было не разобрать — мешала кровь, комом застывшая в горле.

— Что, падаль, теперь ты не так грозен?! Взгляни на себя — ты жалок и слаб! Ты, как и десятки таких же глупцов до тебя, возомнил, что способен тягаться со мной! Но истинная тьма — не во мне! Истинная тьма в тебе, грешник, в твоих потаенных страстях, в твоих сокрытых желаниях, в поступках прошлого, коими и выстлана дорога, приведшая тебя ко мне.

Охотник силился подняться, но его руки отказывались подчиняться, а тело превратилось в полую оболочку — пустотой наполнялся и его разум, но он упорно сопротивлялся. Сопротивлялся из последних сил — теми крупицами несломленной воли, что все еще теплились в его уже сломленном теле.

— Ты и твои отвратительные деяния и вся твоя насквозь прогнившая сущность… я даже физически содрогаюсь, стоит мне вдохнуть испускаемый тобой воздух… я вижу тебя, грешник, от меня не спрятаться, потупив взгляд! Ты уже впустил меня в свою душу и от нее несет гнилью, трупным ядом и сладковатым привкусом разложения! О, как же ты удивительно тошнотворен!

Охотник не обращал никакого внимания на растекавшуюся под ним лужу крови, казавшуюся еще более багровой в последних лучах небесного светила. Он давно перестал чувствовать боль. И даже пробиравший до самых костей холод, исходивший от возвышавшейся над ним, смутно различимой из-за застилавшей глаза красной пелены, тени, уже не казался столь невыносимым.

— Да, человек, мне ничего не стоит раздавить тебя, будто таракана, коим ты, собственно, и являешься. Но гораздо большее удовольствие я получу, наблюдая, как тебя покидает жизнь. Впитывая ее вместе со всеми твоими пороками, смакуя все твои грехи, один за другим. Нет, для тебя не раскроются Врата Небесные — там тебя не ждут. Тебе уготована вечность в моей ненасытной утробе. Вечность боли и страданий. Ты обречен лицезреть все свои злодеяния, без остановки, день ото дня, будто мировой змей, безуспешно пытающийся проглотить собственный хвост…

Охотник молчал, все так же не поднимая взгляда. Он ждал, сосредоточившись на кованом ботинке перед ним, не желая отпускать реальность — сфокусировав взгляд на одной точке и не позволяя громыхавшему над ним гласу заставить его ослабить собранную в кулак волю.

— Да, сопротивляйся, грешник, продлевай агонию, дай мне больше страданий, растяни сей сладостный момент мне на потеху. — существо довольно заурчало. Раскатистые звуки доносились, словно из самой утробы преисподней и Охотник понял, что лучшего момента не представится.

Молниеносным, точным движением он за секунду сгруппировался, ощущая, как рвутся края полученных ран, как кровь толчками выплескивается из его тела, как боль, казалось бы, покинувшая его еще вечность назад, перерастает в настоящую пытку. Его правая рука нырнула в сапог, выуживая отливавший серебром неприметный клинок, а левой он уже упирался в каменный пол, силясь привести себя в вертикальное положение. Еще секунда и рука с кинжалом устремилась вперед — туда, где ошарашенная и не ожидавшая столь яростного сопротивления тень на мгновение заколебалась. Но только на мгновение. Люто взвыв, сущность негодующе и молниеносно парировала удар, выхватив кинжал у Охотника в самый последний момент, когда острие уже почти вонзилось в самую тень. Тут же, продолжая движение, тварь с легкостью, будто пушинку, крепко схватила охотника за горло и резко подняла его слабо сопротивлявшееся тело над землей.

Охотник пытался сделать хоть вдох, но стальная хватка так сильно сдавила горло, что он даже не почувствовал, а явно услышал, как хрустел шейный позвонок.

Теперь, когда сущность держала Охотника прямо перед собой, красноватая пелена перед глазами рассеялась. Охотник видел все невероятно четко, каждую ужасающую деталь, будто под лупой рассматривал.

Тень превратилась в рослое коренастое нечто. Огромное бочкообразное туловище, грудь колесом, по-настоящему массивные руки и не менее внушающие ноги, больше напоминавшие телеграфные столбы. Узловатые лапы оканчивались острыми, словно бритва, когтями — длинными и изогнутыми, словно ятаганы. Но самым страшным было, конечно же, не это.

Плечи сущности венчала не голова — по крайней мере, назвать это головой можно было лишь с огромной натяжкой. Оно не имело четких очертаний — образы быстро сменяли друг друга, один лик показывался на секунду и тут же исчезал, уступая место следующим. И, хотя череда лиц буквально летела перед глазами, Охотнику хватило и этих мгновений. Он знал их. Не всех, но многих. Некоторых — поименно, кого-то лишь мельком. Охотники — коллеги по цеху, столь же бесстрастное выражение лиц, отрешенные взгляды, безо всяких эмоций, словно выточенные из камня. Солдаты из городка — все одинаково растерянные, будто не ожидавшие столь быстрой кончины, не успевшие даже как следует испугаться — с ними сущность явно не церемонилась. Крестьяне, все, как один, чумазые, с выражением неподдельного ужаса на лицах — видимо, знали, куда шли. Даже пара вельможей — напудренные носы, съехавшие набок парики — пухлые щеки потешно обвисали. И, конечно же, она — волосы цвета поспевшей пшеницы, карие, слегка раскосые, но поражавшие бездонной глубиной глаза, слегка приподнятые уголки губ — все так, как и в тот раз, когда Охотник впервые встретил ее у подножия гор, где она, напевая, собирала цветы.
Образ мелькнул и тут же ему на смену пришел другой, а за ним еще и еще, но Охотник больше не вглядывался — он силился что-то сказать, отчаянно силился, захлебываясь собственной кровью, что-то просипеть. И тогда сущность, понимая, что Охотник теперь совсем безоружен и физически неспособен причинить ей вреда, слегка ослабила хватку.

— Что, мерзость людская, захотелось воспользоваться правом последнего слова? — Охотник едва заметно кивнул, что немало позабавило тварь. — Ну, давай, удиви меня, человек. Что ты там шепчешь, глупец? — чтобы расслышать последние слова Охотника, сущность подалась вперед.

— Я говорю… — голос Охотника звучал сипло, едва различимо — я не человек…
Постоянно менявшиеся лица вдруг застыли, не успев перетечь из одного в другое, исказив облик твари еще сильнее, будто из дюжины фрагментов неумело, грубо сшили единое целое. И хотя глаза, уставившиеся на Охотника, принадлежали десятку людей разом, все они выражали одну и ту же помесь эмоций — недоумение вкупе со страхом.

Охотник не стал медлить и, воспользовавшись тем, что сущность ослабила хватку, всем телом подался вперед, изогнувшись и обхватив тварь, будто приняв в объятия. Та лишь успела заметить, как изменились глаза Охотника — вот они больше не напоминают людские — вертикальный, сильно вытянутый зрачок, немигающий взгляд — теперь они будто принадлежали огромной кошке. Охотник открыл рот и тот все продолжал вытягиваться, подбородок заострился, а клыки стали сильно шире и намного острее — их зазубренные края теперь навивали мысли о мясницком топоре для разделки мяса и костей.
Этими клыками Охотник впился туда, где, по идее, была шея сущности. С легкостью прогрызя металлические пластины, словно сквозь масло, клыки вошли в пустоту. Тварь замерла. Замер и Охотник, все так же вцепившись в массивное тело. Оцепенение длилось недолго — уже мгновение спустя сущность стала активно сопротивляться, изо всех сил пытаясь оторвать от себя Охотника. Все тщетно — хватка вампира была мертвой, а сам он уже начал впитывать наполнявшие тварь пустоту и мрак. Быстро, безостановочно, жадно.

— Ты не можешь! Я есть Грех и имя мне… — ноги твари подкосились. — Имя мне… — громыхавший еще минуту назад глас слабел, менялся, уносимый ветром. — Имя мне... — еще секунда и лишь груда металла, лязгая, рассыпалась о землю, а Охотник тяжело упал на четвереньки. Все его тело содрогалось, он задыхался, а лицо снова приобретало человеческие черты. Боли не было, как не было больше и ран, как не ощущалось более полости, той пустоты, что наполняла его нутро еще совсем недавно. Внутри ворочалось нечто, разливаясь в груди, наполняя конечности. Он знал, что времени совсем мало. Поднеся руки к лицу, он явно различил, что они начинают, подрагивая, меняться. Ему не нужно было зеркало, чтобы понять, что с самим лицом сейчас происходит то же самое.

Всему есть своя цена. И, поглотив тысячу душ, даже древний вампир неспособен был обуздать таившееся в них пламя. Пламя перворожденного греха, заполнявшее нутро, стиравшее его самого и уступавшее место другому — тому, чье имя мало кто отваживался упоминать всуе, тому, чье имя:

— Вельзевул… — Охотник стоял на коленях, лицом к восходившему солнцу. Тварь уже пустила свои склизкие щупальца глубже, прощупывая самую сущность вампира, ликуя, что отыскала нового, куда более крепкого и совершенного носителя. Но что-то было не так и она это чувствовала.

Лицо Охотника, уже начавшее было подрагивать, осветили яркие лучи рассветного солнца, теперь уже в открытую полыхавшего над горами у самого горизонта.

Охотник ощутил, как его лицо покрывается волдырями от ожогов, сначала точечно, а затем, когда свет затопил долину и развалины древнего замка, жар охватил его всего, выжигая самые сетчатки глаз, оставляя огненные борозды на коже, искрами облизывая намокшую от крови одежду.

Вампир не обращал внимания на боль. Перед его глазами все так же маячила золотистая копна волос, немного раскосые глаза, бездонный взгляд, корзинка с цветами.

Сущность сопротивлялась. Пыталась заставить Охотника встать, отступить, отыскать убежище, укрыться от сжигавшего его света. Бесполезно — вампир не шелохнулся.
Кожа трескалась от жара, одежда уже вовсю полыхала, плоть сходила с костей, а следом и сами кости превращались в труху, пеплом оседая на каменном полу.

Чтобы стать героем, вовсе необязательно быть человеком.

Там, где только что на коленях стоял Охотник, осталась лишь горсть пепла, подхваченная ветром. Он нес ее к подножию гор — туда, где виднелся ковер из цветов.
Чтобы стать героем, достаточно любить.

Солнце ярко освещало долину и древние руины, и только выжженное на камнях пятно напоминало о жертве, принесенной во имя чего-то большего, чем все сущее разом.
Первоисточник: рассказ анонима

Автор: Cherniy Hleb

Здравствуйте. История, которую я изложу ниже, произошла в действительности, хотя ее содержание , возможно, вызывает обратные ассоциации. Разительно страшно ее назвать нельзя, пугает она лишь тогда, когда читатель поймет, что все нижеописанное — не выдумка... В любом случае, я благодарен всем, кто отнесется к моему рассказу с интересом, потому что впервые рассказываю об этом , пользуясь благодатной анонимностью интернета.
Так случилось, что летом 2010 года я продал свою квартиру, и приобрел новую, в другом, большем городе. В новом жилище пришлось делать капитальный ремонт — ввиду чего переезд все откладывался и откладывался. Поскитавшись чуть — чуть по друзьям, я решил до окончания ремонта снять на время жилье, дабы не злоупотреблять более человеческим гостеприимством, и не надоедать никому своей скромной персоной, тем более что переезжал я не один — а со своим любимым питомцем, — молодой овчаркой по кличке Честер. Согласитесь, мало кто будет терпеть долго проказы чужой собаки. Вообщем, как— то неожиданно для самого себя я оказался в небольшом доме за городом. Сам не знаю, как меня на это уговорил предприимчивый риелтор — искал -то я квартиру, а снял в итоге этот небольшой, не слишком новый дом в два этажа, построенный на мой взгляд где-то в начале 90-х. Возможно, роль сыграла не слишком высокая цена — второй этаж был закрыт и дом сдавался как обычный, одноэтажный, — а возможно и тот факт, что здесь было где порезвиться Честеру. На сравнительно небольшом участке земли вокруг моего временного обиталища раскинулся старый плодовый сад. В моем распоряжении было три комнаты ( одна из них проходная, большая гардеробная ( она комнатой не считалась) и кухня. Вначале я подумал, что мне крупно повезло. Через месяц обитания в новом временном жилище было очевидно, что я ошибся. Даже не знаю, как это объяснить....Находиться там было очень тяжело. Особенно в одной из комнат, игравшей роль «зала». Там стояли два старых, продавленных мягких кресла и журнальный столик между ними, и эпицентр той вязкой, тяжелой, негативной силы, которая наваливалась на меня, как только я вечером возвращался домой, однозначно находился там. Поначалу я часто посиживал там вечерами, и даже ночами — бездумно щелкал каналами стоящего напротив телевизора, просматривал новости, пил кофе и курил. Где-то через неделю такого времяпрепровождения стал ловить себя на мысли, что все плохо. Настроение без видимых причин портиться и в голову лезут какие -то странные и несуразные мысли, описывать здесь их я не решусь. Сами собой вспоминаются разные люди — враги и просто недоброжелатели, давно, казалось бы , забытые. Жутко начинала болеть голова, приходила какая — то тупая беспричинная агрессия. Пару раз, засидевшись в одном из кресел за полночь, я ощущал беспричинные приливы ужаса, от которого волосы становились дыбом.... И тогда же я очень четко ощутил , что в большой полутемной комнате кроме меня есть кто-то еще. Вот появился и пропал, постояв какое — то мгновение за моей спиной. Во второй раз такого ощущения я вдруг сам по себе понял — опять же просто внезапно пришла в голову мысль!_ что это «кто-то» женского пола. Не знаю, почему я это понял. Понимание пришло откуда-то извне. Но это все — лирика. Дальше, примерно после двух недель моего жития в этом доме, начали происходить уже события из разряда фактов , а не ощущений и эмоций. По возвращении домой я с удивлением обнаруживал что кто-то переставлял мои вещи. Ноутбук, который я оставлял на вышеописанном журнальном столике, частенько валялся на полу либо лежал закрытый в одном из кресел. В кухне на полу валялись продукты, оставленные с утра аккуратно на столе, помню как однажды я в ужасе собирал аккуратно кем— то разложенные по полу яблоки вперемешку с апельсинами. Оставленный на спинке стула пиджак ( с деньгами в кармане) оказался засунутым в раковину в ванной. Ни копейки из кармана не пропало. Я решился рассказать о происходящем знакомому, которому доверял настолько, что не боялся быть объявленным шизофреником. Но в последнюю минуту почему — то перевел разговор на другую тему. Словно кто — то начал вмешиваться в мое сознание и заставил меня замолчать. Вообщем, в конце первого месяца жизни в этом доме, я понял, что нужно бежать — если я хочу сохранить свою личность и просто рассудок. Расскажу еще об одном инциденте, который произошел за день до того, как я выехал. Вечером того дня, когда я сообщил риелтору, что не буду продлевать аренду, я сидел в той комнате, где я спал, я ноутом на коленях, и проверял документы по работе. Сосредоточится я мог с трудом, хотя по сравнению с «залой» атмосфера спальни была не в пример легче. Здесь стояла односпальная обшарпанная кровать , модная, видимо в те же 90-е и две тумбочки — на большой стене слева были наклеены фотообои, из чего я почему — то заключил что здесь была до — ли детская комната, то — ли комната девочки — подростка. Напротив меня на простенке выгоревшее пятно на стене говорило о том, что некогла там стояло что-то вроде комода или туалетного столика. Я задумчиво смотрел на это пятно, раздумывая о том, что пора заставить себя собрать вещи для переезда ... И внезапно ощутил толчок. Толкали меня словно бы из под кровати, словно кто — то пытался поднять матрас из-под низу. Сказать что я испугался — значит ничего не сказать. Очередной прилив ужаса , из тех, что стали случаться со мной после переселения в этот дом, накатил на меня такой мощной волной, что пришел я в себя не сразу... А когда пришел, сам не зная почему, наклонился к основания кровати и обнаружил, что у нее есть выдвигающийся короб под матрасом. Не думая долго — я потянул этот короб на себя.... В пыли, собравшейся за не одно десятилетие, в этом коробе я обнаружил — рассыпанные шпильки для женской прически, маленькую сумочку бежевого цвета с поломанным замком, и две фотографии в пластиковых псевдомодных рамках. В сумочке лежала губная помада. На фотографиях — в разных ракурсах -была изображена одна и та же молодая женщина, — на вид лет 20— 25, подстриженная «Под каре» (кажется это так называется) с темными волосами и выразительными чертами лица. Тщательно накрашенная и ухоженная, как мне показалось, она высокомерно улыбалась незнакомому фотографу через призму прошедших лет... Да, фотографии были черно — белые. Я смотрел на них, и чем больше смотрел, тем больше необъяснимый страх охватывал меня, и я — НЕ ЗНАЮ, КАК ЭТО ПРАВИЛЬНО ОПИСАТЬ — слышал чужие мысли... Словно кто — то или что— т о заставляло меня видеть события, участником которых я не был, и ощущать эмоции, которые я не испытывал... Я не хочу придавать излишнюю поэтичность своему рассказу, и тем более не хочу описывать что именно я «вспомнил» в тот момент. Скажу лишь только, что вечером того дня я навсегда покинул этот странный, угнетающий меня дом. Перед этим я исполнил то, о чем меня попросили в тот момент когда мысли мои слились с чьими -то еще, я считаю что исполнил в точности — я закопал ее фото в саду. Правда, в идеале нужно было закопать их на кладбище.... Но между садом в этом доме и кладбищем было мало разницы. Поверьте мне. Я понял это в тот момент, только взглянув в ее мертвые, подернутые пеленой прошлого, надменные серые глаза.
Первоисточник: из сборника «настоящик»

Автор: Александр Бачило

"...Проволочная петля ставится на свежей тропе, на уровне головы зверька, маскируется травой или снегом внатруску. Как правило, зверек, попав в петлю, не способен освободиться самостоятельно. Он тянет прочь, бросается в разные стороны, но тем лишь наматывает проволоку на колышек или деревце, у которого она закреплена, и часто удушает сам себя. Поднять тушку следует не позже, чем через сутки, иначе ее попортят падальщики или нежданная оттепель...«

(Л.П. Савватеев. »Наставление московскому охотнику«)

Саня вышел из метро под дождь. Не обманули, сволочи! Еще на перроне насторожил его встречный дядька, лезущий в вагон с незачехленным зонтом в руке. А уж на эскалаторе, где чуть не каждый бегущий навстречу остервенело тряс мокрым пучком, рассыпая водяные искры, стало окончательно ясно — выходить придется в ледяную мерзость, что в Москве зовется »дождь со снегом«.

Саня поднял воротник куртки и заранее нахохлился — втянул голову в плечи, козырек кепки надвинул на глаза. Эх, жизнь коммивояжерская! По грязи, по холоду беги туда, где не ждут. А там — пой, пляши и унижайся. Чаще всего без толку.

Хреновый, однако, из меня вояжер, подумал Саня. Воя много, а на жор не хватает...

Дождь со снегом не подвел — ударил в лицо сразу за дверью. У ларьков, пестрящих разноцветными пивными этикетками, стойко топтались до блеска вымокшие мужички с початыми бутылками. Казалось, они как зачалились тут с лета, так и не придумали себе другого занятия, по сезону. Саня вздохнул не без зависти, но твердо прошагал мимо. Холодно. И некогда. И некстати сейчас будет на клиента перегаром дышать. Да и денег-то кот наплакал...

Миновав пивной киоск и обогнув табачный, Саня нырнул в знакомую дыру между ним и витриной цветочного аквариума. За сияющим стеклом извивались хвосты лиан, и жадные зевы насекомоядных орхидей ожидали денежной жертвы. Снег, секущий стекло, разлетался горячими брызгами.

С разгону Саня влетел было в штабель пивных ящиков, но вовремя осадил, не порушив пирамиды, принял вправо, перепрыгнул торчащий из асфальта гидрант, шарахнулся от спокойной, сытой крысы, обходящей владения вечерним дозором, снова повернул, перешагнул, пролез... и оказался перед выходом из метро.

Что за черт? Где-то свернул не туда. Мужички у пивного ларька посмотрели на Саню без интереса и отхлебнули.

А, может, это судьба? Постоять минут десять тут с мужиками, сладко потягивая пивко? Совсем ведь забегался, в трех будках заблудился...

Нет!

Саня мотнул головой, стряхивая наваждение. Сегодня надо обойти еще пяток контор, как минимум. А рабочий день кончается. Прокайфуешь тут с бутылкой и никого не застанешь. Вперед! Волка ноги кормят!

Он решительно влился в поток граждан, выходящих из метро, и двинулся в общем строю — с народом не заблудишься. От метро в дальнейшее пространство вела широкая полоса взбитой ногами грязи, отчетливо чернеющая меж убеленных трав газона.

Промесив вместе со всеми метров тридцать, Саня почувствовал, что выдыхается. Граждане шли споро, широко отмахивая руками, даже старушки с сумками на колесиках бодрячком змеили узкоколейные следы, а ему под ноги то и дело лезли какие-то рытвины да комки, кирпичные половинки, торчащие гвозди и прочие знаки препинания. Саня начал отставать. Тут еще на пути попался открытый канализационный люк, пришлось взять левее, сойти с народной тропы, по шаткой доске перебраться через черную, как провал, лужу, глотающую снег без остатка, даже свет фонарей не отражался в тягучей гуще.

Впереди открылся проходной двор, тесный от гаражей-ракушек. Плутая среди них, Саня старался поворачивать каждый раз направо, чтобы вернуться на оставленную дорогу. Наконец, гаражи кончились, в темноте обозначился узкий проход между домами. Тут уж не ошибешься — идти больше некуда. Саня наддал, живо прошлепал слякотным коридором, стиснутым с двух сторон глухими стенами... и вышел к метро.

Цветочный павильон издевательски помахал ему сквозь витрину пальмовой пятерней. Пивной киоск лучезарно улыбнулся во все свои желтые бутылочные зубы. Мужики возле киоска перепархивали с места на место, как пташки, кормящиеся у туши блохастого слона.

Сволочи, справедливо подумал про них Саня. Не дождетесь!

Он развернулся и почти бегом бросился в противоположную сторону, в глубине души уже понимая, что все напрасно, никуда ему не убежать, не уйти, не уползти с этого пятачка перед выходом из метро. Но бежать необходимо, потому что если не убраться отсюда вовремя, случится что-то очень нехорошее...

Через полчаса Саня выдохся. Пытаясь унять колокольный бой сердца, он оперся на узенький прилавочек пивного киоска, так и не отпустившего его от себя. Прилавочек, запорошенный снегом, был покрыт круглыми отпечатками пивных донышек, как цепочкой следов. Следы вели в черный провал окошка, словно в нору затаившегося зверя.

— Ну, чего тормозим? — сварливо проскрипел бомжеватый старичок, подстерегавший стеклотару за углом киоска. — Денег, что ли, жалко? Мне тут тоже не фруктовый йогурт — жопу морозить! Бери Болтик-девятку! Не допьешь — дедушку угостишь...

Старичок уковылял дальше, агитировать неторопливых прихлебателей »Золотой бочки«, а Саня вдруг почувствовал себя немного лучше. По крайней мере, одышливая бездумная истерика сменилась неким подобием мысли.

А что, в самом деле, подумал Саня, не глотнуть ли пивка? Ясно ведь, что работе на сегодня кранты. Боком она выходит, эта работа. Загонял сам себя, как зайца по кустам, аж в глазах мельтешит. Постоять нужно, охладиться, поразмыслить неторопливо — может и отпустит.

Он сунул руку в карман и выгреб небогатые свои финансы.

М-да.

Сумма не для бизнеса. На мобильник, и то не положишь — засмеют. А вот на пиво — в самый раз.

Саня шагнул к окошку, сунул деньги в темноту и с запинкой вымолвил:

— Козёл!

В пивных киосках на это слово не обижаются, а протягивают в ответ бутылку Велкопоповицкого Козела, сваренного в Калуге. Но Саня не дождался бутылки. Что-то мягко и липко обернулось вокруг его руки по самый локоть и настойчиво потянуло внутрь.

— Э! Чего?! — испугался Саня.

Он уперся в стекло другой рукой и жалобно оглянулся на мужиков, стоявших совсем рядом.

— Кто это там чудит?

Мужики молча смотрели на него со спокойной печалью в глазах. Глаза были какие-то одинаковые у всех. И сами мужики, если не считать легкой разницы в сортах пива, были одинаковые. Скучные, пустые, словно бы выцветшие на холоде лица...

Ужас вдруг захлестнул Саню. Он понял. Это были не настоящие мужики. Вон и веревочка тянулась от одного к другому, связывая их пучками по несколько человек, для удобства забрасывания. Это были чучела!

Бомжеватый старичок все ходил от пучка к пучку, деловито покрякивая, вступая даже порой в разговор, но не получал ни одной пустой бутылки. От его валенка к ларьку тянулась тоненькая цепь-ногавка. Старичок был подсадной!

Саня заплакал, забился, упираясь в край окошка лбом, коленками, цепляясь зубами и ногтями за последние мгновения жизни... но сидящая во тьме сила легко смяла, сломала его и втянула внутрь — свежевать...


»... Охота с поросенком производится в тихие и лунные ночи. Охотники в числе двух-трех человек садятся с ружьями в крестьянские розвальни и ездят по проселочным дорогам, приманивая зверя криком взятого с собой поросенка, которого заставляют визжать. Чтобы увлечь зверя погоней за поросенком, используют потаск — пахучий мешок, набитый сеном и падалью...«

(Л.П. Савватеев. »Наставление московскому охотнику«)

С девушками Аркаша был не робок, нет. Чего там робеть, когда ты уже с девушкой? Все ясно и понятно — хохмочки, комплименты, цветы, мороженое, коктейли, коньяк в теплых ладонях. Порывистый поцелуй, игривый, словно в шутку. Но в каждой шутке, ты же понимаешь? Потом второй, обнажающий подлинные чувства. А рука уже касается мимоходом застежек и пуговок. Может, ко мне? Я тут недалеко. И дальше, по плану, как по маслу.

Но все это хорошо, когда вы уже непринужденно болтаете с девушкой. Куда сложнее преодолеть грань между полным незнакомством и непринужденной болтовней. Вот, к примеру, идет по улице девушка. Симпатичная. Красивая даже. В общем, вполне подходящая. И что? Приставать к ней с дурацкими вопросами? Как пройти в библиотеку? Где находится нофелет? Верх идиотизма! Какая-то, может, и клюнет — всякое, говорят, бывает. Но на фига нам, спрашивается, девушка, клюющая на подобные пошлости? Замкнутый круг получается. На примитивное хамство ловить не желаем, а на изящную романтическую комбинацию таланта не хватает.

Нет, вообще-то способности к изящному романтизму у Аркаши были, но в самый ответственный момент, когда нужно подойти и познакомиться, почему-то пропадали. Заклинивало парня насмерть, так что рта не мог раскрыть, хоть ломик просовывай меж зубами и отжимай. Так бы и мучился человек всю жизнь, да помог случай.

Аркаша и сам не знал, для чего забрел в этот клубешник на окраине чужого района, носивший понятное даже для непосвященного в историю кинематографа название »Ангар-18«. А чего тут не понять? Ангар и есть — гулкая пустота под высоким, исчерченным балками потолком, и в этой пустоте реактивным рыком взревывают колонки моторизованого ди-джея. Из прочих механизмов в глаза бросались две почти голенькие девчонки в редких заклепках, раскачивающие сцену синхронными плясками живота. К девчонкам пока никто не присоединялся и не приставал — народ еще не разогрелся.

Аркаша сразу направился к сияющей горячительными призывами стойке бара, поскольку знал по опыту, что на трезвую голову ему, с его талантом к общению, ловить нечего. Оно, правда, и на нетрезвую не особо полегчает, но накатить надо. По крайней мере, не будешь краснеть при каждой встрече взглядом с заводными местными девчонками.

Итак, что мы будем пить? Лучше всего, конечно, жахнуть водки — дешево, и горе забудешь, как говорил классик. Но неудобно. Все же тут не рюмочная для работяг, а ночной клуб. В клубе принято употреблять экзотические коктейли с воинственными названиями, вроде »Б-52« или »Немец в небе«.

А! Вот хорошая штука, модная и забористая — абсент.

Аркаша загасил объятый ненужным пламенем сахарок, отложил дырявую ложку, отхлебнул из стаканчика. Ну вот, теперь дело пойдет.

Абсент еще кипел в пищеводе, а мир вокруг уже начал меняться. Сначала почти незаметно — просто музыка зазвучала мягче, гигантский бубен хип-хопа перестал наносить боксерские удары в ухо и принялся мягко массировать печень. Краски же, наоборот, стали ярче, заиграли на глянцевитых девичьих прелестях, затянутых в сетку и лайкру.

Аркаша с удовлетворением обвел сумеречный зал цепким взглядом. Публики заметно прибавилось, танцы разгорались. Тут есть, из кого выбрать, как можно циничнее подумал он, будто именно в этом заключалась основная проблема. В принципе, все было, как всегда. Девочки плясали, мальчики пили. На Аркашу никто особого внимания не обращал. Можно было пойти, подрыгаться в общей куче. Законы клубных скачек строги, но не обязательны к исполнению. Вроде бы все приходят компаниями, но это вовсе не значит, что ты не можешь явиться с одной компанией, а отбыть с другой. Если тебя туда примут. Или не найдут весомых аргументов, чтобы не принять. А может быть, кто знает, найдется и та, единственная, ради которой ты пришел. Которая пришла ради тебя. И тогда вообще все и всяческие коллективные законы рухнут, и в силу вступит один — самый главный, регулирующий принципиально нерегулируемые отношения между мной и тобой.

Впрочем, Аркаша не обольщался. Уже не раз совершал он подобные лихие налеты на ночные клубы, пробовал начать знакомство и с подогревом, и без, но все попытки кончались одинаково — ничем. Вот и теперь...

Рядом с ним у стойки присела рыженькая , худенькая, немного конопатая, но в целом — очень даже ничего. Аркаша обреченно вздохнул. Ну, три-четыре — начали, сказал он про себя и повернулся к девушке.

Ох. А что же ей сказать? Только что, вроде, были заготовлены слова, да куда-то подевались. Но отступать поздно, она уже смотрит на него, потягивая через трубочку зеленый коктейль.

— Мохито? — спросил Аркаша, кивнув на бокал.

Рыженькая не ответила.

— Напоминает банный веник, замоченный в кипятке, — Аркаша натужно хохотнул, но ответной улыбки не дождался, — в смысле — по виду. И по запаху.

Девушка отвернулась.

— Я к тому, что... не предложить ли мне вам... нам... с вами... чего-нибудь более...

— Дайте »Вог«! — сказала рыженькая бармену и, забрав сигареты, отошла от стойки.

Аркаша пожал плечами. Вот так всегда. В лучшем случае — брезгливое удивление, и в любом случае — отказ. Один раз только ему попалась девица, согласная выпить с кем и чего угодно. Правда, Аркашу она принимала за двоюродную сестру, поскольку никак не могла сфокусироваться. Но набежавшие друзья быстро увели ее и положили отдохнуть в тихом уголке под мегаваттной колонкой.

Танцевать Аркаша не пошел. Не созрел еще. После второй, разве что. А пока неплохо бы осмотреться, узнать, что тут еще есть, в этом ангаре. Он заказал себе новую дозу абсента и, согревая стаканчик в руке, двинулся на обход вверенного подразделения.

На антресолях в два этажа, сваренных из труб и тавров, располагалась местная ресторация. Там сидела публика потяжелее и кошельком, и челюстью. Сидела крепко, законно занимая столы мореного дерева. Только девушки и официанты с подносами легко порхали по ступеням металлической лестницы, ведущей на второй ярус. Аркаше там нечего было делать, он прошелся вдоль нижнего яруса, приподнятого над бетонным полом ангара всего на дамский каблучок, как бы выискивая взглядом знакомых, хотя знал надежно, что знакомых тут быть не может. Чужой район, чужая жизнь...

И вдруг чья-то рука опустилась на его плечо.

— Арканя! Ты как тут?!

Аркаша обернулся. Перед ним стоял совершенно незнакомый тип неопределенных, но, видимо, близких лет, одетый, по нынешней моде, в лоскуты пестрой обтрепанной ткани. Раньше так шили костюм волка или барбоса для детских утренников. Впечатление усиливал ошейник со стразиками, заменявший незнакомому типу галстук, а особенно его физиономия, по-собачьи вытянутая, заостренная к носу, со щеками, чуть провисшими на манер брыльев, и поросшими, к тому же, редкой щетинистой бороденкой.

Этакой физиономии Аркаша, хоть убей, не помнил. Но подошедший, нисколько не смущаясь его недоумением, продолжал толкать в бок, хлопать по плечу, тыкать пальцем в живот — в общем всячески демонстрировал закадычное знакомство.

А черт его знает, подумал Аркаша. Может, и правда, знакомый. Мало ли?

Откуда-то из мертвых болот памяти вынырнуло, как на заказ, имя: Мартын. Ни к чему оно не было привязано, и меньше всего к этой собачьей физиономии, разве что служило кличкой какому-то реальному псу, знакомому в детстве, но что-то заставило Аркашу спросить:

— Мартын, что ли?

— Нет, блин, Гарри Похрен! — расхохатался уже несомненный Мартын. — Ну, ты даешь, Арканя! Мозги горошком прихватило? Совсем меня не помнишь?

— Да помню я! — на всякий случай сказал Аркаша. — Не узнал сразу. Изменился ты...

— На себя посмотри! — веселился Мартын. — Нагулял загривок! Я тебя только по ушам и вычислил, а так бы сроду не узнал! Что за мрачная рожа? С женой поругался?

— Да я не женат, — Аркаша вздохнул.

— А-а! То-то я смотрю, глазенки голодные! Девочку ищешь? — Мартын понимающе хохотнул. — Так ты жахни чего-нибудь — и вперед!

Аркаша невольно разулыбался ему в ответ.

— Тем и занимаюсь!

— Что это ты пьешь? — строго спросил Мартын, заглядывая в аркашин стаканчик. — Абсент? Фу! Отрава! Пойдем, накатим настоящего бухла!

Он повлек Аркашу за стол, где уже сидели двое друзей Мартына — мрачные, неразговорчивые мужики, прячущие лица в пивных кружках.

— Ну-ка, давай вот этого глотни! — Мартын схватил со стола темную полупрозрачную баклажку с цветной этикеткой, исписанной угловатыми иероглифами.

— Это еще что за микстура? — Аркаша недоверчиво смотрел, как тягучая жидкость цвета жженого меда заполняет стакан. От напитка повеяло горьким травяным дымком.

— Тибетская водка, — сообщил Мартын, нацеживая стаканчик и себе. — Лучшее средство от одиночества!

— Не... я незнакомого не пью, — стал отказываться Аркаша. — Намешаешь, потом развезет...

Но Мартын уже сунул теплый стакан ему в руку.

— Кого развезет, тому и повезет! Не боись, проверено на кроликах. Сам себя не узнаешь, такой будешь самец!

Аркаша горько усмехнулся. Чего только не наговорят поддатые друзья, лишь бы не пить в одиночку...

Они чокнулись.

— Ваше здоровье, — обратился Аркаша к угрюмым соседям по столу.

Те, не отрываясь, от кружек, пропузырили что-то в ответ.

— За удачную охоту! — заключил Мартын.

Аркаша осторожно попробовал напиток. Ничего особенного. Вискарь, отягощенный ликером. Идет мягко и ацетоном не шибает, не то, что рисовая китайская. Он запрокинул голову и вылил остатки жидкости прямо в горло, чего ее смаковать?

— Вот это было жахнуто! — с уважением сказал Мартын. — Сразу видно — профессионал!

Стакан Мартына был пуст. Когда он успел выпить, Аркаша не заметил.

— Да и ты, я смотрю, орел.

— Пустяки, — небрежно бросил Мартын, — морсик!... Ну и чего сидишь?

— А что, по второй? — Аркаша пододвинул к нему стакан.

— Ты зачем пришел сюда? — строго спросил Мартын. — Водку пить или делом заниматься? Пока не выдохлось — шагай!

— Куда? — не сразу понял Аркаша.

— Не тупи! — Мартын погрозил ему кулаком. — Иди, танцуй, говорю. Да не бойся, лезь в самую гущу!

— И что будет? — Аркаша все не мог понять, шутит друг, или говорит серьезно.

Оба спутника Мартына вдруг встали и, ни слова не сказав, направились к выходу. Аркаша так и не сумел разглядеть их лиц.

— Давай, давай, — Мартын вытащил его из-за стола и нервно подталкивал в спину. — Видишь, люди ждут!

— Люди?

— Ну, в смысле — девчонки. Да иди же ты!

Аркаша чуть не упал, выброшенный на танцпол, как ему показалось, пинком под зад. Он врезался в толпу танцующих и повис на чьем-то плече. Его отпихнули, но необидно, с пониманием.

— Извиняюсь, — сказал Аркаша неизвестно кому.

В грохоте музыки он и сам себя не расслышал. Кругом плясали, обнимались, орали что-то друг другу на ухо. На него по-прежнему никто не обращал внимания, и никакого прилива храбрости Аркаша не испытывал. Глупо получилось. Дать бы этому Мартыну в ухо, чтобы не издевался над старым другом.

Но стоять столбом посреди танцующей толпы было еще глупее. Аркаша начал топтаться на месте, изображая некое подобие танца. Никогда он особым мастерством в этом деле не отличался, да и наплевать. Подрыгаться для виду минут пять — и домой. Хватит на сегодня сексуальных экспериментов...

В глаза вдруг ударил прожекторный луч, мощный саунд в колонках поперхнулся фанфарным аккордом и укатил куда-то вдаль.

— А вот и он! — прогремел в наступившей было тишине тысячекратно усиленный голос. — Вот он, наш давно обещанный сюрприз!

Голос был знакомым. Аркаша с удивлением посмотрел на сцену. Там, в сиянии собственного ошейника стоял Мартын с микрофоном в руке.

— Девчонки, вы попали! — профессионально завывал он. — У нас в гостях супер-пупер-мега-секс-идол! В представлениях нет нужды, вы, конечно, узнали этого парня! Звезда реалити-шоу и телефабрик, первый любовник и последний герой! Поприветствуем его!

Аркаша вдруг почувствовал на себе взгляд толпы. Никто уже не смотрел на сцену, все головы повернулись к нему. Пол качнулся, подкатил тошный испуг, как при попадании в воздушную яму. Прожектор вцепился в него, отбрасывая окружающих в темноту. Аркаша хотел было отступить, нырнуть в людскую гущу, укрыться — ведь не о нем же, в самом деле, грохочет этот голос в колонках — но пятачок пустого пространства повсюду следовал за ним, кутая в мягкий кокон света.

— Да нет, это он шутит, — бормотал Аркаша едва слышно, — розыгрыш такой... подстава...

— Ну, что ты там мечешься, скромняга? — интимно шепнул Мартын на весь ангар. — Лезь на сцену, а то затопчут!

И сейчас же за спинами ахнул нежный голосок:

— Ой, девочки! И правда — он!

Толпа колыхнулась. Мужчин оттирали вглубь, забелели коленки, блеснули губы, потянулись наманикюренные коготки...

Аркаша бросился к сцене. Толпа девчонок смыкалась позади него, настигая. Мартын протянул ему руку и вытащил наверх. Девичья масса с визгом ударилась о подмостки, плеснув на рампу волной терпкого запаха духов.

— Спокойно, дамы! — веселился Мартын. — Звезда сама выберет себе партнершу на белый танец!

— Илюша! Троллик мой ласковый! — взмолился низкий девический голос.

— Димочка! Забери меня отсюда! — заверещал высокий.

— Май! Я здесь! — вопили сразу с нескольких сторон.

Что за черт, страдал Аркаша, глядя в россыпь безумных глаз. За кого они меня принимают? И что это за странные духи? Пахнет, будто жженым медом...

До него вдруг дошло. Пахло от него самого. Мартыновской чудесной водкой на травах, с дымком. И запах становился все резче, почти видимой пеленой стекал в зал, туманя мозги и застилая глаза. По сцене запрыгали мягкие комочки, девчонки бросали пушистых медвежат и зайчиков — брелки со своих рюкзачков, мобильники в меховых чехольчиках, цепочки и сережки. В лицо Аркаше ударил легкий тряпичный пучок. Он подхватил его и рассмотрел. Какие-то кружевные тесемочки, сшитые друг с другом полукольцами.

— Чего это? — растерянно спросил Аркаша.

— Чего, чего! Трусы! — прошипел Мартын мимо микрофона. — Линять отсюда надо, сейчас ломанутся!

Он сгреб Аркашу в охапку и потащил его за диджейский пульт . Здесь обнаружилась низенькая дверца, ведущая за сцену. Дверца была открыта, за ней маячила фигура одного из неразговорчивых мартыновых друганов.

— Лезь туда! Живо! — скомандовал Мартын.

Аркаша не упирался, его подгонял ураганно нарастающий вой и хруст ломаемой рампы.

Втроем они пробежали темными захламленными коридорами и оказались у запасного выхода. Во дворе взрыкивал мотором широченный »Хаммер« с открытым кузовом. Молчаливый сейчас же полез в кабину, где обнаружился и второй, а также водитель, напряженно вцепившийся в руль и даже не повернувший головы.

— Быстро в машину! — гаркнул Мартын на бегу.

— Ты чем меня напоил, скотина?! — уперся Аркаша.

— Потом! Потом объясню! Поехали!

— Ну уж нет! — Аркаша безуспешно пытался оторвать его цепкую лапу от своего рукава. — Я домой пойду!

Мартын неприятно оскалил крупные зубы.

— Дурак! Пешком не уйдешь! Порвут!

Где-то позади уже слышался дробный топот погони.

— А, ч-черт... — Аркаша с трудом перевалился через борт »Хаммера« и, больно ударившись коленом, упал на дно кузова. Рядом мягко приземлился Мартын. »Хаммер« урчал на повышенных оборотах, но не двигался с места.

— Трогай, трогай! — прошипел Аркаша, потирая колено. — Чего ждем?!

Но водитель сидел, будто неживой. Двое друганов спокойно перекладывали на сидении какие-то металлические коробки.

— Сейчас, сейчас, — успокаивал Мартын, — без команды нельзя...

— Без какой команды? — не понял Аркаша. — Ты же сам говорил — порвут...

И тут один из сидевших в кабине, не оборачиваясь, громко произнес:

— Мухтар! Голос!

Мухтар?!

Аркаша изумленно уставился на Мартына. Мать честная! А ведь точно! Никакой он не Мартын! Мухтаром его зовут! Помнилось же, что собачья кличка! И морда совершенно псиная! Как можно было перепутать?

Мухтар снова оскалился, вывалил плоский слюнявый язык, но вместо того, чтобы подать голос, вдруг впился зубами в плечо Аркаши, так что тот заорал от боли.

— Ты что, сдурел?! Отцепись!

Свободной рукой он неловко, без замаха, бил Мухтара по голове, по шее, по носу, но тот лишь жмурился, хрипло рыча, и ничуть не ослаблял хватки.

Дверь клуба распахнулась, и на крыльце появились несколько растрепанных девиц.

— Вот ты где! — истерически завопила одна из них. — Андрюшенька мой!

Сейчас же из ангара посыпалась все пребывающая толпа.

— Пора, — спокойно сказал один из друганов... нет, один из хозяев Мухтара. — Трогай!

»Хаммер« рванул с места и, постепенно ускоряясь, покатил по дворам. Толпа девушек бежала за ним, быстро разрастаясь, теряя каблуки и сумочки, срывая тесную одежду, подминая и топча упавших. Аркаша плакал от боли и страха, глядя в эти безумные глаза. Он пытался вырваться, но Мухтар крепко держал его зубами, порой же нарочно нажимал еще сильнее, чтобы Аркаша кричал и бился в кузове. Толпа тогда сразу густела и ускоряла бег.

Жилой квартал кончился, »Хаммер« вырулил в поле и запрыгал по кочкам. Он походил на комету с огромным хвостом. Двое молчаливых в кабине поднялись во весь рост, откинув крышку люка, будто хотели полюбоваться погоней. Аркаша, наконец, смог рассмотреть их лица. Он закричал в ужасе, визгливо и протяжно, как поросенок, назначенный на стол, но железо в руках Охотников выплюнуло в толпу первый залп, и вопли его стали не слышны...


»...При малом числе охотников наиболее добычлива охота с флажками. Осторожный зверь, подгоняемый криками облавы, не решается уйти за флажки и выходит прямо на номера, расставленные распорядителем охоты в разрывах линии флажков...«

(Л.П. Савватеев. »Наставление московскому охотнику«)

Мы шли вниз по многолюдной Тверской, вглядываясь в озаренные теплым светом лица встречных девушек. Отблески разноцветной рекламы добавляли в макияж карнавальных оттенков, отчего девушки казались красивыми. Было очень холодно, люди за стеклами кафе грели руки, обхватив чашечки с огненным кофе. Нам, обитателям тротуара, при взгляде на них становилось совсем зябко.

— Может, зайдем, жахнем по наперстку? — предложил я.

— А смысл? — Вовка с отвращением бросил окурок под копыта прогулочной лошади, всем своим унылым видом зазывавшей гостей столицы покататься на ней, кто сколько может.

— Холодно, — пожаловался я. — Жрать охота.

Лошадь вздохнула с пониманием.

— Ну а я тебя куда веду?! — Вовка глянул на меня, как на последнего приезжего, хотя я жил в Москве уже месяца три. — Не здесь же сидеть, бурдой давиться! Потерпи до Охотного! Там ростикс-шмостикс — хрустящая курочка, крошка-картошка, клинское, туборг — нормальная еда. А тут что? За пятьсот кровных получишь только суши да от мертвого осла уши!

Я не спорил. Спорить с голодным Вовкой бесполезно, в такие моменты в нем просыпается инстинкт Сусанина — он начинает водить знакомых по каким-то экзотическим и, якобы, сказочно дешевым кабакам. За их счет. Лучше помалкивать и шагать, пока он мирно настроен на фастфуд.

Мы прибавили ходу, обгоняя сытых иностранцев в солдатских ушанках. Иностранцы никуда не спешили, за углом их наверняка ждал теплый автобус, поэтому они с удовольствием любовались разгорающимися впереди кремлевскими звездами.

По мере приближения к Охотному Ряду, толпа быстро густела. Мы уже не могли никого обогнать, двигались в плотной колонне людей, как на демонстрации. Мне даже показалось что впереди над толпой развеваются флаги.

— А, черт! — Вовка сплюнул. — Опять у них мероприятие! Перегородили все, хрен пролезешь!

Подземный переход, ведущий к цели нашего путешествия — универмагу »Охотный ряд« — был перечеркнут красно-белой милицейской лентой. За ней стояли угрюмые омоновцы с дубинками, под взглядом которых толпа сама собою сворачивала налево, к Госдуме, и попадала в узкий коридор между двумя рядами металлических оград, где ее живым галопом прогоняли в направлении Большого Театра. Общий поток втянул и нас.

— А куда мы идем-то?— спросил я на бегу. — Нам же в другую сторону!

— Да ладно, — запыхаясь, отмахнулся Вовка. — Перейдем у Большого и вернемся через Площадь Революции.

Но переход возле театра тоже оказался перегорожен пестрой лентой, как и поворот на Петровку. Колонна, не имея возможности свернуть ни влево, ни вправо, медленно поднималась к Лубянке.

— Нормально, — сказал Вовка, когда мы поравнялись с Детским Миром, — Кажись, загибаемся к Политехническому.

— Я так точно уже загибаюсь! Сколько можно бродить по морозу?!

— Не ной! — Вовка поднял воротник пальто. — Свернем на Никольскую и пойдем в ГУМ. Там, кстати, тоже фастфудовок немеряно, а народу меньше.

В конце Театрального проезда длинная шеренга конных милиционеров прегораживала путь колонне, заставляя ее поворачивать направо. Широкая змея, изогнувшись, текла в сторону Старой площади. Навзрыд плакал чей-то вконец вымотанный ребенок, пожилой мужчина остановился, держась за сердце, его толкнули в спину, и он заковылял дальше.

Я понял, что на Никольскую нам не свернуть — колонна упорно ползла вперед, ничуть не сужаясь и не разбиваясь на рукава. Никольская, как и все последующие переулки, была заперта красно-белой лентой.

— Да ну их в задницу! — не выдержал, наконец, Вовка. — Задрали со своими праздниками! Хоть вообще в центр не выезжай!

— Чего делать-то будем? — спросил я.

— А чего тут делать? Пошли в метро — и домой. Колбасы по пути купим. Водки.

Мы стали выбираться из колонны ко входу на »Лубянскую«. Туда же сворачивали многие шедшие с нами. Перед входом толпа становилась гуще, и я не сразу заметил линейку милиционеров, пропускавших людей внутрь по одному и неохотно.

— Документики готовим, граждане! — зычно воззвал сержант. — Регистрацию в развернутом виде!

Вовка вдруг резко осадил и, пихаясь локтями, полез назад.

— Чего ты? — спросил я.

— Да просроченная у меня регистрация, — буркнул он. — Прицепятся — не отвяжешься. Лучше обойти...

Я вспомнил, что у меня-то и вовсе никакой регистрации нет, и полез сквозь толпу следом за Вовкой.

Мы медленно брели в гуще колонны мимо Политехнического музея. Какой-то дедок залез на водосточную трубу и, размахивая красным знаменем с надписью »Будьте готовы!« пытался затянуть »Родина слышит, Родина знает...«, но его быстро сняли и увели.

— Кажется, я понял, — сказал Вовка. — На Васильевский спуск идем. Видишь, на Ильинку сворачиваем?

— Зачем нам на Васильевский спуск? — слабо отозвался я.

Ноги мои гудели от усталости, а уши нехорошо онемели от холода.

— Нам-то не надо, — согласился Вовка, — а весь народ туда валит. Не то на концерт, не то — на митинг.

— Какой концерт в такую морозяку?! — простонал я.

— Не знаю. Может, Пол Маккартни опять приехал. Или этот, голубой на рояле... Блин! Забыл фамилию.

— Меня сейчас другое беспокоит, — я потрогал уши ледяными пальцами, — выбраться оттуда можно?

— Элементарно! — кивнул Вовка. — Через мост — и на Третьяковскую. Если пустят...

Некоторое время мы молча брели по Ильинке. Разговоры в толпе стихли, люди шли понуро, едва переставляя ноги, как на похоронах. И вдруг далеко позади раздался басовитый кашель моторов, от нарастающего рева задрожали стекла в домах.

— Ни фига себе! — удивился Вовка. — Техника подходит! Это что же, парад будет?

Народ тревожно оглядывался назад. Там, в начале улицы, метались лучи прожекторов, поднимались выхлопные дымы. Сзади вдруг стали напирать, появились бегущие люди, меня чуть не сшибли с ног.

— Бэтээры идут! — крикнул кто-то.

Толпа дрогнула и разом побежала. Рискуя полететь кувырком, я все же оглянулся на бегу и увидел шеренгу бронетранспортеров, развернувшуюся во всю ширину улицы. Они быстро, ужасающе быстро приближались, подгоняя бегущих тигриным всхрапыванием дизелей.

Вовка где-то потерялся, наверное, убежал далеко вперед. Я рванул за ним, мимо белых колонн Биржи, мимо арок Гостиного Двора, заботливо отгороженных от толпы страшными красно-белыми полосами. Колонны больше не было, клубящейся, отчаянной кучей мы вырвались на площадь и рассыпались во все стороны, не видя еще, куда бежим, так как свет прожекторов на зубчатой стене бил нам прямо в глаза.

И тут раздались выстрелы. Человек, бежавший передо мной, вдруг упал на колени, поцеловал землю и, неприятно дернувшись, затих. Рядом свалился другой. Кто-то катался по булыжной мостовой, визжа, как заяц. Впереди коротко вспыхивали огоньки, сопровождаемые раскатистыми хлопками и стонущими рикошетами пуль. Огоньки располагались цепью на равных расстояниях друг от друга, в разрывах красно-белой ленты, опоясывающей площадь. Совсем как охотники на номерах, подумал я и упал, запнувшись о лежащее на брусчатке тело. Прямо перед собой я увидел широко раскрытые глаза Вовки. Он лежал на боку и, казалось, пытался лизнуть булыжник окровавленным, неправдоподобно длинным языком.

Я всхлипнул и пополз прочь — к единственному укрытию на пупырчатой шкуре площади — Лобному месту. Охотники продолжали стрелять, но им пока хватало другой дичи, а может быть, в меня трудно было попасть из-за валявшихся повсюду тел, во всяком случае, я почему-то все еще был жив. Меня колотила крупная дрожь, руки и ноги совершали странные самостоятельные движения — куда больше движений, чем требовалось для того, чтобы ползти. Челюсти до хруста свело судорогой.

Какой мороз, плакал я. Какой страшный мороз!

Белесый камень Лобного места обжег руку холодом. Я поднял голову. Красно-белая лента трещала на ветру и билась о парапет, словно пыталась обнять, втянуть его в общее пространство площади. Но не могла. Здесь кончалась ее власть. Как же мне было страшно! Как хотелось повернуть назад и уползти поскорее прочь от этой полоски, в ярости рвущей камень! Но я не повернул. Впервые в жизни я пересек красно-белую запретительную ленту, впервые выполз из разрешенного пространства, где нельзя то и нельзя это, туда, где можно все. Может быть даже можно спастись... Может быть даже...

— Смотри, один уходит! — раздалось вверху.

Я замер на мгновение, а потом с облегчением перевернулся на спину. Теперь можно и это. Теперь можно ни о чем не думать и ничего не бояться. Потому что произошло самое страшное.

Над парапетом показалась рука охотника, и сейчас же тяжелая плотная сеть накрыла меня с головой. Странно, она совсем не давала тепла...


»... Многие промышленники, охотясь из года в год, приноравливаются выманивать зверя на манок, или вабить. Опытный вабельщик, заняв с раннего вечера позицию вблизи логова и передушив прежде щенят, чтобы не разбежались, выманивает матку прямо под выстрел, или в сеть...«

(Л.П. Савватеев. »Наставление московскому охотнику«)

— Да всякое, конечно, бывало, — Лариса отодвинула чашку, потянула из пачки белую соломину »Эссе«. — И ругались, и посуду били. Один раз я даже уезжала из-за нее к маме, и вещи перевозила...

–Да ну?! — Светка, сидевшая далеко, за компьютером, вытянула тощую шею на полметра лишних, чтобы не пропустить ни словечка. — Как же это ты? Расскажи!

— Да что там рассказывать... — Лариса пустила дым в потолок. — Поживешь со свекровью — сама узнаешь. Попила мне кровушки...

Она снова затянулась и замолчала надолго, будто пробовала на вкус не ментоловый дым, а воспоминания.

— И все-таки с ней было легче. Славка накормлен, одет — обут, сидит с бабушкой, а не с этими тварями-няньками. С работы приходишь — ужин на столе... А как похоронили бабушку, как взялась я посуду мыть на поминках — вот, думаю, вся жизнь моя теперь так и пойдет — готовь да посуду мой...

— Да уж, теперь только это, — покивала многоопытная Вера Сергеевна, — да стирка, да уборка, да за дитем ходи. А в школу пойдет — еще труднее будет.

— А твой-то что? — снова встряла Света, поднимая маленькую, как у змеи, головку над монитором. — Совсем не помогает, что ли? Запряги!

Лариса молча задавила окурок в пепельнице.

— Да, запряжешь их! — Вера Сергеевна гневно звякнула чашкой. — На мужиков где сядешь, там и слезешь.

Света вдруг зарделась и стыдливо упрятала головку за компьютер. Видимо, Вера Сергеевна невзначай задела интимное.

На столе у Ларисы мобильник пропел серенаду.

— Ну вот, легок на помине!

Лариса, утвердив на лице скептическое выражение, взяла трубку.

— Да, Андрей! Чего тебе?

— Мама! А ты скоро придешь? — прокричал ей в ухо детский голос.

— Славик?! — удивилась она. — Ты с папой?

— Папа на работе! — доложил детский голос. — Папа забыл дома свой могильный телефон!

— Не могильный, а мобильный, — поправила Лариса.

— Не могильный, а могильный, — старательно повторил Славик.

Лариса смотрела на коллег выразительно-скорбными глазами.

— Зачем ты звонишь, Славик? Маме надо работать!

— Я хочу на улицу!

— Потерпи. Вот я приду, и пойдем гулять.

— А ты когда придешь?

— Через три часа. Еще работы полно...

— А через три часа — это скоро?

— Все, хватит болтать! Деньги тратятся. Положи телефон и больше ничего не нажимай! Понял меня?

— Понял! А папе можно позвонить?

— Я кому сказала, оставь телефон в покое! И телевизор не трогай!

Лариса положила трубку и снова закурила.

— Могильный... Это он после похорон слова путает. Все спрашивает, зачем бабушка переехала в могилу, может, мы ей надоели...

— Только там и отдохнем... — вздохнула Вера Сергеевна. — И как он номер набрал? Я до сих пор в этих кнопках путаюсь!

— Ой! — Лариса махнула на нее сигаретой. — Дети с техникой в сто раз лучше нас управляются! Прямо беда! Сам телевизор в сеть включает и пультом щелкает. Уж и затычки на розетку ставили, и чего только не делали — бесполезно!

— У моих знакомых, — Света вынырнула из-за монитора, — сынишка до стиральной машины добрался. Один раз только видел, как мама кнопки нажимает, и на другой день все половики выстирал, замшевые сапоги и кота.

— Живой? — поинтересовалась Вера Сергеевна.

— Ну, вы скажете! — Света возмущенно выгнула шею. — Что ж, убить ребенка из-за какой-то стиралки?! Новую купили.

— Да я про кота!

— А! Про кота не знаю. У них сейчас дог.

Снова грянула серенада. Лариса схватила трубку.

— Славик! Я же просила тебя не звонить! Ну что ты, не можешь занятие дома найти?!

— А я уже не дома! — проквакал детский голосок в трубке. — Я пошел гулять!

— Что?! — Лариса так резко вскочила, что уронила стул. — Как это гулять?! Кто тебе дверь открыл?!

— Я сам! — гордо сообщил Славик. — Папа ключи тоже забыл.

— Я убью этого папу... — прошептала Лариса, закрыв глаза. — Славик! Немедленно вернись домой!

— А где наш дом? — поинтересовался Славик.

Трубка дрожала возле ларисиного уха, задевая серебряную сережку.

— Ты во дворе, да? Там, где качели?

— Нет, я на улице. Тут машины.

— Стой! — Лариса поперхнулась криком. — Стой на месте, сынок! Стой и не шевелись!

— Я стою, стою, — успокоил Славик. — Тут красный свет горит...

— Пожалуйста, не переходи дорогу, Славик! Жди мамочку! Я уже бегу к тебе!

Лариса, не отрывая трубку от уха, бросилась к выходу.

— А теперь зеленый, — доложил Славик. — Мама, я иду тебя встречать!

— Нет! — голос ее вспугнул коридорную тишину.

Лариса пробежала мимо проснувшегося вахтера и застучала каблуками на лестнице. — Не надо меня встречать! Стой на месте, я сказала!

— Я не могу больше говорить, — сказал Славик. — Деньги тратятся.

— Не надо! Не выключай телефон!

Но он уже отключился.

Лариса выскочила на улицу. Ловить машину? Нет, тут всего один квартал — пешком быстрее. Не обращая внимания на дико косящихся прохожих, она побежала в направлении группы шестнадцатиэтажек, островком сгрудившихся посреди автомобильных водоворотов.

На ходу она тыкала пальцем в кнопки телефона. Слезы застилали глаза. Только бы он не отключил телефон совсем!

— Алло, — сказал Славик. — Это кто?

— Славочка! Это я! — затараторила Лариса. — Пожалуйста, больше не выключай телефон! Держи его все время возле ушка, чтобы слышать мамочку! Я бегу к тебе, малыш! Я уже близко!

— Где ты, мама? Я тебя не вижу!

— Скоро, скоро увидишь! Я совсем рядом, на соседней улице!

— Это хорошо, — сказал Славик со странным удовлетворением.

Лариса даже испугалась этого неожиданно спокойного голоса.

— Славик! Славик! Ты слышишь?

— Слышу, не волнуйся.

Она пересекла поток машин, окаменевший в минутной пробке, и побежала вдоль квартала старых домов, разевавших на нее удивленные арки подворотен.

— Сыночка! Где ты стоишь? Посмотри вокруг, что ты видишь?

— Да здесь я, — также спокойно сказал Славик. — Во дворе магазина. Сверни направо в арку, и меня увидишь.

Направо? Лариса споткнулась на ровном месте. Откуда Славик знает, где право?

— Славик! Это ты? — неуверенно спросила она.

— Да, мамочка, это я! — сейчас же захныкал Славик. — Иди скорее! Мне страшно!

Лариса снова пустилась бегом.

Кажется, вот эта арка ведет к магазину. Сюда.

В темном проеме виднелись габаритные огни и распахнутые створки автофургона. Возле него, спиной к Ларисе, стоял дюжий грузчик и разговаривал по телефону. Фургон перегораживал арку от стены до стены, не оставляя прохода.

— Позвольте пройти! — Лариса задыхалась.

— Нечего тут ходить, — хрипнул грузчик, не отрываясь от телефона. — Не видишь — грузимся?

— У меня там ребенок! — крикнула Лариса.

— Нету там никакого ребенка, — спина грузчика выражала полное равнодушие.

Лариса вдруг испугалась. Славик в трубке давно молчал.

— Славик! — позвала она, — Ты слушаешь? Я уже здесь, совсем рядом! Подожди минутку!

— Да, мамочка, я жду! — громко раздался голос Славика. — Не беспокойся! Лезь в кузов!

Грузчик обернулся, и Лариса сразу все поняла. Он говорил в телефон детским голосом, но губы его совсем не шевелились. Да и не было у него никаких губ. Лариса бессильно закрылась рукой от надвигавшейся на нее оскаленной пасти Охотника...

* * *

Бешеная тряска, наконец, прекратилась. Аркаша полежал еще немного, приходя в себя, потом осторожно сел. Избитое тело болело каждой косточкой, но сильнее всего саднило плечо. Аркаша застонал было тихонько, но сразу замолчал. В темноте явственно послышался шорох.

— Кто тут?

— Свои — раздалось у него над самым ухом.

— Кто свои? — испуганно завертелся Аркаша.

— Кто! Люди! — сказали в темноте. — Да не вертись ты! Тут и так тесно.

Кто-то оттолкнул аркашину ногу.

— А где это мы?

— Кабы знать! Поймали вот и посадили в клетку.

— Кто поймал?

— Кабы знать!

Аркаша мучительно пытался вспомнить, что произошло. Вечер обрывался в голове клепаными ажурными конструкциями какого-то цеха или склада... ах, да! Ангар-18, удары хип-хопа, стаканчик абсента, за ним — второй, а вот дальше... слепящий свет прожектора и странный, горелый запах — больше ничего не вспоминалось. Нет, нет, что-то было еще! Там, за прожектором, маячили две темные неподвижные фигуры...

— Я думаю, нас захватили пришельцы, — произнес в темноте тихий голос, — и перенесли с Земли на летающую тарелку.

— Какая уж там тарелка! — возразил голос по соседству. — Клетка, она клетка и есть. Только частая, вроде корзины, что ли. Сам пощупай!

— Это неважно, — спорил тихий, — нас усыпили и перенесли сюда, чтобы доставить на их планету.

— Кого это усыпили?! — возмутился аркашин сосед. — Мне железякой ногу защемило, прямо посреди улицы! Да так хряснуло, что нескоро еще засну, пожалуй... А потом взяли за шкирку — и в мешок.

За спиной Аркаши послышался сдавленный женский плач.

— А когда нас отпустят домой? — спросил детский голос.

Женщина всхлипнула, справляясь с собой, и ласково произнесла:

— Скоро, маленький, скоро!

— Сколько нас тут? — спросил Аркаша.

— Девятым будешь, — отозвался сосед. — Тебя где взяли?

— В ночном клубе.

— На Краснопресненской?

— Нет, в Марьино.

Сосед покряхтел, тяжело ворочаясь.

— По всей Москве собирают.

Аркаша, закусив губу от боли, потрогал горевшее огнем плечо. Ткань была мокрой. Он лизнул ладонь. Кровь. Но пахло почему-то псиной.

— Я ничего не помню!

— Та же беда, — сосед плюнул. — Видел ведь их, сволочей, вблизи — и как отшибло! Кто, сколько...

— Я же говорю — пришельцы! — упорно гундел тихий голос. — Нам стерли память, чтобы мы не могли о них рассказать. И это, между прочим, добрый знак. Значит, отпустят. Наверное...

— Да на кой ляд мы им нужны?!

— Для опытов, — мрачно хохотнул кто-то в отдалении.

— Ой, ну что вы такое говорите?! — женщина опять заплакала.

— Я думаю, они хотят установить с нами контакт, — настаивал тихий. — Мы — представители человечества и должны вести себя достойно.... — он помолчал, — тогда, может, и обойдется...

— Как это — достойно? — спросил Аркаша.

Его здорово мутило от боли, от выпитого за ночь, но больше — от страха.

— Не знаю, как, — вздохнул тихий. — Как разумные существа.

— Существа-то из нас теперь хреновые, — сказал сосед. — Кого хочешь в клетку посади — так ум за разум зайдет.

— Выпустите нас! Кто-нибудь! — в отчаянии закричала женщина. — Я не могу больше!

— Тихо там! — оборвал ее аркашин сосед. — Бабьих истерик только не хватало! И правда, подумают, что тут мартышки бессмысленные! — он привалился к Аркаше, перекладывая больную ногу поудобнее. — Образованный-то правильно говорит. Показать надо распальцовочку, пусть знают, что мы люди достойные, не шушера какая-нибудь. За нас, если что, и войска впрягутся. Долбанут ракетой, так что от ихней тарелки и каемки не останется! — он заметно оживился от собственных слов. — Слышь, ты, друг! Чего затих? Давай, расскажи, что там с этими, существами-то? Как нам себя разумными заявить?

— Ну, можно изобразить геометрические фигуры, — заговорил тихий голос, — начертить теорему Пифагора...

— Пифагора... — расстроился сосед. — Шутишь, парень! Тут своего-то пифагора не видно, не то, что теорему. Да и чем его чертить? На чем?

— Не знаю. В общем, нужно продемонстрировать, что нам знакомы науки и искусства.

— Искусства? Это ближе. Какие ж могут быть искусства — в темноте?

— Музыка, — сказал Аркаша. В голове его все еще пульсировал ночной хип-хоп.

— Правильно! — подхватили с другой стороны. — Давайте споем »Ой, мороз, мороз«!

— Не годится, — отклонил хромой сосед. — Подумают, что жалуемся, отопление врубят, а тут и так дышать нечем. Надо посолиднее что-нибудь, вдруг они, и правда — пришельцы?...

И тогда Аркаша, обхватив голову исцарапанными, истерзанными руками, похмельным, срывающимся голосом затянул:

— Земля в иллюминаторе... земля в иллюминаторе... земля в иллюминаторе — видна....

Его поддержал всхлипывающий женский голос, потом присоединился еще кто-то:

— А звезды, тем не менее, а звезды, тем не менее. Все ближе, но все также холодны...

— Братцы! Кто-то идет! — сказал вдруг хромой. — Слышите?

Сейчас же все увидели отблески голубоватого света на прутьях клетки. Откуда-то издалека доносился звук тяжелых неторопливых шагов.

— А ну, наддай, славяне! — гаркнул сосед. — Дружно, хором!

И девять окрепших надеждой голосов грянули навстречу приближающимся шагам:

— И снится нам не рокот космодрома! Не эта ледяная синева! А снится нам...


»... При свежевании мелкого зверя шкурка разрезается не по всей длине, а только со внутренней стороны задних ног до копчика, после чего легко снимается целиком, от крюка — вниз, к голове — так называемым «чулком». Снятая шкурка тщательно протирается с внутренней стороны, после чего ее можно сушить. При этом нужно следить, чтобы шкурка не была слишком сильно натянута на распялке, ни в длину, ни в ширину. Тогда она сохранит свои природные размеры и добротную прочность...«

(Л.П. Савватеев. »Наставление московскому охотнику")
…Когда на экране появился Президент, Вера Ивановна и гости, кроме четырнадцатилетнего Владика, встали и взяли наполненные шампанским бокалы. Президента в семье Кузьминых чтили и уважали.

— Владька, встань! Президент же! — Вера Ивановна потеребила подростка за футболку, и тот нехотя поднялся.

Президент молчал.

“Волнуется, наверное”, — подумал Александр Павлович, муж Веры Ивановны, отец семейства и человек труда.

Шурин Александра Павловича Михаил нетерпеливо посматривал на запотевшую бутылку водочки. Владька со скучающим видом смотрел в экран сотового телефона, его старшая сестра Нинка пыталась справиться с чрезвычайно сильной и громкой икотой, из-за неудачных попыток надолго задержать дыхание она стала красной и запыхавшейся.

Президент молчал и, не мигая, смотрел на празднующих с экрана телевизора.

Александр Павлович нервно кашлянул. Михаил почесал небритую щеку. Нинка как-то особенно громко икнула.

Президент молчал. Александр Павлович не выдержал президентского взгляда и отвел глаза.

“Неужели в отставку подаст?” — Испуганно подумала Вера Ивановна. — “Как Ельцин тогда…”. Она даже захотела перекреститься, но в руке был бокал с советским шампанским, и это ее почему-то остановило.

— Ну, чего он тянет-то? — Недовольно промямлил Михаил. Ему хотелось водочки, и молчание Президента его начинало раздражать. — Так ничего не успеем…

— Да заткнись ты! — Нервно прервал шурина Александр Павлович, — Может война началась!

От такого своего неожиданного предположения отцу семейства стало совсем жутко. Он поставил бокал на стол — аккурат между сельдью под шубой и оливье — принялся нервно стряхивать с себя несуществующую пыль, стараясь не смотреть Президенту в глаза.

— Косяк какой-то, — хихикнул Владик. — Запись не ту поставили. Надо же так облажаться. Кому-то будет звездец!

Александр Павлович отвесил сыну подзатыльник.

— Звездец — это не мат! — Возмутился Владик.

Александр Павлович не ответил.

— А где это он? — Спросила Нинка кивнув на экран. Только сейчас все заметили, что Президент стоит не на фоне вечернего Кремля, а в каком-то мрачном помещении.

“В бункере снимали?” — Лихорадочно подумал Александр Павлович. — “Точна война будет. Вот ведь жопа.” Воевать Александр Павлович категорически не хотел, а, кроме того, боялся за сына.

Президент все так же молчал и, казалось, что ничего говорить он уже не намерен, но неожиданно изображение дернулось, потом на секунду исчезло и появилось вновь. Президент заговорил.

— Дорогие россияне! Дорогие соотечественники! Заканчивается 2017 год. Этот год был непростым для вас. Непростое экономическое положение, повышение цен и тарифов, неожиданные финансовые трудности и проблемы, связанные с банковской сферой — все это коснулось почти каждого из вас. Я бы мог сказать, что наступающий 2018 год будет лучше, что он принесет нам экономическое улучшение и потерянную стабильность. Но я не буду обманывать ни вас, ни себя…

— Вот, сука! — Неожиданно возмутился Михаил.

— Дорогие россияне! — Продолжал Президент. — На миру и смерть красна! Это русская народная поговорка ярко и точно характеризует все то, что предстоит вам в ближайшие дни. Я буду краток: 2018 года не будет. После моего обращения на всей территории Российской Федерации, включая Крым, начнется Кормление личинок Непредставимого Пхы. Я не буду вдаваться в подробности, скажу лишь, что бежать бесполезно. И я прошу вас принять смерть достойно, подобно тому, как это делали наши предки: Святые благоверные князья-страстотерпцы Борис и Глеб, Иван Сусанин, семья последнего Императора Николая Второго, Александр Матросов и многие другие…

— Чего это он гонит такое? — Владик посмотрел на отца. Александр Павлович, бледный как смерть, механически теребил себя за запястье. Сына он не слышал.

Президент, тем временем, уже заканчивал свою новогоднюю речь. Как и обещал, он был краток.

— Потратьте эти последние часы и дни на общение с родными и близкими, на изучение нашей родной истории, на занятие зимними видами спорта и на посещение Храмов. И помните: вы отдаете вашу жизнь ради великой Цели, что есть подлинное счастье. С праздником.

После последней фразы Президента, празднующие по некой внутренней многолетней инерции подняли бокалы, но чокаться все же не стали. Ясности не было. Зато был отчетливый страх.

Президент исчез с экрана. Вместо него на черном фоне начали мелькать какие-то непонятные белые знаки.

“Двенадцать”, — отметила Вера Ивановна, глянув на настенные часы. Но вместо ожидаемого боя курантов из телевизора раздался тревожный набатный звон, а за окном раздались первые душераздирающие крики...
Автор: КсЕНИЯ ДАНИЛЬЧЕНКО

ПАУЧИХА
-Димка, Димкаааа, — в утренней деревенской тишине, голос звучал так, словно говорили в рупор.
— Да, проснись же ты, — в интонации говорящего начали появляться раздражительные нотки, и как подтверждение этой нетерпеливости, в открытое окно влетел камешек, который слегка стукнув Димку по носу, скатился на пол.
Четырнадцатилетний Димка Осипов, находясь где-то между сном и явью, сидел, тем временем на кровати и пытался натянуть на себя шорты.
— Да ну тебя, соня городская, сами пойдём, — раздраженно проорал голос,— а вчера, то прям в грудь кулаком себя бил, мол и в шесть утра встать не проблема!
— Они городские все такие, только хвастать умеют, — к говорящему присоединился звонкий голос, по которому было ясно, что его обладательница девочка.
Тут у Димки сон как рукой сняло. Быстро надев шорты он сиганул в открытое окно, на ходу натягивая белую майку, и оказался нос к носу, со своими деревенскими друзьями: Андрюхой Ворониным, Русланом Бертовым, и будущей, первой красавицей деревни Настей Никитиной .
--Майку -то, балбес, задом наперед одел, — засмеялся Андрюха. Димка, насупившись, переодел майку как надо.
— А чего орете то, спозаранку, –исподлобья поглядывая на Настю, — сказал Димка, — орали бы громче, я б вообще нагишом выпрыгнул!
Через секунду раздался хохот ребят, представивших себе, выпрыгивающего из окна голышом Димку.
— А ну вас, — хмуро сказал Димка, — и сам тут же рассмеялся.
В окне показалось лицо Димкиной бабушки — Натальи Петровны:
-Ну и куда собрались спозаранку .. . опять к Паучьей запруде? Я вот вам…, уж сколько говорила, ан нечего там делать, — запричитала бабка Наташа.
— Ой, ба, сколько раз там были, и ничего— Димка расхрабрился, — зато ягода там самая вкусная растет. И вода там самая теплая во всем озере, — ну чего ты опять с этими предрассудками?— Димка нахмурил брови.
Его бабушка была , конечно , самая мировая. И лучше всех бабушек на свете готовила пирожки с капустой. И сколько Димка себя помнил, с тех пор как начал ездить в деревню к бабушке, она никогда не ограничивала его в передвижении по деревне, но, то, что касалось Паучьей запруды всегда было под запретом. Паучьей запруда называлась потому, что там даже зимой водились пауки! Этим феноменом интересовались ученые, к однозначному выводу они так и не пришли. Но факт оставался фактом , здесь всегда жили пауки!
-Ой, Наталья, себя молодой вспомни,— проскрипел, появившийся словно неоткуда голос. Этот голос принадлежал самому старому и почетному жителю деревни деду Семену. Он стоял позади бабки Натальи, и своими черными глазами буравил Димку…
— Пусть идут, — взглянув сначала исподлобья на Димку, а потом на бабушку Наталью просипел дед Семён. Димка терпеть не мог деда Семёна, просто потому что Димке казалось, что от Семёна воняет мертвечиной, и был Семён какой то иссохший, похожий на засушенного паука, но и с этим можно было мириться ( а что еще оставалось делать, это был дед Андрея). Если бы не глаза его, огромные, черные …они казались живыми … словно не принадлежали этому иссохшему телу.
— Все, ба, мы пошли, — Димка взглянул на бабушку, и увидел, что её лицо вдруг помрачнело.
— Ну не расстраивайся, — Димка подмигнул бабушке.
Та ничего не ответила, -лишь махнула рукой, — то ли перекрестила, то ли… отмахнулась.
Когда вся компания дружно направилась к лесу, через который пролегал самый короткий путь к Паучьей запруде, Димка, словно повинуясь какому-то внезапному порыву, оглянулся на дом бабушки, и тут на какую то секунду он увидел, что всю деревню окутала тень, липкая , призрачная и белая, похожая на паутину. Димка тряхнул головой, и через секунду видение исчезло.
— Димка, ну смотри какая красота, — голос Насти словно выдернул его из сна. Димка перевел взгляд на выросшую перед ним тропинку. Тополя образовывали над ней живую арку, аккуратно склонившись друг кругу с двух сторон дорог. Через густую крону деревьев, то там, то здесь ярко вспыхивали солнечные лучи, которые были похожи на лазерные ловушки.
— Да, ну Насть , не до этого ему,— Андрюха внимательно посмотрел на Димку, — сегодня ж такой день…
— Да какой, — Настя взглянула на Андрюху так, словно взгляд её серых, опушенных ресницами взгляд мог убить.
Сегодня был день его рождения… 14 лет… И не только его … Насте, Андрею, и Руслану, в этот день исполнялось 14 лет…
Димка уже хотел что-то сказать в ответ, но тут, из— за поворота, словно указывая путь, блеснул луч солнца… Ребята свернули, и перед их глазами открылся такой пейзаж, которому позавидовал бы любой художник….
Димка, который не раз бывал на запруде, вдруг увидел, что ничем, ранее не привлекательное место, словно преобразилось: вся зелень, находящаяся вдоль запруды вдруг приобрела изумрудно — салатовый цвет, вместо обычного пожухшего вида травы. Блики на воде запруды переливались так, словно вместо воды там перекатывалось живое серебро…
У Димки на мгновение захватило дух, от всей этой вновь для себя открытой красоты… И в ту же секунду, с криком « банзай», мимо Димки пролетел Руслан, и через секунду миллион серебряных брызг окутал всех стоящих на берегу, уж такого Димка не смог терпеть, и следом ринулся к воде…
Через два час все уставшие, но довольные сидели на берегу Паучьей запруды, возле разгоравшегося костра, и ели запеченный на палочках сосиски.
Время шло к вечеру.
— Ну что, ребят, время страшных историй,— глядя на Димку, сказал Андрей.
Его взгляд Димке не понравился. Андрей смотрел на него так, словно хотел разорвать на куски..
-Да какие у нас тут страшные истории, — словно пытаясь сгладить напряжение между ребятами, — промолвил Руслан.
— Да и вообще, пора домой, — подала голос Настя, в отблесках костра она казалась нереально красивой.
Словно не слыша их Андрей начал : — Давным — давно жила в нашей деревне Анна, и умница, и красавица глаза изумрудные , брови черные, и добрая была , и приветливая, но больше всего в её красоте поражала кожа, была её кожа гладкая, шелковая, и белая — белая, как первый выпавший снег..
Голос Насти, продолжая историю, прозвучал для Димки неожиданно и грубо: -но жила на деревне еще одна красавица, вторая она была после Анны, звали её Яна и очень очень завидовала она Анне…
В один из дней, узнала Яна, что парень, который ей нравится, к Анне сватается, и задумала она дело страшное…
Настя замолчала, и тут пронзительно и резко , в угасающем дне, зазвучал голос Руслана:
Наговорила Яна всем бабам деревни, что Анна с их мужьями заигрывает, ведьмой её назвала. Рассверепели бабы деревенские, позвали Анну на эту запруду, Серебряной она звалась. Руслан замолчал, словно погрузился в сон
На какое то время в лесу наступила тишина, словно всё живое прислушивалось к окончанию этой истории.
Димка посмотрел на друзей, они словно засыпали перед костром : — А да, теперь я продолжаю, — проговорил Димка, и замолчал на секунду, не зная с чего начать.. И тут , словно, в него вселился другой голос, Димка продолжил:
— Пришла Анна на запруду, красивая, непорочная, и когда посыпались обвинения в её адрес, молча стояла она, с улыбкой. И уже все бабы поверили, что невиновна она, и хотели отпустить, …но тут пришли их мужья, которых Яна убедила, в том, что их жены против мужей настроены. И мужья поверили ей, и каждый из них принёс с собой ведро кипятка… Все они хотели согрешить с Анной, но никому повода она не давала… — Димка замолчал.
Настя, словно очнувшись от сна, посмотрела на Димку, и продолжила:
— Привязали они Анну к дереву и вылили на неё весь кипяток, и кожа её стала чернеть и сморщиваться, и стали у неё вместо двух глаз.. восемь, вместо двух рук и двух ног восемь лапок и тогда Анна прокляла всех жителей деревни и их потомков. И сказала, что они будут становится пауками в ночной час … никто не сможет уехать с деревни, а если уедет, то должен будет вернуть своего ребенка в день его 14-летия ей ….королеве пауков. Иначе те родители , кто уехал сами станут пауками.. Так и Яна, вышедшая замуж, и уехавшая с деревни отдала всех своих детей …Ей… Анне — Королеве пауков…
После этих слов Димка словно проснулся… Его родители так настаивали на том, чтобы свой день рождения Димка встретил в деревне..
И тут Димка , словно в первый раз увидел блестящие глаза своих друзей, которые смотрели на него в 24 пары немигающих глаз, вспомнил всех жителей деревни с их призрачными, словно сотканными из ниток домами, и закричал. Но его крик прекратился, когда восемь волосатых и крепких лапок, почти нежно обняли его …
Утром к Наталье Петровне постучались, неспавшая всю ночь, она открыла дверь, на пороге стоял дед Семён, опираясь своими волосатыми руками на трость, за его спиной виднелись подростки…
— Спасибо Наталья своим детям скажи…взяла Она их мальчишку, мы год теперь спокойно жить будем, — И повернувшись дед Семён перешагивая с лапки на лапку пошёл к дому, за ним семенили на лапках трое подростков.
Автор: Eldred

Вода. Всюду, насколько хватало взгляда, простиралась вода. Океанская гладь, мерно колыхаясь, покачивала судно. Корабль казался Энди гигантским утюгом, рассекавшим вдоль необъятной переливчатой простыни. Там, на большой земле, у пристани, судно выглядело титаническим, но здесь, в сотнях, а то и тысячах километрах от суши, корабль сильно потерял в своей значимости, скукожился до размеров таракана, деловито семенившего по своим делам вдоль кухонного пола.
Одиночество. Они здесь одни и с тем же успехом могли находиться на луне, тем паче, что поверхность луны изучена людьми лучше, нежели океаническое дно. Одиночество и страх. Настоящий космический ужас, охватывавший сознание, стоило лишь устремиться мыслями туда, в глубину, где царили вечная тьма, всепоглощающий холод и давящая тишина.
— Энди! — он вздрогнул. Голос Крис выдернул его из мрачной пелены размышлений, окутывавшей его всякий раз, когда ему приходилось отправляться в плавание. — Надеюсь, не помешала. — девушка поправила золотистую прядь волос и поежилась. — И не холодно тебе вот так каждое утро на корме торчать.
— Успел привыкнуть. — Энди заставил себя выдавить некое подобие вымученной улыбки. На душе вовсю скребли полчища кошек, но Крис, с ее мнительностью, об этом знать было вовсе необязательно. — Нет ничего лучше, чем встречать рассвет на палубе. А ты чего так рано?
— Внизу какой-то переполох. Все носятся туда-сюда, нервные какие-то, никто ничего объяснить толком не может. Какой уж там сон. — Крис и вправду выглядела заспанной, будто ее только-только выдернули из уютной постели.
— Правда? Что ж, может, стоит поинтересоваться у Осборна.
— Ага, это если он найдет для нас минутку.
На капитанском мостике действительно царил хаос. Матросы, то и дело натыкаясь друг на друга, сбивая друг друга с ног, что-то оживленно обсуждали — одни с каким-то истеричным ажиотажем, другие — с неподдельной тревогой. Капитан Осборн неколебимой скалой высился посреди своих подчиненных и коротко, четко цедил приказы. Энди не мог припомнить, чтобы капитан когда-либо выглядел столь напряженным — вены на бычьей шее вздулись, кожа лица побагровела, но голос Осборна был зычным и спокойным, как и всегда — лишь глаза стали какими-то стеклянными что ли, сосредоточенными.
— Капитан! — Осборн кинул короткий взгляд на Энди с Крис и тут же отвернулся, спеша отдать очередные указания, всем своим видом дав понять, что ему нет дела до журналистов в такой суматохе.
— Капитан Осборн! — на этот раз Энди приблизился почти вплотную. — Что, черт возьми, происходит?
— Не сейчас, Форестер. — капитан нетерпеливо отмахнулся. — Не видишь, у нас ЧП?
— Это мы и сами как-то догадались, не поверите. — голос Энди прозвучал несколько язвительнее, чем ему хотелось бы. — Но, может, удосужитесь просветить?
— Не слишком приятно оставаться в неведении, когда вокруг такой цирк. — Крис подоспела на выручку и уже буровила Осборна взглядом своих голубых, словно морская вода, глаз.
— Ладно-ладно, вы же не отстанете, все время забываю, что у вас, журналистов, хватка похлеще бульдожьей. — капитан сделал глубокий вдох, тыльной стороной ладони отер проступившие бисеринки пота на лбу и продолжил. Быстро, по делу, буквально чеканя каждое слово:
— Ровно час назад радары засекли неустановленный объект, приближавшийся к судну. Размеры объекта поначалу натолкнули нас на мысль о том, что мы имеем дело с подводной лодкой, но очень скоро эта версия отсеялась. Во-первых, маршрут был давно согласован, нас никто не уведомлял о каких-либо учениях, проводимых в этих широтах. Кроме того, скорость объекта явно превышала максимальную скорость любого известного нам подводного судна… Митчем, ты чего зеваешь, за радаром мне следить что ли?! Черт бы вас побрал. — Последние пару фраз Осборн уже проорал, заставив Энди с Крис буквально подскочить от неожиданности. — Чем ближе к нам подбирался объект, тем понятнее становилось, что перед нами некое животное. Хаотичная траектория движения, постоянно изменяющееся направление. Но его размеры, Господи. — капитан на секунду замолк, чтобы перевести дыхание и рявкнуть еще несколько приказов растерянным подчиненным. — Никогда ничего подобного не встречал.
— Так, может, что-то не то с радарами, перспектива и все такое. — Крис осмелилась вставить робкий комментарий. Осборн только криво ухмыльнулся, даже не удостоив ее ответом.
— Что с этим «объектом» сейчас? Вы сказали — час назад. Так, выходит, мы благополучно разминулись? — Энди спрашивал, так же оставив ремарку Крис без разъяснений. Да и какие там комментарии — современные радары весьма и весьма высокоточные, а на том расстоянии, о котором говорил капитан, шанс ошибки не то, чтобы минимален — он просто стремится к нулю.
— Эдвардс, воды! — Осборн сделал два глубоких, жадных глотка из протянутой фляги и продолжил. — Нет, не разминулись. В какой-то момент объект просто… — капитан запнулся, словно пытаясь подобрать слова. — Он просто исчез с радаров, испарился.
— Значит, все же неполадки! — Крис хотелось прозвучать победно, но дрожащие нотки в голосе с потрохами выдавали ее беспокойство.
— Объект исчез, чтобы буквально через минуту оказаться позади нас, держась примерно на том же расстоянии, что и до этого, но не отставая, продолжая свои хаотичные маневры. В течение последнего получаса он исчезал с радаров неоднократно, но всякий раз внезапно появлялся то с одного боку, то с другого, то вновь впереди. Будто… как будто… словно он…
— Телепортировался. — закончил за Осборна Энди.
— Мне чуждо это слово, мистер Форестер, на флоте не привыкли верить в научную фантастику.
— И, тем не менее, иначе описать происходящее Вы неспособны.
— Я этого не говорил, Форестер.
— А и не надо было, капитан.
Осборн замолчал. Крис сильно побледнела, да и сам Энди так плотно сцепил кулаки, что ногти буквально врезались в кожу ладоней.
— Капитан, оно вновь появилось. — Митчем не отводил взгляда от радара. На капитанском мостике воцарилась тишина — будто с пульта выключили звук. Окружающие резко умолкли. Только щелканье тумблеров да сигналы радара напоминали о том, что судно все еще функционировало. Быстрая, тяжелая поступь Осборна гулом отдавалась в ушах все то время, что капитану понадобилось, чтобы оказаться рядом с Митчемом.
— Где оно? — голос Осборна звучал хрипло, во рту у него пересохло, а глаза превратились в узкие щелки и тут же резко распахнулись, когда он все осознал. Митчему необязательно было уже отвечать, но его следующая фраза на мгновение заставила сердца окружающих перестать биться. — Оно прямо под нами, сэр…
Митчем хотел было добавить что-то еще, но его слова перекрыл низкий, дрожащий гул, с каждой секундой все нараставший. Звук оглушал, вибрировал в барабанных перепонках, проникал в самый мозг, угрожал разорвать черепную коробку. Люди на капитанском мостике, не успев даже понять, что происходит, падали на колени, хватались за голову, катались по полу, зажимали уши, но все тщетно — гул исходил не снаружи, не из океанских глубин — он будто бы возникал в самом сознании, лишал рассудка, не позволял убежать или скрыться, настигал свои жертвы всюду, нещадно давил и заставлял молить о пощаде…
Энди не помнил, как упал на колени, не помнил, как прижал к себе упавшую в обморок Крис и как с ней на руках попытался отползти подальше от скопища обезумевших матросов и членов команды. Капитан Осборн медленно оседал вдоль стены, прижимая руки к ушам так, словно хотел своими огромными, медвежьих размеров, ладонями, раздавить собственный череп.
Митчем откуда-то вынул заточенный карандаш и теперь упоенно, с улыбкой безумца на лице, ковырял им в левом ухе. Энди не мог оторвать от него взгляда и тупо смотрел на ручейки крови, заливавшие белоснежную рубашку и руки матроса. Закончив с левым ухом, Митчем немедля принялся за правое.
Крис повезло — потеряв сознание в самом начале, она не застала всю ту вакханалию, что творилась вокруг. Вынести звуковой удар на ногах не сумел никто. Судя по всему, члены экипажа отчаянно кричали, но гул поглотил все остальные звуки, так что люди просто разевали рты в беззвучных воплях, создавая иллюзию пантомимы, режиссированной умалишенным. В их глазах читался страх, но не тот, что привыкли испытывать перед вещами обычными, вроде боязни пауков или высоты. Нет, это был первобытный ужас, веявший космическим холодом, пробуждавший первобытные инстинкты — память предков, отлично понимавших, отчего следует сторониться темноты.
Все закончилось так же неожиданно, как началось. Секунду назад гул достиг своего апогея, зависнув на одной невыносимой, причинявшей страдания, частоте и вот он уже оборвался, будто нажали на кнопку выключателя. Помещение тут же погрузилось во тьму.
Только сейчас Энди понял, что за стеклами капитанского мостика, отделявшими их от внешнего мира, царил беспроглядный мрак, хотя еще минуту назад небо было окрашено в ярко-багровые тона восходившим на западе солнцем.
Красный свет аварийных ламп не заставил себя долго ждать. Тускло-мигавшие лучи искусственного освещения выхватывали из полумрака вызывавшие отторжение последствия охватившего корабль сумасшествия.
То тут, то там доносились слабые стоны. Кто-то тихо просил о помощи, кто-то приглушенно рыдал, а кто-то негромко молился всем известным богам, призывая их смилостивиться и послать скорую смерть, как избавление от мук.
Странно, но Энди, все еще прижимавший к себе Крис, больше не чувствовал боли. Будто и не было гула, пытавшегося проникнуть в его разум; холодными, липкими щупальцами ощупывавшего его самое нутро, вскрывавшего его сознание, штурмовавшего каждую клетку, составлявшую его сущность.
Где-то рядом попытался подняться на ноги капитан Осборн. Медленно, пошатываясь, ему наконец удалось обрести неустойчивое равновесие. На негнущихся ногах он подковылял к Митчему, лежавшему в лужи собственной крови, и склонился над ним.
— Отче наш, сущий на небесах! — о гуле напоминал лишь звон в ушах, так что Энди не сразу расслышал слова капитана. — Да святится имя Твое; да придет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе… — Осборн повернул голову в сторону Форестера и журналист едва сдержал подступивший к горлу сдавленный крик — из глаз капитана катились слезы, но не прозрачные, наполненные соленым привкусом, а багровые, как у стигматов. Тягучая кровь капала на пол, но самым страшным было даже не это — глаза Осборна были напрочь лишены зрачков. То есть совсем. Непохоже было, чтобы они закатились — их словно выжгли, будто и не было их никогда. — …хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим… — его голос звучал как-то издевательски. Капитан смотрел прямо на Энди, заглядывал тому в глаза и тот факт, что у самого Осборна белки глаз были девственно чистыми, цвета свежего молока, капитана нисколько не смущал. — …и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого… — Форестер заставил себя отвернуться и посмотреть по сторонам. Он не сразу понял, что стоны и рыдания прекратились. Кроме Осборна, никто из окружающих больше не проронил ни звука. — …Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. — капитан выпрямился, но Энди было уже не до него.
— Аминь! — подхватили все хором. Все, кроме Энди. Он лишь крепче прижал к себе Крис, будто пытаясь ее защитить.
Они все были на ногах. Даже Митчем, поскальзываясь на собственной крови, кое-как поднялся и теперь, как и все остальные, уставился на Форестера невидящим взором лишенных зрачков глаз.
— Аминь! — снова повторили моряки.
— Аминь! — прохрипел капитан Осборн и его губы растянулись в неестественно широкой, какой-то мерзостной ухмылке. Вкупе с белесыми глазами, дьявольски поблескивавшими в свете аварийных ламп, лицо капитана заставило Энди ощутить, как липкий, парализующий страх сковывал все его тело, заставлял конечности неметь, а сердце безвольно трепыхаться. Крис так и не пришла в себя, за что Форестер ей был безумно благодарен — открой она глаза и уставься на него белесым взглядом без зрачков, он бы уж точно лишился остатков разума, заставлявших хоть как-то цепляться за ускользавшую реальность. Сознание молило Энди забыться, просто отдаться сладостному забвению, просочиться в благословенное небытие, дабы сохранить отказывавшийся как-либо интерпретировать происходившее рассудок. Но Форестер упорно сопротивлялся. Не ради себя, а, чтобы уберечь Крис.
Готовясь к худшему, Энди лихорадочно пытался свободной рукой нащупать складной перочинный нож в нагрудном кармане рубашки. Дрожавшие пальцы никак не желали повиноваться, и он был не в состоянии отвести взгляд от толпы живых мертвецов, многие из которых еще пару минут назад были его приятелями.
Моряки не пытались приблизиться. Они лишь молча стояли, ничего не предпринимая. Лишь Осборн все так же не переставал ухмыляться, будто забавляясь беспомощностью журналиста. Кровь все так же тонкими струйками вытекала из его лишенных зрачков глаз. Вся эта сцена вместе с предшествовавшей ей молитвой напомнила Форестеру театральное представление, разыгранное для единственного зрителя — для него самого. Будто невидимый кукловод тянул за ниточки, заставляя тела моряков повиноваться; словно опытный чревовещатель завладел капитаном и тот лишь беззвучно распахивал рот, тогда как сам вентролог, умело копируя голос Осборна, издевательски цитировал одну из главных молитв Священного Писания.
Энди уже не сомневался, что все на капитанском мостике, кроме него и Крис, которая все так же глубоко дышала, не приходя в сознание, были мертвы. Вдруг, словно по команде, капитан, а за ним и остальные члены экипажа развернулись в сторону выхода. Двигаясь резко, изломанно, и впрямь как тряпичные куклы, будто повинуясь какому-то зову, мертвецы нестройными рядами отправились на палубу.
Форестер боялся пошевелиться, страшился привлекать к себе внимание. Лишь спустя несколько минут после того, как Осборн вместе со своей бездыханной свитой покинули капитанский мостик, Энди осмелился кое-как приподняться и осторожно прислонить Крис к стене.
Проковыляв к радарам, журналист без удивления обнаружил, что на них пусто. Будто и не было никакого объекта. Словно он не материализовывался из ниоткуда прямо под судном. Остальные приборы мигали и потрескивали, но Форестеру это уже ни о чем не говорило.
Снаружи было все так же темно, не видно ни зги. Энди претила сама мысль о том, чтобы покинуть капитанский мостик, по стопам отряда мертвецов, совсем недавно покинувших помещение. И все-таки, надо было выбираться, надо было искать уцелевших, звать на помощь. Но прежде всего — привести в чувства Крис.
Журналист обернулся и, окинув взглядом стену, у которой оставил Крис, остолбенел. Там было пусто — Крис пропала. Жуткие мысли вереницей пронеслись у Форестера в голове. Неужели гул завладел и Крис, лишил ее разума, заставил последовать за капитаном вниз, на палубу?
Энди резко одернул себя — не время для паники. Возможно, все намного проще — быть может, Крис просто пришла в себя, оказалась дезориентированной, не заметила его и отправилась вниз сама. Но тогда следовало спешить, пока она не настигла Осборна и остальных моряков, чьи безжизненные глаза не предвещали для нее ничего хорошего.
Журналист не стал медлить и, собрав остатки решимости в кулак, бросился к лестнице. Быстро спустившись, Форестер замер. Каждый темный угол, каждая щель, каждая тень, куда не проникали лучи аварийного освещения, вызывали липкий, перехватывавший дыхание, страх. Вот там, в зиявшем темнотой проеме, наверняка затаился Осборн, буровивший Энди белками без глазниц.
Переборов приступ ужаса, журналист заставил себя проследовать дальше, опасливо косясь по сторонам, стараясь не задерживаться и держа наготове перочинный нож, ходуном ходивший в дрожавшей руке.
Выход на палубу — люк был распахнут настежь, из-за него веяло солоноватым воздухом океана, но снаружи не доносилось ни звука. Еще один шаг, и он оказался на открытом пространстве, совсем один, лишь с ножичком, вряд ли являвшимся грозным оружием против тех тварей, в которые обернулись капитан и большинство членов экипажа.
Глаза успели привыкнуть к мраку, в нос ударил непривычно сильный запах рыбы. Пространство вокруг застилала пелена белесого тумана, клубами растекавшегося по всей палубе. Поначалу плотная стена тумана не дала Форестеру что-либо разглядеть. Сделав несколько осторожных шагов, Энди вдруг почувствовал, как ботинок с хрустом раздавил что-то. Нечто мягкое, тут же налипшее к подошве, издававшее скверный, приторный запах и податливое, будто… плоть.
Туман под ногами на мгновение рассеялся, и журналист едва подавил рвотные позывы. Вся палуба, то тут, то там была усеяна трупиками крыс. Крупные и не очень, взрослые и детеныши, все они лежали без движения, скрученные, изломанные, застывшие в нелепых позах, словно секунду назад корчась в предсмертной агонии. Столько крыс разом — судя по всему, все обитатели трюма — не одна дюжина и все, как один, окоченевшие.
Стараясь не наступать на мохнатые тельца, журналист продолжил двигаться вперед, прикрывая лицо рукавом, чтобы не ощущать смрада гниющей рыбы, доносившегося из-за бортов судна и запаха крысиных трупиков, заставлявшего давиться собственной рвотой.
Туман впереди оставался все таким же плотным и Форестер едва мог разглядеть, что происходило на расстоянии вытянутой руки. Однако уже через мгновение в пелене белесой дымки образовался просвет и Энди оцепенел, мигом забыв про дохлых крыс.
Они все собрались у левого борта, подойдя вплотную к самым перилам, застыв, как вкопанные. Никто из них не шевелился, никто не издавал ни звука. Они смотрели на океан, на все так же размерено колыхавшуюся воду. Темнота и туман не помешали журналисту понять, что все, как один, глядели в одну точку — куда-то прямо за борт, совсем неподалеку от корабля.
Их полку прибыло — Форестер заметил поваров, так и не успевших снять колпаки — гул, видимо, застал их врасплох, когда они готовили завтрак команде. Здесь же были и остатки экипажа вкупе с другими пассажирами. Мистер Уортхолл с супругой стояли рядом, ее голова безжизненно свисала набок под неестественным углом и Энди отстраненно подумал, что она, должно быть, сломала шею, упав, наверное, со ступенек, когда их накрыло звуковой волной. Полковник Симонс — старик был, как всегда, при мундире — скорее всего, прогуливался вдоль палубы — они не раз с ним сталкивались на рассвете и перекидывались парой ничего не значивших фраз. Мисс Уотсон с повисшим на руке поводком, но шпица Трюфеля нигде не было заметно, и журналист нервно сглотнул, представив, что несчастный песик лежит где-то на палубе, бездыханный и окруженный трупиками крыс.
Пробежавшись взглядом по толпе мертвецов, Энди убедился, что Крис среди них не было. Это давало надежду на то, что она каким-то образом вернулась в каюту или санчасть, где отлеживалась или приходила в себя после полученного шока.
Размышления Форестера призвал оглушительный скрежет по металлу. Понадобилось мгновение, чтобы понять, что он доносился с левого борта. Скрежетала и лязгала обшивка судна, раздираемая непонятной циклопической силой, вскрываемая, словно консервная банка. Лязг болезненно отдавался в и без того настрадавшихся ушах, но на сгрудившихся у перил мертвецов он подействовал совершенно иным образом.
Стоявший ближе всего к Энди капитан Осборн тут же оживился, одним поразительно ловким движением забрался на перила и, ни секунду не колеблясь, кинулся за борт. Журналист не успел даже вскрикнуть, как примеру капитана последовали остальные собравшиеся. По одиночке и небольшими группками, десятки людей быстро и, не издавая ни звука, скрывались в океанской пучине. Это длилось недолго и продолжалось до тех пор, пока на палубе, кроме Форестера, не осталось никого. Совсем. Стоило последнему мертвецу шагнуть за борт, как скрежет тут же прекратился и Энди заставил себя отнять руки от ушей — все это время он пытался защититься от дьявольского лязга, в ужасе ожидая парализующего гула, вернувшегося завладеть его трепетавшей душой.
Туман, еще минуту назад окутывавший палубу, бесследно рассеялся. Более того, небо над головой журналиста стремительно светлело, приобретало золотистый оттенок.
На негнущихся ногах Форестер, то и дело спотыкаясь, проковылял к перилам. О том, что произошло, напоминали лишь трупики крыс да вонь рыбы, все так же доносившаяся из-за бортов.
Потребовались титанические усилия, чтобы заставить себя перегнуться за борт и, вцепившись побледневшими руками в перила, всмотреться в океаническую гладь. Туда, где по идее, должны были дрейфовать десятки окоченевших трупов.
В воде никого не было. Никого и ничего, кроме сотен рыб. Все они дрейфовали брюхом кверху, серебристым ковром застилали поверхность воды вокруг корабля. Ни одного человека — ни капитана, ни членов экипажа, ни поваров или пассажиров журналист не увидел. Будто они тут же пошли ко дну. Все разом. Словно погрузились и больше не вынырнули. Или их утянуло. Все то же нечто, что лишило их рассудка, все то же нечто, что глумилось над самим Энди, издевательски декламируя Библию устами погибшего капитана. Нечто, заставившее всех на судне ступить в объятия бездны.
Форестер недолго вглядывался в спокойные воды. Стоило лишь мельком глянуть чуть влево и его ноги подкосились. Журналист медленно осел вдоль перил и, подтянув колени к подбородку, застыл так в позе эмбриона.
Верхнюю часть обшивки корабля, растянувшись на несколько добрых десятков футов, покрывали три огромные, широченные борозды. Глубина разрезов поражала — обшивку буквально вскрыли насквозь, будто гигантским шилом прошлись. Вот только форма борозд и то, как они были расположены уж больно напоминало нечто, заставившее Энди задрожать, тихо всхлипывать и медленно раскачиваться всем телом, обняв колени и прижав руки к лицу.
В неимоверных размеров бороздах, протянувшихся вдоль корпуса судна с водоизмещением в десятки тысяч тонн, несложно было угадать следы от колоссальных когтей…

***

— А что насчет мисс… Зингер. Так, кажется — Кристина Зингер?
— Да, Крис. — Энди закурил очередную сигарету. Восьмую? Девятую? Он потерял счет. За два с лишним часа, проведенных в комнате для допросов, он успел влить в себя не одну чашку кофе, а потребность в никотине заставляла одну за другой доставать сигареты из мятой пачки, лежавшей на столе перед ним. Форестер не курил. До недавнего времени.
— Вы сказали, что не нашли ее. — детектив уже смирился с клубами сигаретного дыма, плотно окутавшими комнату и даже перестал покашливать, но все так же машинально отмахивался, всячески пытаясь не пасть жертвой пассивного курения.
— Не нашел. — протянул Энди, не глядя допрашивавшему в глаза.
— И куда, по-вашему, она могла деться? Что с ней сталось?
Очень медленно Форестер поднял голову и устремил на детектива абсолютно опустошенный взгляд раскрасневшихся глаз.
— Я. Не знаю. — Энди говорил так, словно каждое слово давалось ему с трудом.
— Хм. — детектив скептично пожевал губами и что-то записал в свой потрепанный блокнот. — Что ж, мистер Форестер, Ваши показания я запротоколировал. Конечно, остаются кое-какие белые пятна. К примеру, история о неизвестном газе, проникнувшем в вентиляцию, вызывает множество вопросов. Кроме того, мне все еще не до конца понятно, отчего Вы сами не подверглись его воздействию. Что насчет крыс? Результаты вскрытия не упоминают каких бы то ни было токсинов. Ну и как быть с отметинами на корпусе судна? Как Вы их объясните?
— Детектив, Вы — далеко не первый, кто меня допрашивает. Думаете, мне неизвестны Ваши сомнения? Думаете, Ваши вопросы застанут меня врасплох? Посмотрите на меня, детектив. — Энди наклонил голову, позволив сидевшему напротив рассмотреть копну абсолютно седых, пепельного цвета, волос. — Мне двадцать семь, детектив.
— Хм…
— В официальной версии, которую предоставят прессе будет значится газ. Будет значится массовое помешательство. Суицид. Какой-то бред о моей толерантности к газу, еще какая-то чушь. Детектив, вы правда думаете, что эти борозды покажут общественности? Не смешите журналиста со стажем.
— И, тем не менее…
— Тем не менее, Вы еще, видимо, не получали инструкций от начальства. — Энди говорил спокойно и размеренно. Он сделал очередную глубокую затяжку и одним движением стряхнул пепел в жестяную банку. — Меня, конечно, радует Ваше рвение, Ваш скептицизм, но, поверьте, лучше бы Вам придерживаться официальной версии.
В нагрудном кармане пиджака детектива зазвонил телефон, заставив того слегка вздрогнуть. Достав мобильный и, глянув на дисплей, он нахмурился и, стараясь не смотреть на Энди, быстро бросил:
— Прошу меня извинить. — на ходу отвечая на звонок, детектив покинул комнату. Последним, что услышал Форестер до того, как детектив закрыл за собой дверь, было — Да, сэр, внимательно слушаю Вас.
Энди докурил сигарету и невидящим взглядом уставился на окурок, оставшийся дотлевать в банке.
— Хм, мистер Форестер. — вернувшийся детектив был явно смущен и подавлен. — Полагаю, мы с Вами закончили.
Энди криво усмехнулся, покачал головой и снял со спинки стула пиджак.
— Неизвестный газ, детектив, неизвестный газ.
Форестер уже взялся за ручку двери, когда детектив, не выдержав, окликнул его:
— И все же, что произошло с мисс Зингер?

***

Энди не знал, сколько времени прошло. Судя по тому, что солнечный диск уже вовсю клонился к закату, величественно погружаясь в океан где-то на горизонте, он просидел, прислонившись к перилам, не слишком-то и долго. Разум отказывался переваривать произошедшее, сознание угасало — Форестер ощущал, как его медленно, но верно окутывает пеленой забвения.
Громкий всплеск неподалеку от корабля заставил журналиста буквально подскочить. Секунда и он уже был на ногах, оглядываясь по сторонам, пытаясь отыскать источник громкого звука.
Долго искать не пришлось. В какой-то сотне футов от судна он увидел ее. Крис. Живая и невредимая. Даже отсюда были ясно видны ее голубые глаза, хитро поблескивавшие в лучах заходившего солнца.
Энди пошатнулся и вновь схватился за перила, чтобы сохранить равновесие. Крис стояла… на поверхности воды. Так, будто ее ноги касались земли. Стояла и молча смотрела на Форестера. Нет, ее лицо не искажала злобная гримаса — скорее, любопытство, живой интерес. С ее одежды стекала вода, волосы промокли насквозь, но в целом это была все та же Крис, с которой он не раз и не два отправлялся в плавание ради очередного репортажа.
Она не проронила ни слова, а горло Энди, будто сдавили клещами — он не способен был выдавить и звука.
Мгновение спустя, вода под ногами Крис забурлила, пошла пузырями, словно кипя. Форестер молча наблюдал, не в состоянии оторвать глаз. Медленно и величественно ворочаясь, над поверхностью океана стала вздыматься циклопическая масса цвета насквозь проржавевшего металла. Она устремилась ввысь, заставив воду вокруг буквально бурлить бесконечными потоками и настоящими водопадами, ниспадавшими с огромной высоты. Совсем скоро, буквально через несколько секунд, титаническая глыба возвышалась уже на сотни футов над кораблем, а Энди, парализованный воистину космическим ужасом, понимал, что на него пустыми глазницами, каждая из которых по размерам превышала все судно, смотрел исполинский человеческий череп, покоившийся на необхватной шее, больше напоминавшей совершенно необъятное змеиное тело. Где-то там, наверху, все так же спокойно стояла Крис, нисколько не потревоженная движением ожившего колосса.
Энди тяжело рухнул на колени. Его рот раскрылся в беззвучном крике, все тело сотрясала дрожь, а сердце колотилось так, что, казалось, будто оно вот-вот выскочит из груди.
Левиафан находился на поверхности недолго — какие-то жалкие мгновения, но за это время Форестер успел познать страх, доселе неведомый существу человеческому. Террор вселенских масштабов, сводящий с ума, проникавший в самое подсознание и заставлявший все нутро переворачиваться в ожидании даже не смерти, но чего-то намного более кошмарного.
Тварь стала медленно погружаться обратно, в пучину той бездны, которая ее отрыгнула десятки миллиардов, а может, триллионов тысячелетий назад. Крис уходила под воду вместе с чудовищем, все так же молча расположившись на самой макушке лысого, испещренного бесчисленными трещинами, черепа.
Последним, что увидел Энди перед тем, как окончательно потерять сознание от ужаса, было чешуйчатое змеиное тело все того же ржавого оттенка, бесконечно долго завивавшееся кольцами над поверхностью воды, создавшее настоящую воронку — водоворот, грозивший притянуть к себе корабль и утащить его на дно вместе с онемевшим и неспособным пошевелиться журналистом.
Золотистые лучи солнца то и дело отблескивали на чешуйках монстра, все глубже погружавшегося в пучины Бермудского Треугольника…
2
1