Предложение: редактирование историй

Тёмная комната

В тёмную комнату попадают истории, присланные читателями сайта.
Если история хорошая, она будет отредактирована и перемещена в основную ленту.
В противном случае история будет удалена.
2
1
Первоисточник: https

Автор: Vampire behind the door

Иногда нам хочется приоткрыть завесу тайны, понять, что же стоит за какими-то вещами и явлениями. Не всякий может похвастаться знанием, кто и зачем стучит ночью в пустой квартире или почему в здании, откуда все ушли, зажёгся свет в одном окне за два часа до утра. А кто знает, уже не всегда может рассказать. Вступление получилось слишком пафосно — банальным, ну да ближе к делу.
Моя работа заканчивается в 19 часов, летом ещё светло, зимой уже темно. С работы домой я обычно езжу на автобусе одного и того же маршрута, проходящего от моей остановки сначала по центральной части города со старыми зданиями, университетом и торговыми центрами, затем мимо бывших заводов, занятых теперь строительными магазинами и складами, а потом по всё молодеющим спальным районам — от советских с тёплыми ламповыми хрущёвками до более современных, застроенных серыми кирпичными девятиэтажками, за которыми уже начинаются высотки в поле с претензией на “современный динамичный стиль”. Впрочем, до последних автобус пока ещё не ходит.
День за днём в окне автобуса те же здания, те же деревья, почти те же самые люди. От работы до дома — девять треков в плейере. Они скрашивают дорогу, если уже темно (а фонарями вдали от центра город не сказать чтобы избалован), особенно зимой, когда как раз и произошла эта история.
Проехав чуть больше половины пути, автобус делает остановку около дворца культуры одного из микрорайонов. С одной стороны дороги — сквер с этим самым дк, с другой — остановка, полоса тополей и за ними выстроившиеся в линию хрущёвки. Народа на этой остановке вечером выходит порядочно, так что автобус стоит минуты 2-3, и я, в любом случае уже сев на место у окошка, рассеянно смотрю в освещённые окна домов.
Одно окно на втором этаже привлекало мой взгляд чаще других. Каждый день примерно в одно и то же время там горел только приглушённый свет монитора, а за ним сидел, подперев подбородок левой рукой, мужчина средних лет, немного уставшего вида (видимо, недавно пришедший работы), лицом к окну. Он стал частью дороги домой — остановка около университета, торговый центр, рынок, несколько остановок в промзоне, потом начинаются спальные районы — около первых хрущёвок выходит половина автобуса, затем дворец культуры — человек за монитором в тёмной комнате на втором этаже в доме сразу за остановкой — выходит половина оставшегося народа, затем снова промзона, затем гаражи и СТО, строительные и дачные рынки, а там уже и конечная. И завтра, и послезавтра всё то же.
…Автобус остановился у остановки “ДК ...” (как его? Энергетик? Металлург? Алмаз?), открыл двери, по ногам побежал холодок, в открытую дверь влетела пара снежинок, народ потянулся к выходу. Мой взгляд привычно упал на освещённое голубоватым светом монитора окно на втором этаже. А в этот раз человек в комнате не один, кто-то вошёл к нему. Интересно. В отличие от сидящего за компом, вошедший был освещён слабо, лицо его было едва видно, из-за чего создавалось впечатление, что на лице у него вместо глаз — тёмные провалы. Он начал приближаться к сидящему, двигаясь очень плавно, словно долго тренировался держать при движении корпус и руки неподвижно. Может, танцами увлекался. При этом, видимо, ещё и двигаться умел тихо, потому что от него до сидящего за компом оставалось около метра, но тот словно его не замечал. Или был слишком занят. “Ну же, к тебе пришли, а ты в комп уткнулся”, — подумалось мне. При этом никак не удавалось разглядеть склонённого к сидящему лица, хотя подошедший стал ближе к источнику света.
Моё внимание привлекла также одежда этого нового человека: какой-то странный принт на футболке, а на шее то ли шарф, то ли спадающие на шею дреды. Так, переместился ещё ближе, а сидящий по прежнему смотрит в монитор… Напрягая зрение, пытаюсь рассмотреть лицо подошедшего, и тут он резко поднимает голову и смотрит в мою сторону. Света было теперь достаточно, но и теперь он не мог осветить те тёмные провалы, которые действительно были на месте его глаз. И пропали все иллюзии по поводу оборванного куска верёвки на шее стоящего и лохмотьев на нём.
Думаю, читатель, тебе знакомо это чувство, когда словно пригвождает на месте молнией, и по всему телу разливается холодок. Я рефлекторно отвела взгляд от окна, но через пару мгновений снова посмотрела туда. Монитор опять освещал только одного человека, сидящего перед ним, как и многие вечера перед этим.
Автобус, набирая скорость, отъезжал от остановки. Тусклые лампочки еле освещали пустой салон. Это что же, все, кроме меня, вышли на “ДК"? Стало как-то зябко и неуютно, пейзаж только усиливал это ощущение: холодный синевато-белый свет фонарей падал на искрящийся снег в промзоне за окном. Захотелось быстрее оказаться дома. Нет, вышли не все, на одном из задних сидений, уронив голову на грудь, дремал парень с общей тетрадкой в руках, свёрнутой в трубочку. До конечной автобус ехал без остановок.
Основная мысль в тот вечер была о том, что меньше всего на свете мне хотелось снова увидеть это лицо. Было решено ездить автобусом другого маршрута. Утром следующего дня пришла мысль просто сидеть на другой стороне автобуса. Потом — сидеть там же, где и обычно, но просто завесить окно шторкой. А потом — оставить небольшой кусочек окна незавешенным. Таким образом, любопытство — хотя бы посмотреть, будет ли тот, привычный, человек снова сидеть за компом в привычное время — взяло своё. В конце концов, посмотреть можно краем глаза — светится ли окно, и сколько в комнате фигур.
На следующий день, точнее, вечер после того случая, окно пятиэтажки около дк встретило меня темнотой. После были выходные. В понедельник — снова темнота. Во вторник — окно светилось, мужчина по-прежнему подпирал голову рукой, никого рядом не было. Среда — то же самое. Четверг, пятница. Жизнь снова шла как обычно. Пожалуй, я могу сказать, что со временем мне даже захотелось увидеть ещё раз ту фигуру в окне (да поближе) — то ли чтобы убедиться, что мне не привиделось, то ли чтобы знать, что в мире есть что-то загадочное, непонятное, странное, что заставляет фактом своего существования всколыхнуться мысли и чувства. Хотелось бы мне знать, кто или что это? Не убила бы разгадка ореол таинственности, приобретя, если это возможно, логическое объяснение? Или не лишила бы покоя, будь это объяснение слишком пугающим для человеческого разума?
Как бы то ни было, каждый вечер в окне пятиэтажки по-прежнему монитор освещает усталое лицо человека, одиноко сидящего в комнате. И никаких безмолвных посетителей с провалами вместо глаз не возникает за моей спиной по вечерам, как ты, читатель, мог бы предположить после прочтения. Впрочем, я не имею привычки оглядываться.
Автор: Екатерина Коныгина

У бабы Зины жил кот-некромант. Его привычным развлечением было оживить мышиный трупик и поиграть с ним, как обычно коты играют с пойманными мышами. Когда же несчастная мышь умирала снова, кот прикапывал замученного грызуна в палисаднике — до следующего воскрешения. Каковое, обыкновенно, случалось уже на следующий день.

Кота любили все — за редким исключением — поскольку он отличался добрым характером, был красив и фотогеничен. При этом я полагала, что единственная знаю его тайну. Но однажды выяснилось, что это не так.

Как-то утром я глянула в окно и увидела в палисаднике деда Кислю. Кисля (ударение на последнюю букву) был алкоголиком, достаточно безобидным. Но всё же он принадлежал к тем немногим обитателям нашего дома, которые не любили кота бабы Зины. Кот, не будь дурак, отвечал деду тем же. В результате между котом и алкоголиком шла вялотекущая война — не то, чтобы очень всерьёз, но и полностью шутливым назвать их противостояние было нельзя. Так, однажды алкоголику удалось вылить на кота целое ведро воды. Однако радовался он недолго. Уже на следующий день кот забрался к нему в квартиру через форточку (дед жил на первом этаже), сожрал забытую на плите курицу и распустил на живописные лохмотья все занавески. Ну и так далее, и тому подобное.

И вот теперь дед Кисля ковырялся в палисаднике. Когда я вышла на балкон, он уже выкопал столовой ложкой любимую дохлую мышь кота и рассматривал её, бесстрашно подняв за хвост. А заметив меня, широко улыбнулся, показав редкие зубы, и выдал буквально следующее:

— Вот где он свою забаву ныкает, храмкемштейн вшивый! Щаз мы его озадачим!

Вытащил из кармана другую мышь — опрятную и блестящую, со шкуркой очень яркого кислотно-зелёного цвета — и бросил в ямку, где до того лежала выкопанная. А выкопанную спокойно убрал в карман.

— Пластиковая! — похвастался алкоголик, зарывая ямку. — Скелет из проволоки, шкура сто процентов синтетика! Проследи, как он с ней сладит, хорошо? Потом расскажешь. А мне по делам надо. Да и не подойдёт он, пока я рядом.

Я только неопределённо кивнула, так была удивлена. А дед Кисля, приподняв в знак прощания воображаемую шляпу, удалился сквозь кусты в направлении ближайшего продмага, щупая в кармане свой сомнительный трофей.

Через полчаса в палисадник, как обычно, заявился Зинин кот. Выкопал с привычного места мышь и уставился на неё в совершеннейшем изумлении. Посидев немного в полной неподвижности, кот издал свой характерный короткий мяв — после которого дохлая мышь всегда оживала. Но эта мышь не ожила. Ведь она была искусственной — и проведённый котом ритуал на неё не подействовал.

Кот повторил мяв, но ничего не изменилось. Тогда он обошёл мышь кругом, опять посидел немного и опять мявкнул. И снова пластиковая мышь не проявила признаков жизни.

Кот снова обошёл мышь, снова посидел неподвижно и снова мявкнул — причём я различила в его мяве истерические нотки. Похоже, кот начал нервничать. Но и на этот раз ничего не произошло.

Кот опять обошёл мышь, опять посидел и опять мявкнул — ничего. Пластиковая мышь продолжала неподвижно лежать на земле, посверкивая своим неестественным зелёным мехом. Ну а чего ещё можно было ожидать?

Но кот не бросал попыток. Я уже собралась пойти на кухню, чтобы принести коту в утешение какое-нибудь лакомство, как вдруг после очередного мява мышь зашевелилась! Приподнявшись на проволочных лапках, она сделала несколько неуклюжих шагов, после чего шустро засеменила в направлении подвального окошка, с каждой секундой двигаясь всё уверенней. Кот лишь глазами её проводил, не пробуя поймать. Можно было подумать, что он просто очень устал, если бы не явное торжество, отчётливо написанное на его морде.

А на следующий день деда Кислю увезла скорая психиатрическая помощь. Около четырёх утра он разбудил соседей истошным воплем и продолжал вопить, стучать и греметь ещё целый час, покуда разгневанные жильцы не вломились к нему в квартиру вместе с полицией. Вломившимся открылась следующая картина: дед, крепко сжимая в руке молоток, сидел на тумбочке, водружённой на кухонный стол. Квартира была разгромлена, причём пол, стены, мебель и вообще всё выглядело так, как будто Кисля долго и остервенело лупил по всему этому молотком.

Посмотрев на вломившихся безумным взглядом, дед сказал фразу, окончательно убедившую всех в том, что у него началась белая горячка:

— Удрала, нежить пластиковая! Скелет из проволоки, шкура сто процентов синтетика!

После чего был скручен и передан в руки быстро подъехавшим санитарам.

Вернулся он через две недели — тихий, спокойный, благообразный, в аккуратной и чистой одежде. Сразу же отправился в церковь, откуда вернулся с огромной баклажкой святой воды. Друзья-алкаши, которые через пару дней попытались по старой памяти завалиться к нему «на хату», были Кислей пристыжены и отправлены восвояси. Но вот что они успели заметить в квартире у деда — и о чём потом рассказывали каждому встречному-поперечному — так это почти полное отсутствие всякой мебели, удивительную чистоту и мощные самодельные плинтуса, которые дед приколачивал во время их визита.

Вообще, после того случая дед Кисля сильно изменился. Бросил пить, стал истово религиозен и большую часть времени проводил в церкви — на службах или помогая по хозяйству. При этом он не расставался с баклажкой, наполненной святой водой — а встретив во дворе Зининого кота, начинал громогласно читать «Отче наш» и брызгать на кота из баклажки. Кот же, к вящему Кислиному удовлетворению, вёл себя при этом ровно так, как и полагается всякой нечисти: шипел и убегал. Но трудно было избавиться от впечатления, что кот просто подыгрывает бывшему алкоголику — а дед, всё, в общем, понимая, тем не менее продолжает свои церемонии, блюдя пафосную серьёзность.

Так что всё закончилось хорошо — и даже, можно сказать, вернулось на круги своя в ещё лучшем виде. Лишь одно меня немного беспокоит — то, что в подвале нашего дома продолжает обитать оживлённая котом-некромантом искусственная зелёная мышь. Я-то на втором этаже живу. А вот, например, семья Васильевых, где двое малышей — на первом. И недавно я слышала, как один из них спрашивал у мамы, почему ночью из всех игрушек оживает только одна, самая маленькая.

Вряд ли эта мышь способна причинить вред ребёнку или, тем более, взрослому. Но вот надолго отправить взрослого подлечиться в дурку, как это случилось с Кислей — запросто. Обыкновенная пластиковая мышь — скелет из проволоки, шкура сто процентов синтетика.

Но при этом живая.
Первоисточник: forum.guns.ru

Автор: тоз-194

У нас на Урале, есть гора такая — Полюдов кряж. Или просто Полюд. Поездки на эту гору пользуются досточно большой популярностью у туристического и джиперского люда. Для реальных джиперов, поездка туда, раз плюнуть). По 10-ти бальной системе на слабую 6-ку, а то и 5-ку. Матрасный маршрут выходного дня). Лесовозные дороги с колеей полной жидкой глины, броды, болота, гати. Едут туда обычно на пару дней. День добираются до подножья, штурмуя бездорожье, ночуют, на следующий день едут (или если джип с маленькими колесами-идут) на гору. Наверху стоит метеостанция, есть в наличии отпечаток ноги великана и открывается шикарный вид на весь северный Урал, что дух захватывает.

Мой товарищ, по случаю прикупил в Мск, прекрасный подготовленный Патруль (колеса 33 дюйма, усиленные бампера, лебедка, и еще куча прибамбасов), за очень смешные деньги для такого аппарата. Понятно что если техника есть, хочется же ее испытать и вот в минувший понедельник звонит он мне и говорит-«Поехали завтра на Полюд, испытаем машину, постреляем, пофоткаемся».

Думаю, а почему бы и нет? Конечно авантюра, ехать всего вдвоем, на одной машине, с бухты барахты, но с другой стороны, не глухая же тайга, не новички вроде.

Выдвинулись в 5 утра, к 10 были уже в Чердыни, доехали до Искора и по лесовозной дороге поехали к Полюду. Едем, смеемся, фоткаемся, один раз застряли (колея глубиной метр была, сползли по глине и лебедились потом), выбрались, встретили лесовоз, пообщались с суровыми уральскими лесорубами. Вообщем едем веселимся песенки поем.

По навигатору дорога идет немного южнее, в объезд Полюда. От Искора километров 30-35.

Проехали мы километров 15, поднялись на возвышенность. Вид такой красивый, Сосны мачтами на ветру чуть колышаться, мох так и тянет полежать на нем, грибы белые торчат-красота Урала. На самой возвышенности бор сосновый просторный, а ниже парма буреломная начинается и сосны и ели и березы и старый бурелом, вообщем жесть. А дорога лесовозная сквозь эту тайгу и идет и в лог спускается.

Стали спускаться с этой возвышенности, метров наверное 15 проехали по склону и вдруг со всех сторон раздается громкое хоровое пение! Ну чтоб вы ощутили-тайга со всех сторон, негромкий рокот дизельного мотора и вдруг пение!!! Я в первые секунды, думаю вначале, что это приемник включился, машинально гляжу на приборную доску, но приемник то выключен! У меня страх начинает рождаться (может я с ума схожу?), мой друг в это время резко тормозит и мне говорит: 'Ты это тоже слышишь? Кто поет?'. Я киваю головой и тут на меня как будто что то наваливается..Хотя нет, выражение 'наваливается' как то не подходит к тому, что я испытал. Ощущение как в разные уши мне начали что то кричать. Один голос мужской, другой точно женский, и крик какой то напевчатый, как гипноз. Звук хора в это время спадал на нет, все тише и тише, язык и хора и крика вообще непонятный. Вокруг как все замерло, друг сидит и не шевелится. И такой на меня ужас накатывает что просто пиздец! Не страх, не испуг, не удивление,а именно ужас. Такой что я в буквальном смысле понимаю что такое покрыться холодной испариной. Натурально холодный пот выступил. Причем я понимаю, что в принципе ничего страшного не произошло, а этот весь ужас, как будто тебя кто то волной обдает, как облучает. Я такого за всю свою 45-ти летнею жизнь не испытывал. Хотя всякое в жизни бывало. Именно первобытный ужас.

А потом мы сразу мы оказываемся в самом внизу дороги (хотя как я говорил пение нас застало почти на самом верху, метров 15 проехали), а это метров 300 от вершины!!! Я очумело верчу головой, в голове звенит, смотрю на друга-он в это время смотрит назад машины, лицо сосредоточенное, врубает заднею передачу, давит на газ и задним ходом с низа лога едет обратно на вершину. Я не понимаю, что произошло, и почему он назад поехал (так как дорога вниз лога сравнительно ровная), смотрю вперед и в метрах 20 от машины, в метре от обочины стоит мужик. Весь в звериных шкурах, на голове как колпак какой-то а в руках копье!!! Блять! Самое настоящее копье! Чуть изогнутое,на конце острие металлическое, но металл не блястящий а черный. Стоит и просто смотрит на меня. Я почему то подумал что мой друг его увидел и заднию от него дает.

Ужас мой резко пропал, я сижу вес в холодном поту, в себя прихожу и смотрю на этого мужика, как завороженный, мысль только промелькнула, 'Ствол в багажнике, если он копьем на нас броситься, надо будет сразу в багажник через заднее сидение быстро лезть, и из багажника через ветровое стекло, стрелять'.

Едем задней передачею на самый верх, на верху друг разворачивает машину и мы улепетываем с по этой дороге в обратную сторону (откуда приехали). Тупо едем, жмем километров 40 (а это очень много по такой дороге) и молчим. Остановились километров через 10, смотрим друг на друга.

Я друга спрашиваю— 'Ты мужика в шкурах видел впереди?' Он говорит 'Нет'. Я ему— 'А зачем заднию врубил и съебывались 10 км как угорелые?'. Он говорит -'Не знаю..как то жутко стало, сначала запели хором вокруг, ты сидишь белый как мел,я головой по сторонам верчу, ничего понять не могу, а потом мы раз — и в самом внизу дороги очутились, я подумал что мы сознание потеряли и машина по дороге сама съехала, ну врубил заднию скорость, а уехали так далеко почему..не знаю'.

Причем крика мужского и женского он не слышал, и ужас на него не накатывал.

Мы попытались другими лесовозными дорогами проехать, но там они вообще не проходимые, покрутились по лесу, смеркаться уже начало,ну и поехали обратно, так и не попали на Полюд.

Вообщем, вот такой морок на нас напал. Не пили, наркотики не употребляем, у психиатора каждые 5 лет обследуемся, тест на ХТИ (форма 454/У-06)-отрицательный).
Первоисточник: mrakopedia.org

Автор: Tomatson

Передо мной сидела молодая девушка, заменявшая моего обычного психотерапевта. Она молча смотрела то на меня, то на документы на столе перед собой, периодически поглядывая на мою необычную для моего возраста седину на голове. С момента как я пришел сюда я не проронил ни слова, отвечая лишь односложными ответами и предпочитая молчать в ответ на вопросы, где было невозможно так ответить. Какое-то время мы сидели в тишине, слушая мерное тиканье часов и шуршание ручки, которой она упорно продолжала делать заметки.

— ...Начнем еще раз, пожалуй, — вздохнула она, и продолжила. — Ваши родственники утверждают, что вы отказываетесь спать, списывая все на бессонницу, а также отказываетесь принимать снотворное и выписанные вам лекарства.

Я продолжал молча смотреть в на сложенные у себя на коленях в замок руки.

— Вам был поставлен диагноз невроза, ввиду стресса из-за потери работы. Но вы утверждали, что бессонница проявлялась и до этого, правильно?

Я кивнул, не поднимая взгляда. Со стороны врача послышалось шуршание пишущей ручки.

— По вашим предыдущим визитам к психологу и психотерапевту и по вашим рассказам было установлено, что до этого вам снились сны, якобы пророчащие гибель других людей, в частности, вашего коллеги с работы, я правильно говорю?

Вздохнув, я посмотрел на время на своих наручных часах, а затем перевел взгляд на врача, сидящую на другой стороне стола, и сухо ответил:

— Нет, это не так.

Девушка с минуту смотрела на меня в ответ, затем сделала запись и снова посмотрела мне в глаза.

— А не могли бы вы тогда объяснить причину вашего отказа от снотворных средств?

— Послушайте, выпишите мне уже рецепт или что-нибудь, чтобы я мог уйти отсюда, — не выдержал я.

— Да, конечно, я выпишу вам ваш обычный рецепт. Но до конца сеанса у нас еще есть время, и-

— Я уже отсидел множество сеансов с несколькими специалистами, все они пытались узнать, почему и зачем, — снова начал я, уже постукивая большим пальцем по сцепленным рукам. — Я уже говорил причину — слишком ярко ощущаемые сны. На этом можно и закончить.

Снова тишина, шуршание ручки и шелест бумаги. Терапевт то и дело поглядывала, прерываясь с записей бумаг, и ожидая от меня продолжения.

То же самое повторилось и в следующий сеанс. В конце концов, мне начала грозить госпитализация из-за продолжающейся бессонницы и теперь пристальным вниманием за моим здоровьем близких и родных.

— Вам известно, — начал я на очередном сеансе, прерывая тишину, — то чувство, когда во сне вам становится тяжело бежать?

Записывающая что-то до этого терапевт прервалась и посмотрела на меня.

— Конечно. Из-за того, что наш организм погружается в «режим экономии», понижается активность нервной системы и это сказывается во сне, — словно зачитав абзац из книги, проговорила она.

— Да, верно, — кивнув, согласился я, — но я интересуюсь именно ощущениями в этот момент. У всех же они схожи. Вас словно обволакивает что-то густое в тот момент, когда вы пытаетесь бежать изо всех сил. И чем сильнее вы пытаетесь бежать вперед, тем сильнее вас тянет назад.

Нахмурившись, терапевт нехотя, но согласилась со мной.

— Но, — продолжил я, — если освоить так называемые осознанные сновидения, то получается контролировать эти моменты. Становится легче бежать, бить, кричать, и сны становятся еще более яркими.

На этом моменте время сеанса закончилось, так как я снова просидел его сначала, играя в молчанку. Мне выписали рецепт, и я ушел. Следующего сеанса с психотерапевтом я ждал слегка нервничая, все еще раздумывая о том, решаться на госпитализацию или все таки пройти курс лечения терапией, хоть проку никакого от этого и не будет.

— Начну с того, — снова неожиданно заговорил я, но теперь заблаговременно еще вначале сеанса, — что мне всегда снились яркие и красочные сны. Каждую ночь, без исключений, сколько бы часов я не спал, хоть даже если днем решил вздремнуть, что я делал, кстати, довольно часто. В них почти всегда присутствовал какой-нибудь да сюжет с последовательностью событий. Добрая половина, если не больше, конечно, выглядели здорово только в самом сне, а в реальности лишь с трудом являли собою нечто вразумительное, тогда как остальная часть ценились мною на вес золота. Покопавшись в них в воспоминаниях после того, как проснешься, настоящее удовольствие, словно вспоминаешь любимый фильм, но со своим участием и еще и от первого лица. С несуразицами, конечно, в каком сне можно обойтись без них. Иногда жалею, что не записывал их в какой-нибудь блокнот, чтоб потом перечитывать, ведь постепенно забывается столько сюжетов и деталей.

И череда событий, с которых все и пошло под откос, начались как раз с такого сна, который я уже не так четко помню, к сожалению, но самое важное я до сих пор могу почерпнуть из памяти. Я тогда отсыпался на выходных, так что сюжет во сне был закрученный, хотя затем по воспоминаниям я отложил его в сторону совсем странным и полным глупостей. И в этом сне в один момент я начал быстро спасаться от чего-то. От чего, увы, уже не вспомнить, но именно в этот момент я во время своего спринта, перепрыгивая по крышам зданий, упал во двор.

В спешке тогда оглядевшись, я увидел перед собой обычный двор-колодец, пусть и довольно большого размера. Он резко отличался от всего остального антуража сна, потому что в нем совершенно никого не было и, как бы сказать, не было никакого постоянного движения и суеты, как часто бывает во снах. Дома в этом дворе были и каменные, и деревянные. Они выглядели многоэтажными и очень старыми, с облупившейся тут и там краской и выгоревшим от времени цветом. Кое-где росли деревья, ничуть не уступавшие по высоте домам, широкие в обхвате, но по виду они уже росли здесь больше полусотни лет точно, со своей ссохшейся и почти черной корой.

Большего мой взгляд тогда не зацепил, так как я тут же поспешил от погони, запрыгивая обратно на крыши одним прыжком и спасаясь куда глаза глядят.

— А, этот сон, — неожиданно прервала меня врач, — это тот самый сон, который послужил предсказанием гибели вашего коллеги?

— Да нет же, я говорил вам, что не снились мне никогда вещие сны, — слегка поморщившись, выговорил я. — Я не придавал большого значения этому сну, подумаешь, ну, двор и двор. Напоминал обобщение всех старых дворов, что я видел за свою жизнь. Затем еще, когда я в очередной раз срезал путь дворами на работу, с удивлением отмечал, как интересно тогда в моем сне брались отдельные дома или куски из реальности и соединялись, перемешиваясь.

В общем, как я уже говорил, от других моих снов этот ничем не отличался.

Во второй раз этот двор приснился мне ровно через неделю, снова тогда, когда я отсыпался на выходных. Поначалу все шло неплохо, во сне я начал собираться на встречу, на которую, в конце концов, начал опаздывать. Я бежал по знакомым улицам своего города, которые во сне причудливо извивались, и неожиданно меня засосало снова в тот двор. В один момент все было ярким и кипело энергией, а в другой момент я оказался в мрачном и сером дворе-колодце. Даже во сне я на пару секунд застыл, оглядывая окружение.

По сравнении с прошлым разом, все стало более монотонным и серым, или мне просто теперь удостоился шанс разглядеть все поподробнее. В нем, как и в том сне, были такие же гигантские дома и исполинские деревья. Но дома теперь были не в том смысле многоэтажно-большие, а скорее трехэтажки, даже двух, но непропорционально сильно растянутые вширь и ввысь, из-за чего между маленьких окон создавались гигантские пробелы в виде голых стен. Некоторые здания были деревянными, какие-то были каменными, но все они были старыми, с облупившейся краской и блеклые, большими кубами возвышающиеся и отбрасывая на все свою тень. Деревья были черными и почти высохшими, с плешьями в копнах листьев на кронах. Трава тоже иссохшаяся и пожухлая. Кое-где между домов протиснулись небольшие арки, светлыми пятнами ведя на другие улицы или дворы, а бельевые верёвки с сушащейся одеждой были понатыканы хоть внизу, хоть под самой крышей. Где-то посреди двора была детская площадка, состоящая из ржавых качелей и небольшой такой дуги гимнастической, которые обычно бывают на площадках, и турника, с висящим на нем ковром. И, конечно, здесь опять не было ни единой души, кроме меня.

В этот раз я еще подметил, что посреди этого двора стоял деревянный дом, покосившийся и почерневший от времени, с черными окнами, смотрящими прямо на меня.

Поежившись тогда, я побежал дальше, стараясь успеть на свою важную встречу, как вдруг меня начало обволакивать знакомое чувство немощности. Меня потянуло назад, в сторону пустых окон больших вытянутых домов и того покореженного домика. Меня охватил страх, потому что мне начало казаться, будто меня тянут десятки рук, разом обхватившие меня. Я начал вырываться и кричать, но, как это часто бывает, меня только еще сильнее затягивало назад, а из горла вырывался только сиплый хрип. Чудом тогда вырвавшись, я забежал в первую открытую дверь и оказался как раз на встрече, куда так торопился.

Нет-нет, этот сон тоже ничего не предсказывает и ничего не говорит, я вообще почти забыл про него на следующий день, и не вспомнил бы, не повторись все ровно через неделю. И затем снова, точно также через неделю. И тогда я впервые задумался о том, чтобы как-то контролировать свои сны. Что? Нет, я никогда не ходил во сне. Нет, меня не мучили сонные параличи. Я, если честно, узнал точно их симптомы именно тогда, когда пытался найти информацию об осознанных снах. Нет, я... Да, после этого со мной произошло что-то похожее.

Еще где-то в тот момент я обмолвился на работе, что мне снится один и тот же сон каждую неделю, так меня поразило то, что хоть краем глаза, но многие тоже видели похожие дворы у себя во снах. Они могли все слегка различаться по виду, но дома в таких дворах были знакомы людям, которым они снились. Мурашки и холодок пробежали по телу, но все до сих пор ощущалось как забавные совпадения.

После этого я начал штудировать любые статьи, которые находил по осознанным сновидениям и пробовал любые способы, расписанные там. И держать какой-либо предмет при себе, который бы напоминал, в реальности я или нет. И пробовать этот ритуал с вставанием по будильнику за два часа или за час и затем снова засыпать. И так далее, и тому подобное, ведь мне также продолжал каждую неделю сниться этот кошмар.

— К сожалению, наш сеанс подходит к концу, — прервала меня психотерапевт, — и мне бы хотелось задать вам несколько вопросов, уточняющих...

Затем, после того, как я ответил на вопросы, попытался рассказать о своих проблемах и внутренних страхах, несмотря на то, что я знал, что это не играет здесь никакой роли, я удалился, забрав выписанный мне в очередной раз рецепт.

— Увлекшись осознанными снами, — начал я снова, на следующем сеансе, — я загорелся идеей. И если я загорелся идеей, то, естественно, я начинаю расстраиваться, если ничего не получается. Потому что, сколько бы я не пытался, ничего не выходило. Во снах я каждый раз забывал о том, что нужно проверить, сон ли это, и каждый раз лишь какой-то задней отдаленной мыслью понимал, что да, это сон, но и особо этой мыслью не увлекался. И все бы ничего, я бы, в конце концов, даже прекратил бы все это, если бы я не разговорился со знакомым сотрудником с работы. Он тоже до этого был как раз среди тех, кто утверждал, что им снились похожие сны, и мы снова подняли всю эту тему со сновидениями. И в этот раз он говорил о том, что ему начал все чаще сниться один и тот же сон. Тот же самый, что снился мне раз в неделю.

Я тогда усмехнулся и спросил у него, а не снятся ли ему чересчур яркие сны. А он посмотрел так на меня, и сказал, что да, снятся. Рассказал, как ему с детства иногда снятся интересные сны, и как особенно яркие неожиданно стали сниться после того, как он бросил курить. И после этого ему и начал сниться один и тот же кошмар, из-за которого он перестал высыпаться. Мы тогда согласились, мол, да, странно, поговорили еще немного, ну и разошлись потом. После этого я так заинтересовался этой темой и в тот же день поспрашивал своих знакомых о снах. Только один из них по телефону рассказал мне, что ему периодически снился этот сон раньше, как он пытался сбежать с этого двора, а остальные лишь сказали, что вообще зачастую не помнят своих снов.

Зацепившись за ту фразу, что после того, как тот знакомый с работы бросил курить, все началось, я решил тоже попытать свою силу воли и удачу. Хватило примерно недели, чтобы все началось.

Да, это был тот сотрудник, который затем погиб во сне. Я... Я не могу точно вам ответить, считаю ли я связанным все это с его смертью. Да, после этого я решил уйти с той работы. Да-да, я понимаю.

В общем, через неделю мне неожиданно начали сниться крайне реалистичные сны. Я лег тогда спать и во сне сразу же понял, что это сон и что происходит. Помню, как стоял там, и ошалело оглядывался, потому что это же так необычно, вот так стоять на месте во сне и осознавать все. Вот только после этого я не стал их контролировать. Как бы я не пытался себе внушить что-то, они никак не поддавались контролю. Я обессиленный шел по знакомой улице родного города, и наблюдал со стороны весь абсурд, что всегда твориться во снах. Приключения, стихийные бедствия, взрывы, погони, и только я теперь стоял в стороне, уставший и лишь наблюдающий.

И в следующий миг я оказался снова в том дворе-колодце.

Дома вокруг меня стали еще выше, а уже редкие на них окна и небольшие арки у оснований, ведущие наружу, еще меньше. Теперь в этом дворе наступили сумерки и на меня начала давить вся эта атмосфера. Я сначала огляделся, впитывая все это окружение, осматривая одновременно знакомые и незнакомые куски двора. Особых изменений ничего не претерпело, все такой же пустой и тихий двор. Я все же затем поспешил к ближайшей арке, чтобы выйти на открытую улицу, когда меня снова начало тянуть назад, и каждый шаг начинал даваться с трудом. Делая шаг вперед, я тут же делал два назад. Я начал четко ощущать, как меня в этой тишине за руки и ноги хватают десятки рук, как от усталости все вокруг начинает темнеть, и как меня все ближе и ближе тащат. Куда? Возможно, к тому покошенному домику, что стоял посреди двора. Я не хотел этого точно узнавать. Я начал настолько сильно желать проснуться, что только эта мысль и билась в моей голове. Я даже перестал сопротивляться этим рукам, поняв бесполезность этой затеи. Когда я начал задыхаться и терять сознание от нехватки воздуха, во сне представляете?, я проснулся. И тогда я впервые ощутил, что такое сонный паралич.

Не буду описывать ощущения, как я проснулся, не мог пошевелить своим телом, и чувствовал, как кто-то сидел на моей груди. Все тоже самое, что и у других. Примерно через пару дней мы на работе узнали, что погиб тот сотрудник, с которым я болтал обо всем этом. Задохнулся во сне. Внятных объяснений нам так и не дали, впрочем, никто и не просил.

Вместе, кстати, с реалистичными снами, мне также начал каждый день сниться этот кошмар. И каждый день я просыпался, несколько бесконечно тянущихся минут не в силах пошевелить своим телом. Примерно тогда я начал пытаться меньше спать. Сначала думал, что если спать по часу или меньше, или даже пить снотворное, то мне не будут сниться никакие сны. Но ничего не помогало. Как только я закрывал глаза, я оказывался там.

Оставался еще один мой знакомый, тот, которому раньше снилось нечто похожее, с которым я решил попробовать обсудить и обмозговать все это. Ну, я тут же и назначил встречу. Увидев меня, уставшего и с мешками под глазами, он сопоставил мой предпоследний звонок ему и не стал задавать вопросов про мой вид, лишь кивнув, понимающе так.

Поподробнее про него? Ну, что про него сказать. Не виделись мы с выпускного класса. В школе как-то общались, а после окончания через пару месяцев все общение сошло на нет, ну, знаете, как бывает. В школе он был обычным таким парнем, единственное, что в нем было необычного, это то, что он никогда не высыпался. Всегда дремал на уроках и переменах и ходил с синяками под глазами. Всегда придумывал отговорки, но только в нашу последнюю встречу я узнал, что у него были кошмары, каждую ночь. Кошмар. Тот же самый, что и у меня.

Он рассказал мне, что тот же самый сон снился его дяде, перед тем как тот неожиданно задохнулся во сне. А затем и его дальняя родственница из города на другом конце страны. У него между родственниками уже давно говорили о бессоннице знакомого, и поэтому они как-то обмолвились между собой, у кого были похожие недуги. Он начал копать глубже. Ему удалось узнать, что там что-то намешано с проблемами с дыханием во сне к старости, но это не объясняло смерть родственницы, ведь она была ненамного старше его.

Но на этом он закончил свой рассказ, потому что в один момент все его сны внезапно прекратились. Он просто перестал видеть сны. Я думал, что он что-то сделал, чтобы добиться этого, но нет. Просто перестал, и все.

Мы разошлись, и я начал пытаться сам найти что-нибудь. Но, точно также, ничего внятного про необъяснимые смерти полностью здоровых людей любого возраста во сне. Я попытался поспрашивать еще у знакомых, родственников, но те лишь начали спрашивать, случилось ли что-то, и предлагали сходить к психологу. Хотя я и видел, что некоторые каждый раз вздрагивали, когда я начинал подробно описывать свой кошмар, и молча слушали, словно бы затаив дыхание.

Да, я думал просить кого-нибудь будить меня хотя бы звонком, ведь жил я один, или ставить будильник, чтобы не просыпаться каждый раз парализованным. Но я либо не просыпался от звонков, либо мне уже звонили, когда я лежал в этом сонном параличе.

Я даже пытался снова начать курить, но от этого кошмары не прекращались.

В последний раз, когда я попытался нормально поспать, случилось что-то очень странное, после чего я зарекся больше не смыкать глаз, или спать только отрывисто, по 15-20 минут, что не особо помогает, но я хотя бы успеваю вовремя проснуться.

Во сне я проснулся у себя дома. То, что это был сон, я окончательно понял уже только тогда, когда проснулся в реальности, один в своей квартире. Но там все было крайне реалистично, все ощущения и запахи, и я до самого конца сомневался. Во сне еще ко мне внезапно съехались родственники, я вспомнил, что скоро был юбилей у одного из них, и я не придал этому значения, так как часто забываю даты дней рождений.

Я слонялся туда-сюда, ни с кем не болтая, отмечая про себя, что родственники зачем-то передвинули всю мебель у меня в доме, и та теперь стояла как бы зеркально напротив своего предыдущего места. Постепенно я попытался вслушаться в разговоры, но слышал лишь какую-то тарабарщину, и тут я насторожился. Я взял какую-то случайную книгу, лежащую на столе, но в ней все также было написано на странном и непонятном языке, не напоминавшем ни один из существующих. Тут я уже начал беспокоиться, но если это и был сон, то, по крайней мере, не кошмар. Я подошел к болтающим на кухне родителям, и, подсев к ним, начал просто слушать их голоса.

В какой-то момент я посмотрел в окно. Оттуда открывался вид на стоящие напротив вытянутые дома, с маленькими окошками и небольшими арками. Вот тогда меня прошиб холод. Я начал судорожно вспоминать, не стояли ли напротив моего дома действительно такие похожие на дома из сна здания. Посмотрев по сторонам, я увидел похожие дома, а посмотрев вниз, увидел тот самый двор-колодец. На какое-то время я начал путаться, реальность это или сон, забыв про все.

Затем из того покошенного домика посреди двора медленно полезло что-то черное. Густое и вязкое. Я... Я не знаю, как объяснить, но оно одновременно было похоже и на туман и на какую-то слизь. В черной густоте виднелись десятки рук. Я понял, что меня попытаются снова затащить туда. Появилась обычная для сна сильная потребность срочно куда-то бежать, спасаться. Где-то на периферии сознания я все еще думал, сон ли это или я окончательно сошел с ума.

Лишь на секунду снова глянув в окно, я увидел, как из склизкого тумана начали образовываться причудливые существа, и тут же отвернулся. И тогда я впервые снова начал вести себя также, как вел себя в своих еще детских кошмарах. Я отвернулся, и побежал, смотря только себе под ноги, потому что я знал, что нельзя поднимать взгляд и смотреть на них. Пробежав мимо окна на другой стороне квартиры, я осмелился ненадолго остановиться и поднять взгляд, чтобы увидеть целую улицу, сплошь состоящую из точно таких же домов, одновременно похожих друг на друга и нет. Я не знал, что и думать обо всем этом.

Как только я начал бежать прочь из квартиры, снова смотря только себе под ноги, мне становилось все труднее делать шаги вперед, я снова начал задыхаться. Я снова не мог не сделать шага вперед, чтобы не сделать два назад. Смотря себе под ноги, я видел мелькающие туда сюда ноги родственником и лапы тех существ, что теперь стояли передо мной. Они смотрели на меня и ждали, когда я перестану сопротивляться и подниму взгляд. Наконец, я просто зажмурился. Я думал, если честно, что помру прям там. Не проснусь, и стану очередной загадочной смертью человека во сне.

Но затем ко мне подошел кто-то еще, и положил руку на плечо. И проговорил что-то на том непонятном языке, но голос был таким знакомым, словно я его слышал уже где-то.

В тот же момент я проснулся и услышал, что в дверь звонили приехавшие на праздники родственники, которые предупреждали о своем приезде. Волосы у меня поседели после этого сна, и начались проблемы с дыханием, которые списали на курение. Затем я понял, что видел во сне также уже и умерших родственников и друзей. Да, именно после этого я перестал нормально спать.

Я не знаю, что мне теперь делать, потому что этот кошмар продолжается, и меня каждый раз пытаются забрать. Возможно, мне просто стоит сдаться, потому что, возможно, так надо.

— ... — В ответ на мой рассказ я услышал молчание.

— Вы не подумайте, — сбивчиво начал я, — что я думаю об этом как о теории, раскрывающей нам что-то невообразимое, возможно, у меня действительно просто начались проблемы из-за недосыпания.

Через пару секунд тишины, я поднял взгляд, и посмотрел на своего психотерапевта. Она сидела, застыв на середине записи, и смотря на меня. Я увидел что-то такое в ее взгляде, что я сам больше не нашелся, что еще добавить.

Моргнув, она продолжила свои обычные вопросы, а под конец выписала мне стандартный рецепт и продлила курс лечения.
Первоисточник: https

Автор: Кристина Ахматова

Пять! Пять с половиной, если точнее. Пять с половиной тысяч за приличное жилье! Для вчерашнего студента это было огромной удачей. Не придирчивая хозяйка, все удобства без текущих кранов и засорившихся труб, необходимый минимум мебели и даже рабочий телевизор Рекорд. Без риелторов, двойных взносов и прочих финансовых неудобств, в течение полутора часов Сергей стал полноправным арендатором двушки-малогабаритки. Если уж начистоту, то в его распоряжении была только одна комната. Вторая же, со слов хозяйки, служила ей складом разнообразного барахла из серии «а вдруг пригодится». Собственно, единственным условием было ни при каких обстоятельствах не прикасаться к здоровенному амбарному замку на двери и даже не помышлять о проникновении в это пыльное царство забытого хлама.

Радостно заверив арендодательницу в своей полнейшей незаинтересованности дополнительным помещением, Сергей едва дождался ухода своей благодетельницы и схватил старенькую мобилку:
— Леха, Леха, это я, Лощин! Я снял! Тьфу, дурак! Хату снял! Ваще всё в елочку! Бери пацанов и будем новоселье справлять!

Продиктовав адрес, новый хозяин с разбегу прыгнул на старый диван, словно малолетний пацан и весело запрыгал на стонущем пружинами ложе.

— Хм, а старичок то много еще чего выдержит! — удовлетворенно хмыкнул прыгун и неторопливо отправился инспектировать кухню.
К вечеру на ней было не протолкнуться. Рассудив, что бегать из комнаты на всё возрастающие перекуры очень утомительно, компания расселась на кухне и беспрерывно смолила дешевые сигареты, прерываясь на глоток пива или очередную студенческую байку. Когда разошлись его хмельные друзья, гостеприимный хозяин уже практически не помнил …

То, что новоселье прошло «на ура», Лощин понял по ужасной сухости во рту, в комплекте с дикой головной болью. Пошатываясь, он нашел в темноте водопроводный кран и с жадностью присосался к источнику спасительной хлорированной влаги. Вместе с надсадным гулом старых труб, парню послышался странный, едва уловимый певучий голос:

— Двое выйдут, останется один. Двое выйдут останется один. Двое выйдут, останется один.

С силой закрутив кран, и не меняя позы, Сергей напряженно вслушивался в темноту.

Голос пропал.

Нервно шаря рукой по стене, жилец щелкнул выключателем и бешено завертел головой, силясь найти присутствие кого-то еще. Но кроме пустых бутылок и горы окурков, на кухне ничего нового не появилось. Часы показывали половину четвертого утра, голова все так же болела, а таинственный голос больше не появлялся. Выкурив две сигареты подряд, парень разумно рассудил, что похмельно-сонное сознанье может сыграть и не такую шутку, со спокойной душой отправился спать.

Рабочая неделя прошла без особых происшествий, и наступили долгожданные выходные. Нет, в этот раз алко-марафон в планы Сергея не входил. К нему приезжала Настя! Уже третий месяц влюбленные целомудренно пили чай друг у друга в гостях, робея перед родителями Насти, к которым приходилось ехать аж в соседний городок, и отжигали на случайных вписках, которых было слишком мало, чтобы насытить потребность в совместном уединении.

Но сейчас все должно быть по-другому! Наконец-то никто не будет мешать, и целая ночь будет принадлежать только им одним!

И это было прекрасно! Интимный полумрак, бутылка вина и бушующие гормоны сделали свое дело. Старенький диван начал ритмично скрипеть, как вдруг, четко, чеканя каждое слово, где-то под потолком раздался властный голос:

— Должен остаться! Должен остаться! Должен остаться!

Потолочная побелка побагровела. Алое пятно растянулось к углу и по стене пошли тонкие кровавые ручейки.

Оглушительно завизжав, девушка рванула к входной двери, путаясь в простыне. Выйдя из ступора, за ней устремился и абсолютно голый ухажер.

— КТО ТАМ? — рявкнул через дверь злобный голос, в которую непрерывно колотила насмерть перепуганная парочка.
— Соседи! С восемнадцатой! — заорал Сергей.
— Откройте, пожалуйста! Помогите! — истерично вторила ему Настя.
Дверь распахнулась, и через порог переступил огромный амбал со свирепым выражением лица:
— Какого хрена?
— Пожалуйста, помогите, кажется, кого-то убили! Вызовите полицию! У нас кровь на потолке! — зачастили голыши, судорожно прикрываясь простыней.

Амбал хмыкнул и запустил дрожащую парочку в квартиру.

Уже через несколько минут два наряда полиции прочесывали чердачное помещение над восемнадцатой квартирой. При свете, пятно оказалось сильно ржавым подтеком, но инструкция требовала детально в этом убедиться. Как и ожидалось, на чердаке не нашлось ни трупа, ни крови, ни прочего криминала, а посему, Лощина Сергея Ивановича ждал нехилый штраф за ложный вызов.

Настя уехала на такси, менты на своих УАЗиках, а вот Гриша-амбал уходить не спешил. Брезгливо отодвинув от себя пепельницу, он задумчиво пошкрябал ногтем клеенку:
— Давно здесь живешь?
— Недели две.
— Надолго вообще тут?
— Эээ … Да черт знает, вариант нормальный, дешевый.
— Не нормальный. Съезжай.
— Зачем?
— Херня тут нездоровая. Квартиранты дохнут. На моей памяти трое было. Один в ванной утонул, другой повесился, третий передознулся. Ну, там реально нарик был, не жалко. А Васильстепаныч из шестой байку травил, что десятка полтора тут ласты склеили за все время. Он уж пенек старый, помнит, как при совке еще тут мать с дочкой жила. Сопля эта залетела, мать заметила, когда у девки пузо нормальное такое стало. Ну, и позориться типа не хотела, партия, все дела. Наняла отбитых студентов с медицинского, чтобы, значит, её на дому насильно абортнули. Ну и не срослось там что-то у щеглов. Хата в кровище, в тазу дети на куски порубленные, двойня там была. Девка зажмурилась, а мать ее умом тронулась. Что там дальше было — не разглашали, а квартира нехорошей стала. Вот так вот, братан …

Сергей нервно сглотнул и тяжело опустился на табурет:
— Это … А заночевать можно у тебя?
— Да без проблем. Только курить у меня нельзя.

Тревожный сон Лощина прервал трезвон старенькой Нокии. На дисплее высветился абонент «Хозяйка».
— Сереженька, что случилось? Мне звонили из милиции, говорят, ты их ночью вызвал.
— Антонина Павловна, да черт знает что твориться! — и Сергей, как на духу, выложил хозяйке все его ночные тревоги.
Трубка рассмеялась трескучим старческим смехом:
— Сереженька, да бог с тобой! В кладовке-то коробка со старыми игрушками внука стоит, зайцы плюшевые, медведи говорящие. Так там батарейки сели, вот и хрипят порой. Я раз сама испугалась знатно, так что ты не думай лишнего. Ну и за потолок не переживай, как крышу починят, так побелочку новую наложу, ну что ты, в самом деле!

Сергей почувствовала, как краска стыда заливает лицо и уши. Действительно, дурак какой-то. Игрушек испугался, ржавчины на потолке. Дебил! Да еще чуть с такой годной квартиры не съехал, придурок.

Смущенно попрощавшись с Григорием, Сергей взбежал вверх по лестнице, практически чувствуя спиной укоризненный взгляд соседа.

Первые две ночи пришлось спать со светом. Ржавое пятно на потолке все еще напоминало о прошлых переживаниях, но со временем тревога отступила, и жизнь снова пошла своим чередом. И даже Настя, поддавшись на уговоры и оправдания, уже была согласна снова приехать в холостяцкое жилище Лощина, но только если он сам соблагоизволит за ней приехать. Предупредив хозяйку о том, что ему придется уехать в соседний город на несколько дней, после чего он обязательно внесет очередную плату, Сергей в последней момент свалился с простудой, отложив поездку до выздоровления.

Но в эту ночь квартиранту почему-то не спалось. Прослонявшись из угла в угол и выкурив полторы пачки «Балканской Звезды», Сергей смотрел в окно на сереющее предрассветное небо, как тихий голос запел жуткую песню:

— Утром первым ты взял меня силой.
Утром вторым подружился с могилой.
Третье я утро увижу не скоро,
Первый ушел, но не вижу второго.

Сползая по стене от ужаса, Сергей отчетливо понимал, что ни один на свете игрушечный заяц с китайской микросхемой в плюшевом брюхе не может воспроизвести настолько ужасающий тембр зловещего голоса.

— Утро четвертое с мертвыми встречу.
С пятого утрА вас кровью помечу.
Утро шестое дня рокового …
Первый ушел, но не вижу второго.

Покрываясь испариной и исступленно скуля от ужаса, Сергей забился под кухонный стол, вцепившись закоченевшими пальцами в нательный крест.
Замогильную колыбельную прервал щелчок замка на входной двери. Кто-то без труда проник в квартиру и завозился в коридоре.

В щели между полом и длинной клеенчатой скатертью появились чьи-то ноги в старушечьих чулках. Обойдя стол, обладательница раритетных колгот грохнула на плиту чайник и чиркнула спичкой. Сергей осторожно встал на четвереньки и выглянул из-под скатерти. Сомнений не оставалось, Антонина Павловна собственной персоной, явилась на рассвете попить чайку, предполагая, что жилец сейчас находится за десятки километров от арендованной квартиры.

Тяжело вздохнув, хозяйка вышла из кухни и остановилась перед запертой комнатой, гремя связкой с ключами. Наконец артритные пальцы справились с тяжелым замком и дверь распахнулась …

Вдоль стен и правда стояли коробки с какой-то ветошью, покосившийся шкаф и прочая рухлядь. В середине комнаты, как ни в чем не бывало, сидела девочка лет четырнадцати с огромными синяками под глазами и сбившимися в колтуны сальными черными волосами. Длинная белая сорочка с огромными пятнами засохшей крови скрывала все остальное. Небрежно катая по полу крохотный детский череп, девочка хищно улыбнулась посетительнице.

— Я привела тебе еще одного. У меня могут быть проблемы, ты не могла бы побыстрее с ним покончить?
— Но мамочка, он так забавно пугается! Я хочу с ним еще поиграть! — ответило существо уже знакомым Сергею голоском.
— Сколько можно, Марина, сколько можно? — истерично зашептала хозяйка, молитвенно сложа ладони перед … дочерью?
— До смерти, мамочка, до смерти! Или я сделаю намного хуже! Ведь ты знаешь, что я могу, мамочка! — радостно взвизгнула жуткая девочка.
— Ты заперла меня здесь, мамочка, но ты можешь подойти ко мне и больше тебе никогда не придется никого ко мне приводить! Что скажешь, мамочка?

Мертвая дочь поманила к себе Антонину Павловну, и Сергей увидел тонкую меловую линию, отчерчивавшую расстояние между призраком и её матерью. Было ясно, что ни за что на свете пожилая женщина не зайдет за эту линию, которая каким-то магическим образом удерживала злобного призрака.

Мертвая, абортированная на позднем сроке девочка, мать, которая по слухам угодила в психушку на долгие годы, многочисленные жертвы в «нехорошей» квартире … Жуткие умозаключения заставили Сергея действовать без промедлений.

Выкатившись из-под стола, он вскочил на ноги и мощным толчком, втолкнул хозяйку квартиры в жуткую комнату. Хлопок дверью, щелчок замка и нечеловеческий протяжный вопль напополам с радостным, звенящим в рассветной тишине, смехом.

Чайник на плите уже требовательно булькал и пускал пар из узкого носика. Пускай. Осталось открыть еще три конфорки и закрыть форточку.

То, что через несколько часов произойдет с жителями дома Сергея не интересовало.
Первоисточник: yun.complife.info

Автор: Джордж Райт

"Протяжный скрип двери вывел Лолу из забытья. Девушка испуганно
открыла глаза и инстинктивно рванулась, разглядев вошедшего. Но путы
держали крепко. Лола могла лишь беспомощно наблюдать, как приближается
ее мучитель.
-Боишься, — констатировал он, останавливаясь в паре футов от
распятой жертвы. -Это правильно. Ты должна меня бояться. Но сейчас
можешь немного расслабиться. Я не трону тебя, во всяком случае, пока. Я
зашел просто поговорить.
-По... поговорить? — прошептала девушка. Она уже убедилась, что
находится в лапах маньяка, взывать к которому бесполезно, но тут у нее
вновь зажглась надежда. -Пожалуйста, мистер, отпустите меня! Клянусь, я
не стану заявлять в полицию. Я никому не...
-Если ты, сука, еще раз откроешь рот без позволения, я его тебе
зашью, — ответил похититель спокойным тоном учителя, объясняющего
многократно пройденный с предыдущими классами материал. — Так вот. Я
хочу рассказать тебе о сущности садизма. Видишь ли, я пересмотрел немало
фильмов и перечитал немало книг на эту тему — в том числе и серьезных, а
не только дешевых триллеров — и нигде автор даже не приблизился к
пониманию явления. В этой области царят крайне примитивные стереотипы, и
меня это, по правде говоря, немного раздражает. Я даже хотел написать
статью в какой-нибудь психологический журнал, но, боюсь, меня не
напечатают. Они ведь публикуют только своих, с докторскими степенями.
Может быть, со временем я наведаюсь к кому-нибудь из этих докторов и
прочитаю ему лекцию. А чтобы он лучше усвоил, проведу с ним несколько
практических семинаров. Вот как сейчас с тобой. Но это потом. Пока что у
меня есть ты. Тем более что тебе тоже будет полезно избавиться от
некоторых иллюзий.
Итак, наиболее распространенная теория увязывает садизм с некоторой
травмой или ущербностью. Человек подвергся в детстве сексуальному
насилию, или его порола мать, или дразнили одноклассники, или над ним
посмеялась девочка, в которую он был влюблен в старших классах, или он
сумел-таки ее уломать, но облажался в постели — и вот теперь он хочет
доказать, какой он крутой, своей покойной матери, или мстит всем
женщинам, или человечеству в целом. Не буду утверждать, что таких
случаев не бывает. Но, видишь ли, они не имеют отношения к настоящему
садизму. По сути, в действиях таких людей садизма не больше, чем у
боксера на ринге или у полицейского, стреляющего в вооруженного
преступника. Это так называемая инструментальная агрессия. Насилие здесь
лишь инструмент, а не цель. Если бы такой человек мог добиться своей
цели — своей истинной цели, то есть любви, признания, уважения и т.п. -
не прибегая к насилию, он бы с радостью без него обошелся. Месть -
сугубо рутинная, рациональная процедура, столь же рациональная, как
торговая сделка. Простая плата по счетам. Пусть в сознании такого
псевдо-садиста все смешалось, и он мстит и доказывает вовсе не тем, кто
реально когдато нанес ему обиду — неважно: ведь с его точки зрения, даже
если он не осознает этого, он мстит именно тем.
Итак, это не настоящий садизм. Настоящий садист не мстит и не
наказывает. То есть он может это делать, но, опять-таки, в сугубо
инструментальных целях, а не удовольствия ради. Все эти садомазохистские
сцены в духе «я была плохой девочкой, накажи меня» — сущая чепуха. Нет
никакого садизма в том, чтобы наказывать виновного, это, опять-таки,
рутинная процедура, не более возбуждающая, чем выгул собаки или уборка
квартиры. Настоящему садисту, для которого насилие и страдания жертвы
самоценны, не только не нужен формальный повод, но, напротив, такой
повод будет только мешать. Жертва должна быть невинной. Чем невиннее,
чем лучше. Если угодно, она должна даже вызывать сочувствие. Да,
представь себе, в глубине души я сочувствую тебе, и не будь этого, я не
смог бы в полной мере насладиться твоими страданиями. Ведь не
сочувствовать жертве — значит, считать ее заслуживающей такой участи, то
есть виновной, а этот аспект мы уже разобрали. Самое изысканное
удовольствие в том, чтобы вообще наблюдать мучения со стороны. Мучающий
сам так или иначе, пусть даже подсознательно, оправдывает собственные
действия, а значит, не может считать жертву абсолютно невинной; но
наблюдатель избавлен от этого противоречия. Увы, привлекать напарника
мне было бы слишком опасно. Ну да ничего, может быть, я теряю самое
тонкое наслаждение, но мне хватает и того, которое я получаю.
Тебе, может быть, интересно, какой все-таки в этом смысл. А
никакого, в том-то все и дело. Истинный садизм есть наслаждение
страданиями жертвы в чистом виде, без всякого рационального или даже
иррационального обоснования. Я не пытаюсь что-то доказать, отплатить или
самоутвердиться. И дело вовсе не в том, что я не могу иным способом
добиться женщины. Могу, просто это не доставит мне удовольствия. Да и
вообще, сексуальные мотивы тут далеко не главные. Просто, когда человек
садист, это затрагивает все стороны его натуры, в том числе и
сексуальную — но не наоборот, и сводить садизм к сексу совершенно не
верно. Как видишь, пока что мы с тобой обходились вообще без этого...
но, разумеется, я не дам тебе никаких гарантий на будущее. Теперь у тебя
нет вообще никаких гарантий. Если ты будешь вести себя плохо, ты будешь
наказана, поскольку я не заинтересован, чтобы мне чинили помехи, но если
ты будешь вести себя хорошо, ты все равно не сможешь заслужить никаких
поблажек. В любую минуту я могу сделать с тобой все, что захочу, и
сделаю, как только захочу. Ты должна всегда помнить об этом, — он отошел
куда-то в сторону, но Лола, привязанная собственными волосами, не могла
повернуть голову. Она лишь слышала, как он звякает какими-то
инструментами, и эти звуки наполняли ее ужасом. — Вот, например, сейчас
у меня возникло такое желание, — заключил он и вновь появился в поле
зрения девушки. Увидев, что он держит в руке, она закричала...«

Кевин Стюарт нажал Ctrl-S, записывая текст, и откинулся на спинку
кресла. Можно сделать перерыв перед описанием следующей сцены. Ему бы,
конечно, хотелось продолжить эту, но издатель советовал избегать слишком
натуралистичных эпизодов, и был, черт побери, прав. Скандальная
популярность хороша для начинающих, а признанному мэтру негоже
балансировать на грани садомазохистской порнографии. В былые времена
сходило и не такое, но в нынешнюю политкорректную эпоху лучше играть по
правилам. Стало быть, героиню в конце концов спасут, а маньяка
застрелят. Он, кстати, ее так и не изнасилует. Жертва должна оставаться
невинной, чем невинней, тем лучше. И спасет ее не бойфренд, как обычно
бывает в подобных сюжетах, а женщина-полицейский. Сделаем приятное
феминисткам. Хотя, конечно, истинная причина в другом. У Лолы нет
бойфренда, потому что жертва должна быть невинна...
Стюарт подозревал, что истинная причина, побуждающая его из книги в
книгу выводить образы маньяков и садистов и их беспомощных жертв,
является истинной не только для него. Что как минимум половина его
читателей — а если говорить о мужчинах, то и больше — чувствуют то же,
что и он, и с наибольшим удовольствием прочитали бы именно те страницы,
которые он, как правило, вынужден вымарывать еще в голове, даже не
перенося на экран компьютера. И сексуальные мотивы тут не главные, как
совершенно справедливо отмечал его герой. Садизм, на самом деле, не
столь уж иррационален. Он идет из первобытных лесов, где дикие предки
современного человека вели беспощадную борьбу за выживание. Со стихией,
с хищниками, с себе подобными. Пассивная оборона была проигрышной
стратегией. Выживал тот, кто умел нанести упреждающий удар, сломать,
подчинить. Унизить, чтобы подчинение было вернее, чтобы вчерашний
соперник в критический момент не посмел нанести удар в спину. Феминистки
в ту эпоху, если и находились, не оставляли потомства. Самцы-победители
предпочитали покорных самок — укрощение строптивых отнимает силы и
время, которые можно потратить на борьбу с более серьезными врагами. И
уже в те времена моральное подавление было важнее физического. Самый
сильный вожак не устоял бы, если бы на него набросилось все стадо...
Стюарт чувствовал в себе кровь этих древних предков, пусть и
процеженную через фильтры цивилизации. Любовь к физическому насилию
осталась осадком на этих фильтрах; он признавал таковое разве что как
средство унизить, а не само по себе. Этим он отличался от злодеев из
своих романов, которые нередко находили удовольствие в причинении
физической боли как таковой. Никогда не следует давать персонажам
слишком много своих черт, особенно если эти персонажи отрицательные...
В то же время, вкладывая в уста персонажа слова о том, что детские
травмы здесь ни при чем, Стюарт знал, о чем пишет. В его жизни не было
детских травм, равно как и прочих событий, только что перечисленных им в
очередной главе. Он был садистом, сколько себя помнил, и не сомневался,
что это — врожденное. Осознание этого не внушало ему ни стыда, ни
гордости; он не считал себя избранным, имеющим право властвовать над
другими, он просто принимал себя, как есть. Он не собирался уподобляться
своим героям и нарушать закон, а что до фантазий, роящихся в темных
закоулках его мозга, то это его личное дело. Если эти фантазии и
вырывались наружу, то исключительно в виде триллеров, на протяжении
последних лет неизменно попадавших в верхнюю десятку бестселлеров. Его,
разумеется, не раз обвиняли в пропаганде насилия, на что он с неизменной
улыбкой отвечал, что в конце каждой его книги порок наказан, а
добродетель торжествует — и это была правда, хотя самому ему хотелось
других финалов. Некоторые из них даже существовали — в единственном
экземпляре на его компьютере. Он скрывал их настолько тщательно, что
даже не делал резервных копий. Пропадут — ну что ж, напишет еще
что-нибудь.
Теперь, однако, предстояло писать о действиях Коры, той самой
женщины-полицейской. Это было не так приятно, как описывать страдания
Лолы. Но по опыту он знал, что главное — одолеть несколько первых
абзацев, а дальше новая сюжетная линия увлечет его, пусть даже в ней и
не будет никаких униженных жертв. В конце концов, он не маньяк, его
интересуют не только садистские мотивы...
Он уже занес руки над клавиатурой, как вдруг тишину нарушил
мелодичный звук звонка. Стюарт покосился в угол монитора. 10:36 вечера,
кого еще несет в такое время? Он и днем-то никого не принимал вот так, с
бухты-барахты, без предварительного согласования по телефону...
Стюарт вывел на монитор изображение с видеокамеры охранной системы.
У двери стоял мужчина в черном плаще с капюшоном, высокий, худощавый,
должно быть, лет сорока, как и сам Стюарт, хотя точно сказать было
трудно — лоб и глаза оставались в тени капюшона. Плащ мокро блестел,
значит, нудный октябрьский дождь, начавшийся утром, все еще идет (за
шторами и двойными рамами Стюарт мог определить это только по картинке с
камеры).
Кто бы это мог быть? Стюарт жил уединенно и соседей не жаловал. Из
журналистской братии вряд ли кто-то окажется так глуп, чтобы заявляться
столь бесцеремонно чуть ли не посреди ночи. Для студента, пишущего
работу по его книгам (несколько раз Стюарту доводилось принимать и таких
посетителей) парень, пожалуй, староват. »Кто бы он ни был, пусть
убирается«, — решил автор бестселлеров и попытался вновь сосредоточиться
на работе. Значит, Кора сидит за столом и раскладывает пасьянс из
газетных вырезок о преступлениях Калифорнийского маньяка...
Но тут неизвестный снова поднял руку и позвонил, на сей раз более
протяжно. Стюарт с неудовольствием заметил, что сердце его заколотилось
куда быстрее. Может быть, потому, что он как раз писал о маньяке, но в
голову полезли разные нехорошие мысли. Сейчас фактически ночь, и он один
в загородном доме, стоящем на отшибе. Дом, конечно, оборудован охранной
системой, но она служит скорее против воришек, чем против кого-то более
серьезного. На окнах первого этажа, выходящих на задний двор, нет
решеток, высадить их ничего не стоит... И случись что — никто не
хватится его еще очень долго. Разве что издатель, когда не получит
рукопись в срок; остальные из периодически досаждающих ему людей будут,
конечно, ворчать, регулярно натыкаясь на автоответчик, но не отважатся
беспокоить его лично. У Стюарта никогда не было ни жены, ни любовницы;
секс он называл суррогатом мастурбации для людей без воображения. На
свое воображение он не жаловался — как-никак, оно принесло ему шесть
миллионов долларов. Наверное, нашлось бы немало мазохисток, которые
согласились бы воплотить на практике даже самые жестокие из его тайных
фантазий — пару раз он даже получал практически открытые предложения от
поклонниц, разглядевших его истинную суть за образами книжных маньяков -
но добровольное согласие »жертвы« свело бы на нет все удовольствие...
А может быть, у этого типа просто сломалась машина, и он ищет
телефон? Эта мысль, однако, не успокаивала. Именно так начинался его
роман »Полуночный гость«, разве что в доме там был не преуспевающий
писатель, а молодая художница... В мистические совпадения Стюарт не
верил, но что, если какой-то псих, начитавшись его книг, решил
реализовать его собственный сюжет? Кстати, те, кто яростно критиковал
его романы за »культ насилия«, как раз любили упирать на то, что такое
возможно...
Пришелец позвонил снова. Уходить он явно не собирался. Стюарт
вспомнил, что в спальне в тумбочке лежит пистолет, но, кажется, коробка
с патронами к нему где-то на чердаке...
Он вздохнул и решительно снял трубку переговорного устройства.
Сейчас он велит этому типу убираться, и, если тот не послушает,
немедленно звонит в полицию.
-Кто вы такой и что вам нужно на ночь глядя? — рявкнул писатель
самым недружелюбным тоном.
-ФБР, мистер Стюарт. Агент Брэдли. Прошу прощения, сэр, что
потревожил вас в такое время, но дело не терпит отлагательств. Вы
позволите мне войти? — говоря все это, гость поднес к объективу камеры
свой значок. Похоже, совершенно настоящий. Стюарт знал, как выглядит
значок федерального агента; в своих книгах он всегда уделял внимание
точности деталей, придающей повествованию достоверность.
-Что случилось? — осведомился он, сбавляя тон.
-Мы разыскиваем серийного убийцу, сэр.
-Надеюсь, вы не думаете, что он скрывается у меня в доме?
-О, разумеется, нет, но вы можете располагать важной информацией по
этому делу. Вы знали жертв, и, возможно, убийца также входит в число
ваших знакомых. Не исключено, что вы тоже в опасности, поэтому я не стал
дожидаться утра.
Жертв? Он сказал жертв, не жертву? Убито сразу несколько знакомых?
-Сэр, будет лучше, если мы продолжим этот разговор в доме, -
продолжал настаивать Брэдли.
-Дда-да, конечно. Сейчас я спущусь.
Стюарт вышел из кабинета и направился к лестнице, подавив желание
завернуть в спальню. Все равно пистолет не заряжен, да и не стоит
впадать в паранойю. Если опасность и есть, лучше довериться
профессионалу.
Отключив сигнализацию, Стюарт отпер дверь. Брэдли шагнул внутрь и
остановился, словно боясь перепачкать пол. Его ботинки и впрямь
оставляли грязные лужи, с плаща текло.
-Его последней жертвой стал Питер Бертел, — сообщил агент.
-Но я не знаю никакого... Хотя погодите. В школе я учился с одним
Питером Бертелом. Но вы же не хотите сказать...
-Перед этим он убил Энтони Хиллза. До того — Лео Джелена и Алекса
Лобстермэна. Все это ваши одноклассники, не так ли?
Стюарт почувствовал, как его живот наполняется колючими ледяными
кристалликами. Это были не просто его одноклассники. Это была его
компания, они были приятелями на протяжении всей учебы. И он, Стюарт,
был заводилой. Тот нечастый случай, когда главным в подростковой
компании становится самый умный, а не самый сильный или богатый -
впрочем, совсем уж хлюпиком Кевин не был и постоять за себя мог. Но
против того же Лобстермэна в честной драке бы не выстоял — однако
Лобстремэн ходил у него в шестерках... После школы они разъехались,
кто-то поступил в университет, кто-то устроился работать в
автомастерской, кто-то подался в армию — словом, дружба сама собой сошла
на нет, и Стюарт не вспоминал этих имен, наверное, лет двадцать. Да и не
жалел об этом. Пожалуй, Бертел был единственным, равным ему по
интеллекту. Остальные годились разве что для дурацких мальчишеских
шалостей да для защиты при конфликтах с другими компаниями...
Теперь никого из них нет. И неизвестный псих подбирается к
последнему из компании.
-Вы уверены, что дело именно в этом? — Стюарту очень хотелось найти
другое объяснение. -Может, их связывало что-то еще... Совместный бизнес
или... (Да какой, к черту, совместный бизнес мог быть у тех же Бертела и
Джелена?)
-Нет, сэр. Мы проверили. Они жили в разных концах страны и давно не
поддерживали связей между собой. Никаких общих дел, никаких общих
знакомых. Кроме друг друга и вас, разумеется.
-Погодите, вы что же, хотите сказать, что подозреваете меня?
-Нет, мистер Стюарт. Конечно, сперва у нас мелькнуло такое
подозрение, но у вас железное алиби. Когда убили Хиллза, вы были на
презентации вашей книги, раздавали автографы чуть ли не тысяче
свидетелей. В день смерти Джелена вы присутствовали на заседании
Пенклуба, в тысяче миль к востоку от места преступления...
-Тогда, я полагаю, у вас уже должны быть зацепки? С вашими
возможностями не так сложно взять список нашего класса и проверить, у
кого нет алиби ни по одному случаю.
-Совершенно верно, мы так и делаем. Хотя проследить путь каждого из
ваших одноклассников не так-то просто. Мы живем в свободной стране, не
забывайте. К тому же, преступник мог учиться и в другом классе вашей
школы. Однако еще до окончания этой проверки нам удалось задержать
подозреваемого.
-Удалось? — Стюарт почувствовал безмерное облегчение.
-Да, сегодня вечером. Его взяли, когда он что-то вынюхивал возле
вашего дома. Но мы не знаем, кто он. Точнее, у него документы на имя
другого человека, не из вашей школы, но это еще ничего не значит.
Поэтому я прошу вас проехать со мной, тут недалеко. Возможно, вам
удастся его опознать.
-Хмм... Я не уверен... Видите ли, прошло двадцать пять лет, да и у
меня не очень хорошая память на лица...
-Я понимаю. Но дело в том, что формально нам нечего ему предъявить.
Он не занимался ничем противозаконным, у него не было при себе оружия, и
мы обязаны его отпустить, иначе его адвокат съест нас на завтрак. Другое
дело, если вы его опознаете... или вам хотя бы покажется, что вы его
узнали...
-Ясно, — кивнул Стюарт. -Подождите, я только оденусь.
Три минуты спустя, не забыв поставить дом на сигнализацию, он уже
шагал, кутаясь в кожаное пальто, следом за Брэдли по мокрым плиткам
садовой дорожки. Автомобиль агента (в темноте Стюарт не разобрал марку)
мигнул подфарниками, узнавая хозяина. Брэдли обошел его кругом, забрался
на водительское сиденье и открыл дверцу пассажиру. Писатель утонул в
удобном мягком кресле. В салоне было темно, лишь янтарно светилась
приборная панель.
-Пристегивайтесь, — сказал Брэдли, щелкая своим ремнем. Стюарт
потянулся рукой вправо, нащупывая замок, но пальцы скользнули лишь по
мягкой обивке. Он недоуменно двинул рукой вниз, вверх, назад, пытаясь
понять, где здесь этот чертов ремень, затем, убедившись, что наощупь это
не определить, повернул голову вправо.
В тот же момент в шею ему вонзилась игла.

Боль. Боль жгла запястья, раздирала руки, выламывала плечи. Боль не
давала соскользнуть обратно в спасительный сумрак небытия. Стон вырвался
изо рта, вернув к жизни язык. Красные пятна напомнили о существовании
глаз. Стюарт разлепил дрожащие веки, несколько секунд тупо пялился на
бетонную, в серых подтеках, стену, затем начал осторожно поворачивать
голову.
Это был какой-то подвал. Тусклый свет одинокой лампочки без
абажура, у стены — железный шкаф, рядом верстак, на нем — ящик с
какими-то инструментами. У другой стены почему-то жаровня, на каких
обычно готовят барбекю. Сейчас там рдели угли.
Все это открылось Стюарту с несколько необычного ракурса, поскольку
он висел под потолком, не доставая ногами до пола. Но не слишком высоко
— подвал вообще был низкий. Попробовав все-таки дотянуться ногами до
пола, он понял, что они связаны, а руки... Боже милосердный! Он был
подвешен за скованные за спиной запястья, и руки, конечно, уже вывернуло
из суставов. Это была самая натуральная дыба, как во времена инквизиции.
Стюарту было не только больно, но и холодно, несмотря на близость
тлеющей жаровни, и внезапно он понял, почему. Он висел совершенно голый.
Он снова застонал, сдерживая рвущийся крик. Кричать в голос было
страшно, он боялся, что это привлечет того, кто сделал с ним все это.
Но тот и так не заставил себя ждать, появившись откуда-то изза
спины. На нем был все тот же плащ, однако уже высохший — значит, прошло
не так уж мало времени.
-Это все ерунда, — проинформировал тот, кто называл себя Брэдли. -
Ты еще не отошел от действия наркотика. Вот когда оно закончится
полностью, ты узнаешь, что такое настоящая боль. Хотя это тоже будет
лишь первой сценой нашего представления.
-Кто ты? — прохрипел Стюарт.
Человек в плаще откинул капюшон и застыл с довольной улыбкой на
лице.
-Ну? Ты не узнаешь меня, Стюарт? У тебя и впрямь плохая память на
лица. Или, может быть, тебя смущает выражение? Если бы я размазывал по
лицу слезы и сопли, ты бы узнал меня сразу?
-Джон Кандлевски...
-Ну наконец-то. Ты, кажется, не рад меня видеть? Что так? Ты даже
не хочешь крикнуть: »Ну че, пацаны, сегодня опять доводим Джонни
Глисту«? Ах да, кричать-то некому. Все твои пацаны мертвы. И прежде, чем
умереть, они долго просили меня, чтобы я их убил. Долго, очень долго. И
ты тоже будешь. По крайней мере, до тех пор, пока я не отрежу тебе язык.
Твой длинный язык, с которого слетали такие замечательные дразнилки.
Кандлевски... Излюбленная жертва их компании. Да и не только их,
хотя именно они всегда выступали заводилами... Длинный, нескладный
парень в очках, совсем не умевший драться, но легко приходивший в
ярость. Идеальная мишень для издевательств. А он был не дурак,
Кандлевски. Уж по крайней мере учился лучше них всех, даже Стюарта с
Бертелом, не говоря уж о прочих оболтусах. Хрестоматийный образ
отличника-очкарика. Хотя, кажется, в старших классах он уже не носил
очков. После восьмого класса он ушел. Перевелся в другую школу. С тех
пор о нем не вспоминали. Им уже не нужна была любимая игрушка, их тогда
больше занимали девочки...
-Тебе это так не пройдет, — скрипнул зубами Стюарт. -Твой визит ко
мне записан...
-Ты имеешь в виду эту запись? — Кандлевски вытащил из кармана плаща
кассету, затем бросил ее на жаровню. — Я ценю твою заботу о моей
безопасности, но я прекрасно знаю эту охранную систему. И я видел, как
ты отключал сигнализацию. Прозрачные двери — не самая умная идея...
Впрочем, даже если бы я вдруг и не видел, ты бы сам мне все рассказал.
Можешь не сомневаться, рассказал бы. Бертел тоже поначалу хорохорился...
-Все равно. Тебя вычислят. Мы ведь уже обсуждали, как тебя
вычислить...
-Ты не учитываешь только одного. Никто не ищет серийного убийцу.
ФБР не занимается этим делом. Никому не приходит в голову связать вместе
несколько исчезновений совершенно разных людей, пропавших без вести в
разных штатах. Даже не убитых, заметь, просто пропавших без вести. Что в
огромном числе случаев означает, что человек просто решил начать новую
жизнь на новом месте. Тел не нашли, и не найдут.
-Но уж исчезновением ФБРовца точно занимаются! Это ведь подлинное
удостоверение. Ты убил федерального агента, чтобы завладеть им!
Кандлевски весело рассмеялся.
-ФБРовец не умирал и не исчезал, Стюарт. Я действительно Джон
Брэдли, агент Федерального бюро расследований. Фамилию я сменил в
юности, еще перед поступлением в академию. В настоящее время я в
краткосрочном отпуске. Через пару дней, когда мы тут закончим (»господи
Иисусе сладчайший, он собирается пытать меня два дня!!!«), я вернусь к
своим обязанностям. Как это было уже не раз на протяжении последних
восьми лет. А ты думал, я разделался с вами всеми за месяц? Нет, Стюарт,
восемь лет! Никому не придет в голову объединить эти случаи.
-Неужели ты пошел в ФБР... только чтобы отомстить нам?
-Да, пошел я туда именно за этим. Но в процессе эта работа увлекла
меня и сама по себе. Вот почему вы прожили столько лишних лет — у меня
хватало и других дел. Ну и, разумеется, я должен был все подготовить
так, чтобы исключить малейшую вероятность прокола. Мне нравится моя
работа. Я помогаю этой стране очиститься от ублюдков. В том числе и от
таких ублюдков, как вы.
-Послушай, Джон... (о боже, как больно, господи дорогой Иисус,
сделай так, чтобы он меня послушал!) Мы ведь, на самом деле, не хотели
тебе зла. Мы, ну, просто развлекались. Дурацкие шутки, конечно. Ты не
представляешь, как я сожалею...
-Восемь лет, Стюарт. Столько я провел в вашей гребаной школе.
Восемь лет страха и ненависти. И теперь ты хочешь сказать »извини,
Джонни, мы пошутили?« Нет, Стюарт. К сожалению, у меня нет возможности
растянуть твои мучения на восемь лет. Я думал над этим, но это слишком
затратно и рискованно. Зато в моей власти сделать так, что твои
последние дни покажутся тебе годами.
-Джон, черт побери! Мы же были детьми! Просто глупыми детьми!
-Не пудри мне мозги, Стюарт. Я тоже был ребенком. И я знаю, что на
самом деле с возрастом человек не меняется. Меняется внешняя шелуха, но
не суть. Я прочел все твои книги. И я знаю, что тебе всегда нравилось
мучить других. И нравится до сих пор. Но, как говорят в разных глупых
фильмах, в эту игру можно играть вдвоем, — отвернувшись от своего
пленника, Джон некоторое время рылся в ящике с инструментами, пока не
выбрал нужный. Увидев, что он держит в руке, Стюарт закричал...

(C) YuN, 2002

------------------------------------------------------------------------
Примечание автора. Когда я писал этот рассказ, то, несмотря на
использование некоторых реальных прототипов, развязку полагал
исключительно плодом собственного воображения. Однако вот какая заметка
попапась мне в интернете несколько лет спустя:

»В нашем тихом городке на западе США пару лет назад была шумная
история: одноклассники собирались на реюнион (юбилей выпуска). Во время
пьянки в баре и лёгкой потасовки один застрелил другого на глазах у
всего класса. За что?

Нарисовалась хитрая история. В школе убитый был «булли», т.е любил
наезжать на одноклассников по поводу и без повода, пользуясь физическими
преимуществами: рост, сила, вес. А тот, кто стрелял, был самым хилым
очкариком в классе. После школы вместо Гарварда или Йелля ботаник выбрал
полицейскую академию. За 9 лет поднялся до начальника полицейского
участка.

Придя на встречу класса, бывший «ботаник» целенаправленно подпоил
бывшего обидчика, затем обозвал нехорошим словом — тот полез в драку,
размахивая подвернувшимся ножиком. Тут полицейский его и уложил. А что?
Имел право. Полицейским разрешено скрытно носить оружие во внерабочее
время. Судья убийцу оправдал, как необходимую самооборону. Репортёры
попервоначалу раскопали дело, по шагам проследив как всё происходило в
баре, и как складывались взаимоотношения в классе. Однако мэр и самый
клавный полицейский в городе на пресс-конференции заявили что была
просто драка, полицейский действовал на разумных пределах. Тем всё и
кончилось."
Автор: Юрий Нестеренко

— А...алло, это телефон доверия?
— Слушаю вас.
— Я... понимаете, я хочу покончить жизнь самоубийством.
— От вас жена ушла?
— Как вы догадались?
— Ну вы же не первый сюда звоните.
— Д-да... да, конечно, вы правы... То есть, на самом деле, она
давно ушла, четыре года уже...
— И что ж вы только сейчас надумали?
— Вы понимаете, сегодня мой день рожденья... Ну то есть был, то
есть вчера — сейчас ведь уже заполночь...
— Без четверти два, если быть точным.
— Да... И вот сегодня, то есть вчера, мне исполнилось сорок лет...
— Поздравляю.
— Не с чем тут поздравлять... Я весь вечер просто просидел на
кухне. У меня и гостей-то не было...
— Не звали, или не пришли?
— Да некого мне звать! Жена ушла, нового никого с тех пор... как-то
не сложилось... друзей в общем-то тоже нет... с работы, что ли, кого?
Как будто мне там эти рожи не опостылели... никто там, кстати, даже и не
вспомнил, что у меня юбилей...
— Стало быть, с карьерой у вас тоже не сложилось.
— Да какая там карьера! Сижу там каждый день, как проклятый, с
девяти до шести, а меня до сих пор воспринимают, как мальчика на
побегушках! Илья, сделай то, Илья, сбегай туда... поксерь эти бумаги и
отнеси Петру Егорычу... У Петра Егорыча, между прочим, для этого
секретарша есть! Дура двадцатилетняя с наштукатуренной мордой... Мой
начальник на четыре года моложе меня и говорит мне «ты», а я ему — на
«вы» и по отчеству...
— Ну хорошо. А что вы сделали, чтобы это изменить?
— В смысле, что сделал? Говорю же, работаю там каждый день, как...
— Это я понял. Вы приходите на работу, которую терпеть не можете -
поправьте меня, если я ошибаюсь...
— Ненавижу!
— Ну еще бы. Приходите и тупо отсиживаете от сих и до сих, мечтая,
чтобы день поскорее закончился. Никакой инициативы, естественно, не
проявляете, планами и перспективами не интересуетесь, любое поручение
воспринимаете, как наказание, а не как повод проявить себя — не говоря
уже о том, чтобы выйти на начальство с собственными идеями. Творческий
подход вам чужд. Так чего ж вы хотите? По-моему, отношение к вам как к
работнику — вполне адекватное.
— Просто мне не повезло с работой.
— Так за чем же дело стало? На свете тысячи профессий. И миллионы
рабочих мест.
— Да, но... в сорок лет как-то поздно начинать все сначала.
— Что же мешало вам подумать об этом раньше?
— Ну, я не знаю... привык как-то... надеялся, что-то еще
изменится...
— Надеялись, но ничего не предпринимали. Ясно. Жена вас только
поэтому бросила, или и другие причины были?
— Ну, поэтому тоже... Чего ты, говорит, добился, работаешь за
гроши, повышения и то попросить не можешь... другие каждый год в
тропиках отдыхают, а у нас даже дачи в Подмосковье нет... машина -
старый «жигуль», да и тот ты разбить умудрился...
— Разбили?
— Ну джип передо мной встал как вкопанный, а я что сделаю? Так и
влетел ему в зад... а гаишникам что, кто сзади, тот и виновник... еле
расплатился... А «жигуль» так и ржавеет битый под окнами, и не продашь
его, и починить не на что, не говоря о том, чтоб новый купить...
— Четыре года?
— Почти пять уже...
— И за это время вы не только не смогли скопить денег на новую
машину, но и не пытались найти более денежную работу? Да и за все
предыдущие годы тоже...
— Ну, вы же знаете, в какой стране мы живем!
— Знаю. Некоторые жители этой страны к сорока годам стали
миллиардерами.
— Ага, а скольких при этом убили?
— Среди кандидатов в миллиардеры или среди людей, способных
заработать хотя бы на «Форд», извиняюсь, «Фокус»?
— Ну нету у меня способностей к бизнесу... не всем дано.
— Понятно. Значит, работать под чужим началом вы не умеете, начать
свое собственное дело не можете. Ну а что вам дано, в таком случае?
— В смысле?
— В прямом. Хоть какие-то таланты у вас имеются? Пусть даже
коммерчески невостребованные.
— Н-ну... я не знаю...
— Может, вы стихи пишете?
— В институте писал, потом забросил...
— Прочтите что-нибудь.
— Ну, я уже не помню... ну... вот, например:
Когда гуляли с тобой
Мы под полной луной,
И полночная звезда
Глядела с неба на тебя...
— Ясно. Достаточно. Ну, про музыку и живопись я уже и не
спрашиваю... Это вы будущей жене такое писали?
— Н-нет... была другая девушка, одногруппница... я, по правде
сказать, тогда так и не решился с ней объясниться...
— Ясно. И ни под какой звездой вы с ней тоже не гуляли. А с будущей
женой вас, очевидно, мама познакомила?
— А вот и нет! Ну то есть не совсем... тетя.
— Итак, жена бросила вас потому, что вы — тряпка и размазня без
каких-либо заметных способностей, будь то в возвышенных или в
практических областях. Это все, или есть еще причины? Лысина, дурной
запах изо рта или от ног?
— Откуда вы...
— Опыт, Илья, опыт. Знаете, сколько таких историй я уже выслушал?
Ну давайте, договаривайте уж до конца. Раз позвонили, то нечего
скрытничать. Вы импотент, не так ли?
— Нет! Ну то есть не совсем... ЭТО-то я могу, а вот детей у нас
никак не получалось... Доктор жене сказал — с ее стороны все в
порядке...
— А вам что сказал доктор? Вы обследовались?
— Вы понимаете, я с детства ужасно боюсь ходить по врачам...
— Понимаю. Знаете, в чем ваша главная проблема, Илья?
— В чем?
— В том, что вы лузер. Классический и безнадежный.
— Кто?
— Господи, вы и английского не знаете? Loser. На русский это слово
обычно переводят как «неудачник», но это в корне неверный перевод,
демонстрирующий, кстати, всю разницу между западным и российским
менталитетом. «Лузер» происходит от глагола to lose — «проигрывать».
Проигравший всегда знает, что сам виноват в своем проигрыше, и
окружающие это знают, и относятся соответствующе. И поэтому, кстати,
западный проигравший сохраняет шанс добиться выигрыша в будущем. Но у
русских не так. «Неудачник» происходит от слова «удача». Русские во всем
винят слепой случай, рок, фатум, обстоятельства, ближних, дальних,
работу, природу, весь мир — но только не самих себя! И вместо того,
чтобы пытаться что-то реально исправить, они будут умиляться собственной
непутевостью, жрать водку и читать Достоевского!
— Я не пью водку! Ну чуть-чуть разве что... когда на работе
что-нибудь отмечают и всем наливают...
— Но уж Достоевского-то любите.
— Да, люблю!
— Ну еще бы. Ведь он писал о таких, как вы. И к тому же так приятно
ощущать себя интеллигентным человеком, не имея за душой никаких реальных
достижений. Только видите ли в чем дело, Илья. В XIX веке вы были нужны
хотя бы Достоевскому. Сейчас — вообще никому. Абсолютно. Вы — нуль.
Ничтожество. Пустое место.
— И... это говорите мне вы? Сотрудник телефона доверия? Я думал...
— Вы думали, что вас тут будут утешать и отговаривать? Вы
позвонили, чтобы услышать сладкую ложь вместо правды? Странные у вас
представления о доверии... Собственно, вы и врачей боитесь по той же
причине. И, что самое интересное, я ведь не сказал вам ничего нового. Вы
же позвонили потому, что сами поняли свою никчемность по всем статьям.
Точнее, поняли вы это давно, ну а признали только тогда, когда вам
стукнул сороковник. Вот, кстати, еще одна классическая глупая пошлость у
таких, как вы — привязывать оценки своей жизни к круглым датам. Да какое
значения имеют эти цифры, круглые лишь потому, что у нас на руках по
десять пальцев? Если человек ничего из себя не представляет в возрасте
тридцать девять лет одиннадцать месяцев двадцать дней — неужели надо
ждать еще десять дней, чтобы признать его жизнь провальной? Неужели за
эти дни что-то изменится? Вы ведь сами сказали — вам уже поздно пытаться
начать жизнь заново. Не могу с этим не согласиться.
— И что же по-вашему... мне и в самом деле стоит... ну...
— Вы с этого и начали разговор, не так ли? Впрочем, нет, не так. У
вас кишка тонка даже на это. Настоящие самоубийцы никому не звонят
посреди ночи, даже записки редко оставляют — они просто идут и делают
свое дело. А истеричные психопаты и ничтожества, неспособные обратить на
себя внимание ничем иным, поднимают шум на всю округу: «Ах, смотрите,
смотрите, мне плохо! Ах, жалейте, утешайте меня, не то я с собой что-то
сделаю!» Только ничего вы не сделаете. Поговорив со мной, вы уляжетесь в
свою одинокую постельку и до утра будете жалеть себя, а утром с больной
головой опять потащитесь в ненавистный офис, чтобы делать там работу за
директорскую секретаршу, которую вы ненавидите и считаете дешевой шлюхой
потому, что она никогда не даст такому, как вы. Описать вам дальнейшие
перспективы, Илья? Впереди у вас — ничего, кроме одинокой старости. Без
семьи, без друзей, без любимого дела. Без денег, что весьма немаловажно.
И без приличного здоровья, учитывая ваше отношение к медицине и
отсутствие силы воли, необходимой для поддержания себя в форме. И вы все
это понимаете не хуже меня. Но, тем не менее, не сделаете то
единственное разумное, что еще можете сделать. Потому что вы трус.
— А вот и сделаю! Сделаю, черт бы вас побрал! И моя смерть будет на
вашей совести!
— Ну разумеется, пенять на зеркало — как это умно и оригинально...
— Я уже влез на стул! Послушайте... я понял, это такая шоковая
психотерапия, да? Сейчас вы скажете, что на самом деле не все так плохо?
Только говорите скорее, потому что я и в самом деле стою на стуле с
петлей на шее...
— Никакой психотерапии. Терапия в вашем случае бессильна. Советую
проверить прочность веревки. Будет очень обидно упасть и сломать себе
копчик.
— Я сделаю это! На самом деле сделаю! Считаю до трех! Раз... Ну?
Два-а-а... А, будь оно все проклято! Три!
Шум падающего стула и почти сразу за ним — короткий стук
ударившейся об пол трубки. Я знаю, это не инсценировка. Я плавно опускаю
трубку на рычаг.
Ну да, номер моего телефона всего одной цифрой отличается от
телефона доверия. И я чертовски не люблю, когда меня будят звонками по
ночам.
Автор: Михаил Кликин

Вовка стоял на склизких мостках, держал удочку двумя руками и, прикусив язык, внимательно следил за пластмассовым поплавком.
Поплавок качался, не решаясь ни уйти под воду, ни лечь на бок…
Клев был никакой, караси брали плохо и неуверенно, подолгу обсасывали мотыля и засекаться не хотели. За всё утро Вовка поймал лишь двух — они сейчас плавали в алюминиевом бидоне, заляпанном сухой ряской.
Позади что-то треснуло, словно стрельнуло, кто-то ругнулся глухо, и Вовка обернулся — из заповедных зарослей болиголова, в которых прятались развалины старого колхозного птичника, выходили какие-то мужики. Сколько их было, и кто они такие — Вовка не разобрал; он сразу отвернулся, крепче упёр в живот удилище и уставился на поплавок, пьяно шатающийся среди серебряных бликов.
— Мальчик, это что за деревня? — спросили у него. Голос был неприятный, сиплый, пахнущий табаком и перегаром.
— Минчаково, — ответил Вовка.
Поплавок чуть притоп и застыл. Вовка затаил дыхание.
— У вас тут милиционер где-нибудь живет?
— Нет… — Вовка понимал, что разговаривать со взрослыми людьми, повернувшись к ним спиной, невежливо, но и отвлечься сейчас не мог — поплавок накренился и медленно двинулся в сторону — а значит, карась был крупный, сильный.
— А мужики крепкие есть? Нам бы помочь, мы там застряли.
— Нет мужиков, — тихо сказал Вовка. — Только бабушки и дедушки.
За его спиной зашептались, потом снова что-то стрельнуло — должно быть сухая ветка под тяжелой ногой, — и облупленный поплавок резко ушел под воду. Вовка дернул удочку, и сердце его захолонуло — легкое березовое удилище изогнулось, натянувшаяся леска взрезала воду, ладони почувствовали живой трепет попавшейся на крючок рыбины. Вовку бросило в жар — не сорвалась бы, не ушла!
Забыв обо всем, он потянул добычу к себе, не рискуя поднимать ее из воды — у карася губа тонкая, лопнет — только его и видели. Упал на колени, схватился за леску руками, откинул назад удочку, наклонился к воде — вот он, толстый бок, золотая чешуя! Он не сразу, но подцепил пальцами карася за жабры, выволок его из воды, подхватил левой рукой под брюхо, сжал так, что карась крякнул, и понес на берег, дивясь улову, не веря удаче, задыхаясь от счастья.
Что ему теперь было до каких-то мужиков!



Минчаково спряталось в самой глуши Алевтеевского района, среди болот и лесов. Единственная дорога связывала деревню с райцентром и со всем миром. В межсезонье она раскисала так, что пройти по ней мог лишь гусеничный трактор. Но тракторов у селян не было, и потому провизией приходилось запасаться загодя — на месяц-два вперед.
В этой-то дороге, кроме местных жителей никому не нужной, и видели селяне причину всех своих главных бед. Будь тут асфальт, да ходи автобус до райцентра — разве разъехалась бы молодежь? Была б нормальная дорога, и работа бы нашлась — вокруг торф, есть карьер гравийный старый, пилорама когда-то была, птичник, телятник. А теперь что?
Но с другой стороны поглядеть — в Брушково дорога есть, а беды там те же. Два с половиной дома жилых остались — в двух старики живут, в один на лето дачники приезжают. В Минчаково дачники тоже, бывает, наезжают, и людей побольше — десять дворов, семь бабок, четыре деда, да еще Дима слабоумный — ему давно за сорок, а он все как ребенок, то кузнечиков ловит, то сухую траву на полянах палит, то над лягушками измывается — не со зла, а от любопытства.
Так может и не в дорогах дело-то?..



Вернулся Вовка к обеду. Бабушка Варвара Степановна сидела за столом, раскладывала карты. Увидев внука, дернула головой — не мешай, мол, не до тебя сейчас. Что-то нехорошее видела она в картах, Вовка это сразу понял, спрашивать ничего не стал, скользнул в темный угол, где висела одежда, по широким ступенькам лестницы забрался на печку.
Кирпичи еще хранили тепло. Утром бабушка пекла на углях блины — кинула в печь перехваченную проволокой вязанку хвороста, положила рядом два березовых полена, позвала внука, чтоб он огонь разжег, — знала, что любит Вовка спичками чиркать и смотреть, как с треском завиваются локоны бересты, как обгорают тонкие прутики, рассыпаются золой.
Блины пекли час, а тепло полдня держится…
Печка Вовке нравилась. Была она как крепость посреди дома: заберешься на нее, тяжелую лестницу за собой втянешь — попробуй теперь достань! И видно все из-под потолка-то, и на кухонку можно глянуть, и в комнату, и в закуток, где одежда висит, на шкаф и на пыльную полку с иконами — что где творится…
От кого Вовка прятался на печке, он и сам не знал. Просто спокойней ему там было. Иной раз уйдет бабушка куда-то, оставит его одного, и сразу жутко становится. Изба тихая делается, словно мертвая, и потревожить ее страшно, как настоящего покойника. Лежишь, вслушиваешься напряженно — и начинаешь слышать разное: то половицы сами собой скрипнут, то в печке что-то зашуршит, то по потолку словно пробежит кто-то, то под полом звякнет. Включить бы телевизор на полную громкость, но нет у бабушки телевизора. Радио висит хриплое, но с печки до него не дотянешься, а слезать боязно. Не выдержит порой Вовка, соскочит с печи, метнется через комнату, взлетит на табурет, повернет круглую ручку — и сразу назад: сердце словно оторвалось и колотится о ребра, душа в пятках, крик зубами зажат, голос диктора следом летит…
Застучали по крыльцу ноги, скрипнула входная дверь — кто-то шел в дом, и бабушка, оставив карты, поднялась навстречу гостям. Вовка, стесняясь чужих людей, задернул занавеску, взял книжку, повернулся на бок.
— Можно ли, хозяйка?! — крикнули с порога.
— Чего спрашиваешь? — сердито отозвалась бабушка. — Заходите…
Гостей было много — Вовка не глядя, чувствовал их присутствие, — но с бабушкой разговаривал лишь один человек:
— У Анны они остановились.
— Сколько их?
— Пятеро. Велели сейчас же собраться всем и приходить к избе.
— Зачем, сказали?
— Нет. У них там, кажется, один главный. Он и командует. Остальные на улице сидят, смотрят… Что скажешь, Варвара Степановна?
— А ничего не скажу.
— А карты твои что говорят?
— Давно ли ты стал к моим картам прислушиваться?
— Да как нужда появилась, так и стал.
— В картах хорошего нет, — сухо сказала бабушка. — Ну да это еще ничего не говорит.
Вовка догадался, что речь идет о тех людях, что вышли из зарослей болиголова, и тут же потерял к разговору интерес. Подумаешь, пришли незнакомые мужики за помощью в деревню — застряла у них машина. Может, охотники; может лесники какие или геологи.
Читать Вовка любил, особенно в непогоду, когда ветер в трубе задувал, и дождь шуршал по крыше. Беда лишь, что книг у бабушки было немного — все с синими штампами давно разоренной школьной библиотеки.
— Раз велят идти — пойдем, — громко сказала бабушка. И добавила: — Но Вовку я не пущу.
— Это правильно, — согласился с ней мужской голос, и Вовка только сейчас понял, кто это говорит — дед Семён, которого бабушка за глаза всегда почему-то называла Колуном. — Я и Диму-дурачка брать не велел. Мало ли что…



Когда гости ушли, бабушка кликнула внука. Вовка отдернул занавеску, выглянул:
— Да, ба?
— Ты, герой, наловил ли чего сегодня?
— Ага… — Вовка сел, свесив ноги с печки, уперевшись затылком в потолочную балку. — Вот такого! — Он рубанул себя ладонью по предплечью, как это делали настоящие рыбаки, что в городе на набережной ловили плотву и уклейку.
— Где он? В бачке что ли? А поместился ли такой?
Бачком бабушка называла сорокалитровую флягу, стоящую под водостоком. В хороший дождь фляга наполнялась за считанные минуты, а потом бабушка брала из нее воду для куриных поилок, похожих на перевернутые солдатские каски из чугуна. Вовка же приспособился запускать в “бачок” свой улов. Каждый раз, вернувшись с рыбалки, он переливал карасей в алюминиевую флягу, сыпал им хлебные крошки и долго смотрел в ее темное нутро, надеясь разглядеть там загадочную рыбью жизнь. Бабушка первое время ругалась, говорила, что карасей в бачке держать не дело, если уж выловил — то сразу под нож и на сковородку, но однажды Вовка, смущаясь, признался, что ему рыбешек жалко, потому и дожидается пока они, снулые, начнут всплывать кверху брюхом. Бабушка поворчала, но внука поняла — и с тех пор вместе с ним ждала, когда рыба ослабеет; на сковородку брала лишь тех, что едва живые плавали поверху — тех, что не успели еще выловить вороны и соседские коты.
— Я его возьму, карася-то твоего, — сказала Варвара Степановна. — Надо мне, Вова.
Вовка спорить не стал — чувствовал, что бабушка встревожена не на шутку, и что желание ее — не пустая прихоть.
— А гулять ты больше не ходи. Посиди пока дома.
— Ладно…
Бабушка покивала, пристально глядя на внука, словно пытаясь увериться, что он действительно никуда не пропадет, а потом пошла на улицу. Вернулась она с карасем в руке — и Вовка вновь изумился невиданному улову. Бросив карася на кухонный стол, бабушка зачем-то сняла с тумбочки вёдра с водой и принялась сдвигать её в сторону. Тумбочка была тяжелая — из дубовых досок, обитых фанерой. Она упиралась в пол крепкими ножками, не желая покидать насиженное место, и все же двигалась по чуть-чуть, собирая гармошкой тряпочный половик.
— Давай помогу! — предложил Вовка, из-за печной трубы наблюдая за мучениями бабушки.
— Сиди! — махнула она рукой. — Я уж всё почти.
Отодвинув и развернув тумбочку, бабушка опустилась на колени и загремела железом. Вовка с печки не видел, чем она там занята, но знал, что под тумбочкой лежит какая-то цепь. Видно, с этой цепью и возилась сейчас бабушка.
— Что там, ба? — не утерпев, крикнул он.
— Сиди на печи! — Она выглянула из-за тумбочки, как солдат выглядывает из-за укрытия. В руке ее был отпертый замок. — И не подсматривай!.. — Она вынула из ящика стола нож с источенным черным лезвием, взяла карася, глянула строго на внука, сказала сердито: — Брысь! — И Вовка спрятался за трубой, думая, что бабушка не хочет, чтоб он видел, как она станет выпускать кишки живой, шлепающей хвостом рыбине.
Поправив матрац и подушку, Вовка лег на спину, из кучки книг вытащил старый учебник биологии, открыл на странице, где было изображено внутреннее устройство рыбы, с интересом стал разглядывать картинку, на которой неведомый школьник оставил чернильную кляксу.
На кухне что-то скрипнуло, стукнуло. Вовка не обратил на шум внимания. Сказано — не подсматривай, значит надо слушаться. Бабушка Варвара Степановна строгая, ее все слушают, даже деды приходят к ней, чтоб посоветоваться...
Наглядевшись на рыбу, помечтав о будущих уловах, Вовка отложил учебник и взял книжку со стихами. Стихи были странные, слегка непонятные, они завораживали и чуть-чуть пугали. Картинки пугали еще больше — темные, туманные; люди на них походили на чудовищ, сильный ветер трепал грязные одежды, голые деревья, словно обрубленные куриные лапы, скребли когтями по черным тучам, отвестные скалы вздымались в небо, и бушевало, ворочалось грозное море — моря в этой книге было очень много.
Вовка зачитался, потерял ощущение времени — а потом словно очнулся. В избе было тихо, только ходики на стене щелкали маятником, и в щелчках этих чудился странный музыкальный ритм.
— Ба? — позвал Вовка.
Тишина...
— Ба! — ему сделалось жутко, как бывало не раз, когда он оставался один на один с этим домом. — Ба!..
Он посмотрел на кухню. Тумбочка теперь казалась неповоротливым зверем, специально вставшим поперек кухни. В свезённом половике чудилось нечто угрожающее.
— Бааа... — жалобно протянул Вовка и посмотрел на радио.
Он стыдился своего страха, и не понимал его. Ему хотелось выбежать на улицу — но еще больший страх таился в темном коридоре.
— Ба... — Он спустил ногу на лестницу, и доска-ступенька знакомо скрипнула, чуть приободрив его. Он сполз ниже, чувствуя, как разгоняется, обгоняя щелканье маятника, сердце.
— Ба...
Бабушка пропала. Сгинула. Он не слышал хлопанья дверей. Она была на кухне. А теперь ее нет. Лишь ведра стоят. И тумбочка. И половик...
— Ба...
Он слез на пол, уговаривая себя не бояться. На цыпочках, сцепив зубы, затаив дыхание, шагнул по направлению к кухне, вытянул шею.
С соска умывальника сорвалась набрякшая капля, ударилась о железную раковину — Вовка вздрогнул, едва не закричал.
— Ба...
Дрожали ноги.
Он заставил себя выйти из-за печки, невольно поднял голову, встретился взглядом с черным лицом на иконе, замер в нерешительности. Потом медленно потянулся к тумбочке, осторожно коснулся ее рукой. И шагнул ближе — втянул себя на кухню.
— Ба...
Он увидел темную дыру в полу.
И деревянную крышку, обитую железными полосами.
И цепь.
И замок.
Он понял, куда подевалась бабушка, и напряжение отпустило его. Но сердце не унималось, и все так же дрожали ноги.
— Ба? — Он наклонился к лазу в подполье. Внизу было темно, оттуда веяло холодом и земляной гнилью. На пыльных ступеньках висели плотные тенета с коконами неродившихся пауков и с сухими скелетами пауков умерших.
— Ба! — Вовка не знал, что делать. Спуститься в подпол он не мог — боялся и глубокой темноты, и тяжелого запаха, и мерзких пауков. Представлялось ему, что стоит сойти с лестницы — и массивная крышка на петлях упадет сама-собой, и загремит звеньями цепь, заползая в скобы, и спрыгнет со стола замок, клацая дужкой, словно челюстью...
Вовка боялся даже просто опустить голову.
И он стоял на коленях, тихо канюча:
— Ба... Ну, ба...
А когда ему послышался странный звук — словно гигантскому карасю сильно нажали на брюхо, — и когда в топкой тьме почудилось движение, — он сорвался с места, взлетел на печку, подхватил, втянул за собой лестницу и с головой нырнул под одеяло.



Выбравшись из подполья, бабушка первым делом заглянула у внуку. Спросила:
— Чего бледный какой? Напугался?.. Ты, вроде, звал меня, или мне послышалось?
— А что у тебя там, ба?
— Где?
— В подполье.
— А! Старье всякое, вот проверить лазала. Но ты туда не суйся! — Она погрозила Вовке пальцем и заторопилась:
— Наши уж собираются, надо и мне...
Она закрыла лаз в подпол, задвинула две щеколды, протянула через скобы громыхающую цепь, заперла ее на замок. Тумбочку сдвинула на новое место — к самому умывальнику. Крышку лаза застелила половиком, сверху поставила табурет, на него — ведро с водой. Огляделась, отряхивая руки и передник, пошла к дверям.
— Ба! — окликнул ее Вовка.
— Что?
— Включи радио.
— Ох, шарманшик, — с неодобрением сказала бабушка, но радио включила.
Когда она ушла, Вовка слез с печки, добавил громкости и бегом вернулся в свою крепость — к книжкам, тетрадкам и карандашам, к шахматным фигуркам и погрызенным пластмассовым солдатикам. По радио передавали концерт по заявкам. Сперва веселую песню про волшебника-неумеху исполнила Алла Пугачева, потом благожелательная ведущая долго и скучно поздравляла именинников, а после этого была какая-то музыка — Вовка всё ждал, когда вступит певец, но так и не дождался. Похоже, слов для такой музыки никто не сумел написать — наверное, она была слишком сложная.
Он попытался что-нибудь сочинить сам, исчеркал три страницы, но и у него ничего не вышло.
Потом были новости, но Вовка их не слушал. Голос диктора говорил о вещах неинтересных: о выборах, о засушливом лете и лесных пожарах, о региональной олимпиаде и о сбежавших заключенных.
Вовка читал взрослую книгу. Называлась она “Всадник без головы”.
А когда прогнозом погоды закончились новости, и началась юмористическая передача, в дом вернулась бабушка. Бормоча что-то сердитое, она выключила грохочущее хохотом радио, села у окна и стала раскладывать карты.



Родных детей у Варвары Степановны не было — Бог не дал, хоть и случилось у нее в жизни два мужа: первый — Гриша, второй — Иван Сергеевич. За Гришу — гармониста и шефера — она вышла девкой. С Иваном Сергеевичем — агрономом пенсионером из райцентра — сошлась почти уже старухой.
Оба раза семейная жизнь не сложилась: через год после свадьбы Гришу зарезали на городском рынке, куда он возил совхозную картошку, а Иван Сергеевич не прожил после регистрации и двух лет — поехал на велосипеде в райцентр к родне и попал под машину.
Падчерицу свою Варвара Степановна увидела только на похоронах. Дочь Ивана Сергеевича была в черном и нарядном, заплаканные глаза ее были густо подведены тушью, а крашенные рыжие волосы выбивались из-под черной косынки, словно языки пламени.
На поминках они сели рядом, познакомились и разговорились. Падчерицу звали Надей, был у нее муж Леонид и сын Вова. Жили они в городе за триста километров от Минчакова, была у них трехкомнатная квартира, импортная машина, денежная работа и тяжелая болезнь ребёнка.
У Нади с собой оказалось несколько фотографий, и она показала их Варваре Степановне.
Одну из карточек Варвара Степановна разглядывала особенно долго.
Очень уж ей понравился белобрысый улыбчивый внучок.
Было в нем что-то от Ивана Сергеевича. И, как ни странно, от Гриши-гармониста тоже.



Вскоре пришли чужаки. Бабушка, видно, ждала их — не зря посматривала в окно, да прислушивалась к чему-то. А как увидела на тропе двух широко шагающих мужчин, сразу поднялась, смешала карты, крикнула внуку:
— Полезай на полати, спрячься под одёжей и носу не показывай, пока не скажу! Плохие люди, Вовушка, к нам!..
Деревянный настил меж печью и стеной был заставлен пустыми корзинами, завален старыми валенками и тряпьем. Вовка уже не раз хоронился там, пугая бабушку своим исчезновением — а вот поди-ка ты, оказывается, она знает его тайное укрытие!
Застонало под тяжелыми ногами крыльцо.
— Забрался?
— Да.
— И молчок, Вовушка! Что бы тут не делалось! Нет тебя дома!..
Хлопнула дверь. Протопали через комнату ноги.
— Одна живешь? — спросил голос, пахнущий табаком и перегаром.
— Одна, — согласилась бабушка.
— А вроде бы это твой внук рыбу ловил.
— Мой.
— Чего ж заливаешь, что одна?
— Так он не живет. Он гостит.
— Не вернулся еще?
— Нет.
— Смотри, бабка! У меня вся жопа в шрамах, я свист за километр чую.
— Говорю — нет его пока.
— Ну, на нет и суда нет... Слышь, кукольник, раздолбай ей ящик с хипишем.
Раздался звук удара, звякнули стекла, что-то хрустнуло, упало, рассыпалось. Вовка съежился.
— Телевизор где? — спросил сиплый голос.
— Нет у меня телевизора.
— Велосипед есть?
— Нет.
— Кукольник, пробеги-ка кругом...
Некоторое время никто ничего не говорил, только постанывали половицы, гремели подошвами сапоги, скрипели дверцы шкафов, что-то опрокидывалось, падало. Потом на пару секунд установилась такая тишина, что у Вовки заложило уши.
— Ладно, — сказал сиплый голос. — Живи пока.
Хлопнули ладоши о колени, скрипнул стул. Вовка, закусив губу, слушал, как уходят из дома чужаки и боялся дышать.
Всхлипнула и осеклась бабушка. Пробормотала что-то — то ли молитву, то ли проклятие.
И снова сделалось тихо — даже ходики не щелкали.
— Вылезай, Вова... Ушли они...
Вовка выполз из-под одежды, отодвинул валенки, выбрался из-за корзин, спустился с печки, подошел к бабушке, прижался к ней. Она обняла его одной рукой, другой обвела вокруг:
— Так-то зачем? Изверги...
Из проломленной решётки радиоточки вывалился искореженный динамик — словно раздавленный язык из разбитых зубов. Перевернутые ящики шкафа рассыпали по полу баночки, пуговицы, фотографии, письма, открытки, дорогие вовкины лекарства. Часы прострелили пружиной тюлевую занавеску. Под вешалкой грудой лежала одежда, с кровати была сброшена постель, перекосилось мутное от старости зеркало, три обшарпанных чемодана-кашалота вытошнили свое содержимое...
Вовка и не подозревал, что у бабушки есть столько вещей.



Ночью сон к Вовке не шел. Он закрывал глаза — и видел качающийся среди бликов поплавок. Было жарко. На кухне горел свет, там бабушка пила с соседями чай. Они монотонно шептались, тихо гремели чашками и блюдцами, шелестели обертками лежалых конфет, — звуки порой накрывали Вовку, глушили сознание, и он забывался на время. Ему начинало казаться, что он сидит рядом с гостями, прихлебывает обжигающий чай и тоже говорит что-то важное и непонятное. Потом вдруг он оказывался на берегу пруда, и тянул из воды еще одного карася. Но леска лопалась — и Вовка с маху садился на мокрые скользкие мостки, и замечал раздувшуюся пиявку на щиколотке, тонкую струйку крови и шлепок буро-зеленой тины. А поплавок скакал по блещущим волнам, уходя все дальше. Острое разочарование приводило Вовку в чувство. Он открывал глаза, ворочался, видел на потолке свет, слышал голоса, и не мог понять, сколько сейчас времени...
Однажды он очнулся, и не услышал голосов. Свет на кухне всё горел, но теперь он был едва заметен. Тишина давила на виски, от нее хотелось спрятаться, но она ждала и под одеялом, и под подушкой. Был там и поплавок на светящейся серебряной ряби.
Долго ворочался на сбитой простыне Вовка, напряженно вслушивался, не выдадут ли свое присутствие затаившиеся старики. Потом не выдержал, приподнялся, заглянул в кухню.
Там действительно никого не было. А из открытого подполья, похожего сейчас на могилу, широким столбом лился свет.
Как на картинке в детской Библии.



Рано утром яркое солнце заглянуло в избу и разбудило Вовку, пощекотав ему веки и ноздри. Бабушка спала на кровати, отвернувшись лицом к стене, с головой укрывшись лоскутным одеялом. В комнате был порядок — только часы пропали и радио, да белел свежий шрам на тюлевой занавеске.
Стараясь не потревожить бабушку, Вовка слез с печи, быстро оделся, достал из хлебницы кусок подсохшей булки, сунул за пазуху. На цыпочках прошел он через комнату, тихо снял с петли крючок запора, скользнул в темный коридор, пронесся через него, отворил еще одну дверь и выскочил на залитый светом просторный мост, откуда было два выхода на улицу — один прямо, другой через двор. Взяв из угла удочку, заляпанный ряской бидон и жестянку под наживку, Вовка покинул избу.
Вчерашнее почти забылось, как забываются днем ночные кошмары. Горячее солнце весело семафорило: всё в порядке! Легкий теплый ветер одобряюще и ласково ерошил волосы. Беззаботно звенели и цинькали пичуги.
А где-то в пруду, в тине, ворочался словно поросенок здоровенный карась. Такого на мотыля не поймать. Что ему мотыль? Такого надо брать на жирного бойкого червя, обязательно ярко-розового и с коричневым ободком. И на большой крючок, не на обычный заглотыш...
На задворках раньше была навозная куча. Она давно уже перепрела и заросла травой, но червяки там водились знатные. Вовка открыл это случайно, когда, начитавшись про археологов и ученого Шампольона, решил заняться раскопками вокруг бабушкиного дома, и выяснил, что самая богатая с точки зрения археологии область находится позади двора. Его добычей тогда стали лоснящиеся глиняные черепки, чьи-то большие кости, подкова в ржавой шелухе и зеленый стеклянный камушек, очень похожий на изумруд...
Вовка бросил удочку на росистую траву, поставил рядом бидон и взял прислоненную к венцу сруба лопату. И тут из-за угла двора шагнул на свет кто-то высокий и худой, в мятой клетчатой рубахе, выцветших солдатских брюках и сапогах. Длинные руки его болтались, словно веревки, а на тонких пальцах была бурая кровь. Вовка едва не закричал, вскинул голову.
— Ты тетки Варвары внук? — спросил человек, и Вовка узнал его.
— Да, — сказал он неуверенно, не зная, как нужно разговаривать со взрослым дурачком.
— Она ведьма, — сообщил слабоумный Дима и сел на корточки, разглядывая Вовку странными глазами. — Это все знают… — Он улыбнулся, показав гнилые пеньки зубов, закивал часто и мелко, надул шеки. Потом выдохнул резко — и быстро, словно боялся захлебнуться словами, заговорил:
— Да, ведьма, я знаю, тетка Варвара ведьма, все знают, даже в Тормосове знают, и в Лазарцеве знают, раньше всё ходили к ней, лечились, а теперь не ходят, боятся. А как не бояться — у нее два мужа были, и умерли оба, а детей не было, а внук есть. Ведьма, точно говорю, все знают, а в подполье ведьмак у нее, она ему мужей скормила, и тебя скормит, и всех скормит — как кур скормит, кровью напоит, мясом накормит...
Вовка попятился, не решаясь повернуться к Диме-дурачку спиной, не в силах оторвать взгляд от его чумных глаз. Легкая тучка прикрыла солнце, и вмиг сделалось зябко.
— Не веришь? — медленно поднялся Дима. — Не веришь про бабку? А она ночью кур рубила, я видел, луна светила, а она топором их по шее — раз! они крыльями машут, убежать от нее хотят, а головы-то уже нет, и кровь брызжет, пена из шеи идет, шипит, а они уже мертвые, но еще живые, она ими трясет, вот, вот, вот! — Он из кармана брюк вытащил куриные головы, на грязных ладонях протянул их Вовке. И тот выронил лопату, шарахнулся в сторону, поскользнулся на мокрой траве, упал руками в куриный помет, перевернулся, вскочил, запнулся больно о чугунную поилку и, не чуя ног, забыв об удочке, о червяках, о карасе-поросенке, помчался назад, в дом, на печку, под одеяло.



В половине восьмого на шкафу задребезжал старый будильник, и бабушка встала. Первым делом она подошла к окну, открыла его, выглянула на улицу, пробормотала:
— Дождик к обеду соберется...
Вовка сидел тихо, но бабушка словно почуяла неладное:
— Спишь, запечный житель?
— Нет.
— Ты не заболел?
— Нет.
— На улицу не ходил?
— Я совсем немножко.
Бабушка вздохнула:
— Ох, бедовая голова. Говорила же, не ходи пока гулять... Видел тебя кто?
— Дима.
— Дурачок? Он-то что делал?
— Не знаю.
— Напугал тебя?
— Да... Чуть-чуть...
— Наговорил, чай, всякого. Ведьмой называл меня?
— Называл.
— Ты, Вова, его не слушай, — строго сказала бабушка. — Дурачок он, чего с него взять... — Она вновь подошла к окну, захлопнула его, опустила медный шпингалет. — Надо мне идти. В восемь часов велели нам еще раз собраться. Теперь по два раза на дню будут нас как скотину сгонять, да считать по головам, не пропал ли кто... Ты, Вова, сядь у окна. Я им опять скажу, что ты с самого утра, не спросившись, в лес ушел. Дом прикрою, но если увидишь, что чужой идет, спрячься, как вчера спрятался. Хорошо?
— Хорошо, ба...
Оставшись один, Вовка сел к завешенному жёлтым тюлем окну. Он видел, как мимо колодца прохромал, опираясь на клюку, дед Семён, которого бабушка почему-то называла Колуном, как из-за кустов сирени вышла на тропку соседка баба Люба, единственная, у кого хватало сил держать корову, как она встала под корявой ветлой и дождалась бабушку Варвару Степановну, а потом они вместе направились к избе бабушки Анны Сергеевны, что находился на другом посаде возле школы-развалюхи, с головой заросшей крапивой. Там уже стояли люди, но кто они — пришлые мужики или местные старики — Вовка разглядеть не сумел. Забыв о своем страхе перед пустым домом, он следил за собирающимися людьми, и чувствовал, как в груди рождается страх новый — рациональный и конкретный — страх за бабушку, за местных стариков, за себя и за родителей.
Очень уж всё было похоже на один фильм про войну, где мордатые фашисты с голосами, пахнущими табаком и перегаром, сгоняли послушных людей в кучу, а потом запирали их в сарае и, обложив соломой, сжигали.



Вернулась бабушка не одна, а с тремя чужими мужиками, небритыми, хмурыми, страшными. Один из них держал бабушку под локоть, два других шагали далеко впереди — у первого тонкий ломик на плече, у второго топор, заткнутый за солдатский ремень. Они сбили замок и ввалились в избу — Вовка слышал, как словно копыта загремели на мосту крепкие подошвы, и залез под рваную фуфайку, навалил сверху пыльных мешков, отгородился корзинами и валенками, прижался спиной к бревенчатой стене.
Через несколько секунд в доме уже хозяйничали чужаки: сдвигали и опрокидывали мебель, срывали висящую на гвоздях одежду, рылись в шкафу. Потом один забрался на печь — и с полатей полетели вниз корзины и тряпье. Вовка крепко вцепился в накрывший его ватник, тихонько поджал ноги. Чужой человек дышал рядом, надрывно и страшно дышал, словно зверь, — ему было тесно и неудобно под потолком, он стоял на четвереньках, на хлипкие полати влезть боялся, и потому тянулся далеко вперед, в стороны, выгребая барахло, копившиеся здесь многие десятилетия.
А потом дыхание оборвалось, и злой голос торжественно объявил:
— Здесь он, сучёныш!
Холодная шершавая ладонь крепко схватила Вовку за щиколотку, и неодолимая сила потянула его из укрытия.
Вовка заверещал.
Его выволкли, словно нашкодившего щенка, бросили на середину комнату, перевернули ногой, прижали к полу.
А потом два мужика били бабушку — деловито и лениво, словно тесто месили. Бабушка закрывала руками лицо, молчала и долго почему-то не падала.



В полдень сделалось темно, будто поздним вечером. Иссиня-черная туча приползла с севера, гоня перед собой ветер с пыльными бурунами, издалека возвещая о своем приближении густым рокотом. Первые капли упали тяжело, словно желуди, прибили ветер и пыль, испятнали крыши. Блеснула молния, ушла в землю где-то у старого брода, гром проверил крепость оконных рам. И вдруг ливануло так, что в печах загудело...
Первым явился дед Осип, закутавшийся в военную плащ-накидку. Разделся он на мосту, прошел в дом, оглядел беспорядок, присел возле бабушки, лежащей на кровати, взял ее за руку, покачал головой.
— Я в порядке, Осип Петрович, не переживай, — сказал она, чуть ему улыбнувшись.
Вовка был здесь же, возле бабушки, он забился в угол и бездумно крутил никелированные шарики на решетчатой спинке кровати.
— Сейчас остальные соберутся, — сообщил Осип Петрович и отправился на кухню за табуретками.
Через пять минут появились дед Семён и баба Люба, чуть позже пришла бабушка Елизавета Андреевна, а вскоре и бородатый Михаил Ефимович постучался в окно.
— Кажется, все, — сказал Осип Петрович, когда старики расселись возле кровати. — Других бабок я звать не стал, а Лёшка и так всё знает.
— Может внуку на печку пока лучше? — негромко спросил дед Семён.
— Пускай сидит, — сказала бабушка. И помолчав, добавила: — Но вы тут поосторожней.
— Это понятно, — тряхнул мокрой бородой Михаил Ефимович.
— Начинай, Осип Петрович, — велела бабушка. — Неча резину тянуть. Что ты там узнал?
Дед Осип кивнул, утер рот, откашлялся, словно перед большой речью. И сказал:
— С Анной я поговорить успел. Машину они ждут. Охотничье ружье у них и автомат.
— Завтра четверг, — заметил дед Семён. — Автолавка должна приехать.
— Вот и я о том же. Лавка приедет, а эти тут как тут. С водителем связываться не станут, его сразу — в расход. А кого-нибудь из нас с собой прихватят. А может и всех — фургон большой.
— В заложники возьмут, — кивнул Михаил Ефимович.
— А может и не приедет завтра, — заметил дед Семён. — Вдруг Колька запил?
— Да какая разница? — махнула на деда рукой баба Люба. — Не завтра, так послезавтра. Не автолавка, так за Вовкой мать с отцом из города вернутся. Или твой внук на выходные объявится.
— А продавщица Маша девка видная, молодая, — вздохнула Елизавета Андреевна. — Ох, быть беде...
— Ты не кличь беду-то, — цыкнула на нее Варвара Степановна. — Бог даст, выдюжим.
— У тебя всё ли готово, Варвара?
— Готово, Михал Ефимыч. Подняла.
— Справимся ли?
— Да уж как-нибудь, он еще не во всей силе... А что остается делать-то?
— Делать нечего, — вздохнув, согласился дед.
— Они ставни не открывают, — продолжил Осип Петрович. — Кроме дверей да ворот выбраться им неоткуда. Анна сказала, что один у них всегда ночью не спит, остальных сторожит. Ее одну никуда не пускают, видно, боятся, что мы пожар запалим, если она убежит. Но у нее на печи стоит ящик железный, еще Андрей Иванович, был жив, заволок. В том ящике она и спрячется, а дверцу проволокой изнутри замотает, там скобы есть подходящие. Петли она уже подмазала, и проволоку принесла. Говорит — переждет, пока он там... Ставни крепкие, Андрей Иванович, пусть земля ему будет, хозяйственный мужик был, но мы их всё же подопрем на всякий случай слёгами. Дверь откроем ножом, у нее там крючок через щель легко поднимается, если знать, как. И как запустим, сразу же снаружи запрем...
— Ох, страшное дело мы затеяли, — вздохнула Елизавета Андреевна. — Может, всё же, иначе как надо?
— Страшное... — признал Осип Петрович. — Да только не люди это, Лиза. Хуже зверей они... — Осип Петрович кинул взгляд на притихшего Вовку, отвел глаза, понизил голос до едва слышного шепота. — Анна говорила, у них с собой мяса полмешка. Сказали — “телок”, велели ей приготовить. А она как глянула... Не телятина там, нет... Совсем не телятина... И не смогла она... Они потом уж сами... Жарили и ели... Понимаешь, Лизавета? Резали, жарили. И ели...



Убаюканный голосами стариков и шумом ливня, Вовка сам не заметил, как задремал. А очнулся от пугающего ощущения одиночества. И действительно — рядом никого не оказалось, только пустые стулья и табуретки окружали мятую постель.
На улице чуть просветлело, и дождь уже не так сильно колотил в окна. Пол почти высох, но беспорядок никуда не делся, и оттого думалось, что старики не сами ушли из дома, а были неведомо куда унесены пронессшейся по избе бурей...
Лаз в подпол оказался открытым — и Вовка, обнаружив это, нисколько не удивился. Он не стал к нему приближаться, некстати вспомнив слова Димы-дурачка о ведьмаке, сидящем в бабушкином подполье, кому она скормила своих мужей, и кому еще скормит всю деревню. Вовка обошел черный квадрат лаза, прижимаясь к печке, и — не утерпел — вытянул шею, заглянул в него.
Но ничего особенного не увидел, лишь почудились ему звуки — утробное ворчание, словно гром под землей ворочался, да металлический лязг...
Серый день тянулся медленно.
Вылезла из подполья бабушка, закрыла его, замаскировала половиком и табуретом, полежала немного на кровати, уставившись в потолок. Отдохнув, позвала внука, и они вдвоем стали потихоньку наводить порядок.
Дождь унялся, моросил уныло. Выглянувшая на улицу бабушка назвала его морготным. Попеняла, что дорога может раскиснуть, и автолавка тогда приедет лишь на следующей неделе. А хлеба уже нет, одни сухари остались, и сахар последний, и заварка вот-вот кончится...
Она говорила отстраненно, думая совсем о другом, но словно желая ворчанием своим успокоить и себя, и внука.
После запоздалого обеда они играли в карты. Бабушка пыталась шутить, а Вовка пытался улыбаться. Несколько раз хотел он спросить, кто же заперт в темном подполье. Но не решался.
И когда загремел над головой будильник, Вовка вздрогнул так, что выронил карты из рук. Они рассыпались по одеялу вверх картинками, бабушка внимательно на них посмотрела, покачала головой и велела внуку собираться.
Вовка одевался и думал, что, наверное, так же послушно и тихо одевались те люди из кино, которых потом фашисты сожгли в сарае.



Собрание завершилось быстро, но совсем не так, как думали старики...
Из слепого дома Анны Сергеевны вышли те самые люди, что били Вовкину бабушку. Один — пошире, с ружьем висящим поперек груди — спустился к построившимся старикам. Другой — повыше, с коротким автоматом под мышкой — остался на крыльце. У них обоих были колючие глаза, тяжелые подбородки и косые тонкие рты. Но Вовка не смотрел на их лица. Он смотрел на оружие.
Сыпал дождь и было довольно зябко. Старики стояли понурые, глядели в землю, не шевелились. Даже Дима-дурачок, опухший от побоев, окривевший, стоял смирно, навытяжку, лишь щеки надул...
Человек с ружьем прошелся вдоль строя, выплюнул изжеванный чинарик, обернулся к товарищу, кивнул:
— Все.
— Грызуна уцепи, — сказал тот, что стоял на крыльце. И человек с ружьем взял Вовку за плечо, выдернул из строя, перехватил за шиворот.
Бабушка Варвара всплеснула руками. Дед Семён подался вперед.
— Стой! — вздернулся автоматный ствол. — Тихо! Ничего с ним не будет. Перекантуется с нами, только ума наберется...
Вовку затолкали на крыльцо, пихнули в дверной проем, поволокли по темному коридору.
— А теперь по хатам! — надрывался на улице сиплый голос. — Всё, я сказал! Короче!..



Его не тронули; толкнули в угол, где, сложив руки на коленях, сидела бабушка Анна, — и оставили в покое, даже не сказали ничего.
В комнате было сильно накурено — тусклая лампочка словно в тумане тонула. Иконы в красном углу лежали вниз ликами — будто кланялись. На круглом, застеленном скатерью столе громоздилась грязная посуда. На подоконнике чадила керосинка, и булькало в закопченной кастрюле вязкое темное варево.
— Всё хорошо, Вова, — негромко сказала бабушка Анна. — Ты ничего не бойся, только не ходи никуда, а если чего-то надо, разрешения спроси...
Чужаки занимались своими делами. Один спал на лавке у печи. Два других, сидя на кровати, играли в карты — точно так, как совсем недавно играл с бабушкой Вовка. Человек с ружьем, сев на пол, принялся точить бруском нож-финку — и от сухого зловещего шарканья у Вовки закружилась голова, и мурашки побежали по спине.
— Я боюсь, — прошептал он.
— Ничего, ничего, — бабушка Анна пригладила его волосы. — Всё будет хорошо, Вова. Всё будет хорошо...



Поздним вечером все чужаки собрались вокруг стола. Бабушка Анна принесла им котелок с варёной картошкой, блюдо малосольных огурцов и пяток яиц.
— Негусто, — буркнул один из незваных гостей.
— Так подъели уже всё, — спокойно сказала она.
Вовка к этому времени уже залез на печку. Его мутило, сильно болела голова, но он крепился, и боялся лишь, что болезнь, о которой он стал забывать в деревне, теперь вернется и убьет его.
Печь у Анны Сергеевны была куда шире, чем бабушкина. Значительную часть, правда, занимал бестолковый железный ящик, но и оставшеегося места с лихвой хватило бы на трех взрослых мужиков. А вот потолок располагался слишком низко — Вовка даже сесть толком не мог. Случись ночью шум — вскочишь, дернешься, обязательно лоб расшибешь. Или затылок.
Вовка перевернулся на бок, подтянул колени к животу, заскулил тихо.
Внизу чавкали чужаки, прихлебывали что-то, о чем-то переговаривались, шептали, шипели будто змеи. Вовка сейчас и представлял их змеями — большими, толстыми, свившимися в кольца, — точно такого змея потыкал копьем всадник на одной бабушкиной иконе.
— Не спишь еще, Вова? — спросила Анна Сергеевна, пристав на ступеньку лесенки.
— Нет.
— Иди сюда... Слушай внимательно... — Она говорила едва слышно, на самое ухо. Осекалась, оборачивалась, осматривалась. И продолжала: — Мы с тобой сегодня ночью заберемся вон в тот ящик. Тихонько — чтоб нас никто не услышал. Сможешь?.. Хорошо... Тут будет шумно, но ты не пугайся. Нас в ящике никто не тронет. Не достанет... А потом всё кончится. Всё хорошо кончится... И быстро... Главное — забраться в ящик... Но пока его не касайся... Кивни, если понял... Ну, вот и ладно...
Бабушка Анна спустилась на пол, пропала из виду. Возникла в комнате, собрала кое-какую посуду, унесла, погремела, постучала на кухне. Вернувшись, сказала громко:
— Я ложусь.
Ей кивнули.
— Ну, тогда спокойной ночи, — сказала она, поворачиваясь.
И Вовка заметил, что она холодно улыбается.



Этой ночью Вовка не спал совсем.
Бабушка Анна ворочалась рядом, притворялась спящей. В комнате на разные лады громко храпели чужаки. Тусклый огонек ночника едва освещал циферблат часов. Если долго присматриваться, то можно было заметить, как движется минутная стрелка — черная на темно-сером. Вовка следил за ней, и думал о рыбалке, о бабушке Варваре Степановне и о родителях. Еще он думал о том, как будет забираться в железный ящик.
На скрипучем стуле посреди комнаты лицом к двери сидел один из бандитов. На коленях его лежал автомат. Бандит не спал, он ерзал на сиденье и время от времени чиркал спичкой, прикуривая. В два часа ночи он разбудил одного из товарищей, отдал ему автомат и, постанывая от удовольствия, растянулся на полу. Через минуту он уже храпел, а Вовка пытался разобрать, что бормочет его сменщик...
Время было темное и вязкое, как то варево на керосинке.
В начале четвертого бабушка Анна открыла глаза.
— Сиди, жди, — шепнула она Вовке и, кряхтя, червяком полезла с печи.
В комнате она что-то сказала человеку с автоматом, и тот поднялся. Вместе они вышли за дверь и пропали почти на десять минут — Вовка уже начал тревожиться, и гадал, а не пора ли ему залезть в ящик. Но дверь открылась снова — в комнату на стену прыгнуло пятно света, похожее на глаз. Погасло. Две темные фигуры одна за другой перешагнули порог, встали, о чем-то тихо переговариваясь. Кажется, бабушка Анна хотела оставить дверь открытой, чтобы хоть немного проветрить комнату. Уговорила — распахнула широко, приставила круглую кадушку. И, хлебнув на кухне воды, снова полезла на печь.
— Отдушину в туалете открыла, — тихо сообщила она Вовке, укладываясь рядом и подпирая голову кулаком. — Как с Осипом и договаривались — знак ему. Теперь подождем полчаса и полезем... Ты не спи...
Чем меньше времени оставалось до назначенного срока, тем сильней колотилось Вовкино сердце. Лежать и просто ждать было совсем невмоготу. Вовка не знал, что вот-вот произойдет в этом доме. Догадывался. Но наверняка — не знал. И незнание это душило его.
— Пора, — шепнула бабушка Анна, перевернулась на другой бок, подвинулась, тесня Вовку, и осторожно потянула на себя железную дверцу с сеточкой мелких отверстий.
Забиралась Анна Сергеевна неуклюже, медленно; лаз был маленький, чуть больше выреза в пододеяльнике, и она заползала в него по частям: сперва сунула голову, потом одно плечо, другое, туловище, зад, ноги... Не так уж много места осталось для Вовки.
Где-то — вроде бы на улице — отчетливо стукнуло, лязгнуло.
Человек с автоматом поднял голову, шумно потянул нозрями воздух.
— Быстрее, Вова, — поторопила бабушка Анна.
Звук повторился — громче, ближе; загремело железо, заскрипело дерево, пахнуло сквозняком.
И Вовка, понимая, что выходят последние секунды, ногами вперед полез в крепкий тесный ящик.
— Дверку, дверку не забудь закрыть...
В темноте коридора словно упало что-то, покатилось, грохоча. Бандит вскочил, наставил на дверь автомат. Храп оборвался, заскрежетала кровать. Заспанный голос спросил недовольно:
— Что за шухер?
— Там есть кто-то!
— Свет зажги.
— Клоп у самой двери. Боюсь.
— Ты меня бойся, вахлак! Шпалер тебе на что?
Что-то тупо ткнулось в окна. И словно босые ноги прошлепали по половицам. Остановились.
— Вижу... — свистящий шепот.
— Шпали, дура!
Вспышка, выстрел. И удар — сочный, словно арбуз уронили; всхрип, клёкот, утробное рычание. Тут же — длинная автоматная очередь, ругань и крик, — отблески дульного пламени, стремительные тени на потолке.
— Проволока, Вова! Проволока! Заматывай быстрей!
Влажный шлепок, хруст, треск, дикий вопль. Мощные удары, грохот, мат, рык, вопли. Стон, скрежет, хрип...
И чавканье, сопение, хлюпанье — словно огромный карась сосет тину.
— Тихо, Вова... — в самое ухо. — Тихо... Только бы не услышал... Тихо...



Бесконечно долго лежали они в железном гробу и слушали страшные звуки. Отнялись ноги и руки, железные ребра больно врезались в ребра живые, от тяжелого запаха кругом шла голова, и комом сжимался желудок.
Потом заскрипели выдираемые гвозди, застучали топоры — и в избу хлынул серый утренний свет.
— Здесь он, вижу! Быстрей, пока его светом оглушило!
— Не волнуйся, Семён! Теперь он никуда не денется. Обожрался, как пиявка.
Голоса заглохли, но через несколько секунд толпой ввалились в дом:
— Лёшка! Сетку сюда давай! Варвара, куда ты прешь! Рядом, вровень держись! Ухватом на шею, так, ага! Лизавета, мать твою! Ногу ему держи, сколько я вам объяснять должен! И зеркалом, зеркалом! На свет его! Бабы, зеркалом светите! А вы щитом двигайте! Вот так!
— Не уйдет, голубчик! Отяжелел!
— Говорю, светом его оглушило!
— Да он днем всегда такой снулый.
— Хватит вам! Петли лучше давайте!
— Госпади! Как же он их ухайдакал!
— Вовка! Анна! Вы там живы?
Грохот по железу.
— Живы!
— Ну, слава Богу. Выбирайтесь из свово танка...



Через комнату Вовку вели, закрыв ему глаза ладонями. Он чувствовал под ногами скользкое и чавкое, и знал, что это такое.
Бабушка Варвара Степановна встретила внука на улице, бросилась к нему, присела, обняла крепко:
— Как ты, Вовушка?
Он отстранился и долго смотрел ей в лицо, видя, как темнеют, наливаясь страхом её глаза. Ответил, когда страху сделалось так много, что смотреть на него стало невыносимо:
— Они меня не трогали.
— А я так испугалась! Не знала, что и делать. Мы уж думали, но вот так вот всё и вышло... — Она заплакала — это страх слезами уходил из ее глаз. — Прости меня, Вовушка... Извини уж... Так вот вышло...
— Ба, — серьезно сказал Вовка. — А кто это был?
— Бандиты, Вова... Очень плохие люди...
— Нет, я про этого... — Он вытянул руку. — Ну, который у тебя в подполье живет...
— Упырь это, Вова... — обернувшись, сказала бабушка. — Упырь наш…
Упыря вели всемером, привязав его к длинным крепким шестам. Он был с ног до головы перемазан кровью, кожа висела на нем жирными складками, короткие ноги с большими ступнями вырывали из земли клочья дерна, лысая шишковатая голова подрагивала, и даже со спины было видно, как безостановочно шевелятся огромные челюсти. Упыря мотало из стороны в стороны, он качался, как поплавок на воде. И семеро людей мотались вместе с ним.
— Не смотри на него, Вовушка. А то снится будет.
— Он не страшный, ба... Мне там было страшно, а теперь нет.
— Ну, вот и хорошо... Вот и ладно...
Они отошли в сторону и сели на пень давно спиленной ветлы, повернув лица к затянутому дымкой солнцу и полной грудью вдыхая свежий воздух.
— А может и не упырь, — сказала бабушка. — Это мы его так прозвали, а пес его знает, кто он такой... Только ты Вова, никому про него не рассказывай, ладно?
— Ладно, — легко пообещал Вовка. — А откуда он у тебя, ба?
— Так он всегда у нас жил. Сколько себя помню... Вернее, не жил. Его ж убить нельзя, значит он и не живет... — Бабушка вздохнула. — Он полезный, только надо знать, как подступиться, и привычка нужна. Мы в войну пахали даже на нем. А как фашисты здесь объявились, так троих однажды... Вот как сегодня... Еще крыс и мышей от него не бывает. И тараканы переводятся. И болезни все проходят, кто с ним рядом. Я ведь потому твою мать и уговаривала так долго... Чтоб она тебя ко мне... Мы ж потому знахарками да колдунами и слывем. И живем долго, не болеем... Упыриная сила лечит. Только вот от беды она не бережет... — Бабушка посмотрела на серьезного внука, взъерошила ему волосы, вспомнила обоих своих мужей, шофера Гришу, да агронома Ивана Сергеевича, и слезы сами навернулись на глаза. — Не бережет, Вовушка, и счастья не приносит... — Голос ее дрогнул, и она закашлялась, а потом долго сморкалась в рукав и вытирала слезы, и всё смотрела высоко в небо, и надеялась, что на нее сейчас тоже кто-то смотрит оттуда, внимательный, всё понимающий и всепрощающий.
А почему бы и нет: раз есть на земле упыри, значит и ангелы где-то должны быть...
Почему бы и нет…
Автор: Михаил Кликин

Ранним солнечным утром, первого января 20... года на засыпанный искрящимся снегом балкон выскочил Абрам Петрович Полетаев и громко закричал:
— ЕСТЬ!!! Эврика!!!
Но заснеженный город спал. Лишь соседка Абрама Петровича из нижней квартиры приоткрыла один глаз и сказала храпящему под боком мужу:
— Дождались. Чокнулся.
После этого она снова заснула, подсвистывая носом в такт своему благоухающему перегаром супругу.
Мир не знал, что Абрам Петрович открыл формулу Счастья.


Началось вся эта история давно. В те времена, когда на голове Абрама Петровича еще кучерявилась пышная шевелюра, за горбатый нос не цеплялись дужки очков, да и самого его звали не полноценным уважительным именем, а, так, коротко и пренебрежительно — Абрашка.
Свежеиспеченный выпускник химико-технологического института после получения диплома решил не размениваться на мелочные промышленно-производственные вопросы, а разрешить сразу все проблемы человечества. Абрам Петрович решил создать Счастье. Ни много ни мало...
Никто не знал откуда такая бредовая идея проникла в лопоухую голову Абрашки, кто натолкнул его на эту безумную мысль, но сам он говорил, что озарение пришло к нему во сне, словно Менделееву — периодическая система, как Маккартни — «Йестердей».
И вот Абрам Петрович, единственный сын у влюбленной в него старушки матери, стал изучать Счастье. Свою комнату он завалил разного рода реактивами в пробирочках, колбочках и пузырьках, на полу стояли диковинного вида аппараты, а стенные полки были сплошь заставлены толстыми фолиантами непонятного обывателю содержания.
Заподозрив, что Абрам Петрович занимается вовсе не научными изысканиями, а тривиальным самогоноварением, если не чего похуже, к Полетаевым зачастил бдительный участковый. Но убедившись, что чудак полностью поглощен своей работой и никакой угрозы социуму его района не несет, участковый успокоился и стал заглядывать пореже, по привычке, заходя попить чаю с пряниками и послушать восторженного Абрашку.
— ...счастье — категория нематериальная, но зачастую связана с нашими насущными потребностями. Когда нищий находит сто рублей — он счастлив. Это показывает, как нечто материальное дает посыл для возникновения этого чувства. Но так же можно обрести нечто нематериальное, духовное, и это так же может породить ощущение счастья. Красивый закат, хорошая книга, беседа, наконец. Возможно, это разные категории счастья, но в данном случае счастье неразрывно связано с удовлетворением...
Участковый внимательно слушал, время от времени важно кивал в знак согласия, потом доедал последний пряник, запивал остатками чая, полоская рот, благодарил Марину Степановну, мать Абрашки, за гостеприимство и уходил, пожав на прощание шершавую, изъеденую реактивами руку молодого химика.


Шло время. Уходило безвозвратно...
Незаметно высохла и умерла Марина Степановна. Волосы на голове Абрашки поредели, сам он ссутулился и превратился в известного всему двору своей чудатковатостью Абрама Петровича.
Иногда, вечерами, он выходил во двор, подходил к столику, за которым мужики забивали бесконечного козла, аккуратно присаживался где-нибудь сбоку и рассказывал:
— ...накапливается ли счастье с жизнью индивида? И если да, то как? По экспоненте? Линейно? Не-е-т, друзья. Никакого интегрального прироста счастья не наблюдается, скорее даже наоборот. А если построить графическое отображение субъективных переживаний личности в течении некоторого промежутка времени, то можно заметить, что периоды ощущения счастья кратковременны и графически напоминают некие выбросы, импульсы, постепенно сходящие на нет к исходному, нормальному мироощущению. Купили мороженое — ребенок счастлив, но угощение кончается, кончается и приподнятое настроение, возвращаясь к норме. Выиграл в лотерею автомобиль — удача! Но месяц, два — и ты уже привыкаешь к машине, она становится обыденностью и хочется чего-то большего. Родился ребенок — счастливый миг, цветы, поцелуи, но проходит время и появляется куча проблем...
Мужики слушали, стуча костяшками домино, а потом кто-нибудь вскакивал и, хлопая ладонью по столешнице, кричал: «Рыба!».


Раз в неделю, обычно по средам, Абрам Петрович ходил в магазин. Он возвращался с тяжелыми сумками и перед тем, как подняться на четвертый этаж в свою квартиру, присаживался к бабулькам, окопавшимся перед подьездом и вслух излагал свои мысли, порой начиная говорить поэтическими штампами:
— ...наша беда в том, что мы не умеем быть счастливыми. Мы не можем увидеть счастье, когда вот оно, совсем рядом, и уж вовсе не ощущаем его когда оно у нас есть. Чтобы найти его, нам надо его лишится. И только тогда мы осознаем, что же мы потеряли... Случается так, что в дверь нашей квартиры стучится счастье. «Есть здесь кто-нибудь?», — спрашивает оно. Но мы не знаем, что это оно, настоящее, реальное Счастье, нам лень встать с дивана, мы не можем оторваться от телевизора, мы заняты другим делом. И вот оно, не дождавшись ответа, понуро отходит от запертой двери и идет дальше. Дальше, к следующей глухонемой двери за которой прячется от нее очередной Несчастливый Человек...
Бабушки на скамейке слушали, качая головами, а когда Абрам Петрович поднимался и уходил, они крутили крючковатыми морщинистыми пальцами у виска и наперебой обсуждали странного собеседника.


Единственным, с кем находил общий язык Абрам Петрович, был старый бездомный кобель Шарик. По вторникам и пятницам Шарик возникал под балконом квартиры Абрама Петровича и коротко тявкал. Через минуту из подьезда выходил, семеня, сам Абрам Петрович — в пижаме и домашних тапочках летом, в фуфайке и валенках зимой — и ставил перед псом гнутую алюминиевую миску с объедками. Пока Шарик поглощал еду, Абрам Петрович чесал его за ухом и размышлял:
— ...могут ли животные быть счастливыми? Не сытыми, здоровыми, довольными, нет. Именно счастливыми... — он задумчиво смотрел на собаку, и пес, чувствуя какую-то нерешительность в голосе старика, оборачивался и лизал Абрама Петровича в нос. Тот утирался и заключал: — Наверно, только вы по настоящему счастливы, а нам, людям, этому еще предстоит научится.
И поднявшись с колен, он забирал пустую миску, поправлял очки и шел назад, в квартиру к своим колбочкам, пробиркам и странным, неземного вида агрегатам...


И вот, первого января 20... года, Абрам Петрович вышел на заснеженный балкон своей квартиры и закричал «Эврика!». Он открыл формулу Счастья и, пожалуй, впервые за шестьдесят пять лет своей жизни он был по настоящему счастлив.
Но люди спали.
— Вы скажете мне спасибо, люди! — закричал в гулкую клоаку двора Абрам Петрович.
— Эй! Иди проспись! — хлопнули форточкой где-то наверху.
Улыбаясь, Абрам Петрович удалился в квартиру, оставив на белоснежном балконе грязные следы тапок. Не закрывая балконную дверь, дыша бодрящим морозным воздухом, он стал готовить последний опыт, результат всей своей жизни — Эликсир Человеческого Счастья.
Несколько часов подряд радостно звенело блестящее стекло, живо булькали разноцветные жидкости, бойко гудели, шумели машины, дребежали возбужденно.
Когда эликсир был готов, Абрам Петрович влил его в одну из своих странных установок и повернул рубильник.
Из раскрытых окон его квартиры, через распахнутую балконную дверь повалили наружу легкие клубы искристого пара. Они расцветали радугой в солнечных лучах, устремлялись к прозрачно-синему небу и терялись там, растворяясь в стратосфере и обволакивая Землю...


Через три дня Абрам Петрович умер от воспаления легких.
На похороны пришли шесть человек и осиротевший пес Шарик.
Через месяц в квартиру въехали новые жильцы, выкинули на свалку непонятное имущество бывшего хозяина, и всю зиму, всю весну — до самого лета — детишки таскали по двору стеклянные змеевики, обрывки проводов, латунные трубки, кидались колбами и ретортами, потрошили пластиковые мешочки с разоцветными порошками...


А люди? — спросите вы меня. — А Эликсир Счастья?
А что люди? Они стали счастливы. Счастливы по-настоящему.
Где-то на окраине города, на гниющей свалке, рылся среди мусора оборванный завшивленный бомж со счастливой улыбкой на лице. А дальше, за городом, в деревне Найденово валялся в канаве счастливый пьяница Степан Лисов и бегала по деревне со скалкой в руке не менее счастливая жена его — Маруся. А за границей в одной из молодых африканских республик шла гражданская война, и десять сияющих солдат растреливали радостного диверсанта. И в это же время в Азии, среди рисовых полей, счастливо улыбался изможденный, умирающий от голода девятилетний мальчуган, и мимо него шли милые, довольные жизнью люди...
Эликсир Счастья сделал свое дело.
Первоисточник: ffatal.ru

Автор: Графиня Барбосса

Всё случилось из-за того, что я стал долбаным извращенцем, так что это будет история с моралью. Что-то вроде «Не буди лихо, пока оно тебя не касается» или «Не вмешивайся в частную жизнь Неведомой Фигни».

Ну и конечно из-за баб. Уверен, половина херни в мире происходит именно благодаря им. В моём случае баба была одна, звали её Светка и всё у нас было хорошо. Настолько хорошо, что на день Святого Валентина она приволокла мне телескоп — будем, мол, вдвоём смотреть на звёзды. Но со звёздами не сложилось, потому что ровно через две недели она ушла к кому-то хмырю — сынку родительских друзей, а я остался в компании разбитого сердца и гребаного телескопа.

Честно говоря, первым моим желанием было хорошенько долбануть его об стенку и выбросить вместе со своими горестными воспоминаниями, но я не оставлял надежды, что Светка опомнится и вернётся ко мне. Я её конечно благородно прощу, как бы случайно намекнув, что сберёг нашу мечту о звёздах и всей остальной сопливой романтике.
Ага, щас.

Никто ко мне само собой не вернулся, и как-то так получилось, что очередной унылый, полный жалости к самому себе вечер я решил посвятить освоению телескопа. Последовательные люди в таких случаях читают инструкцию, но я был не из таких, поэтому никаких звёзд не увидел, зато увидел кувыркающуюся в постели парочку в многоэтажке напротив. А несколькими этажами ниже — весьма недурную девчонку, которая рассекала по квартире в одних трусах. Короче, телескоп оказался просто кладезем развлечений, и я подсел очень быстро.

Скоро я, как заправский сталкер-извращенец, уже знал, чем живут соседи по двору. Знал, что тётка на ауди водит к себе любовника, пока дети в школе. Что добродушный дворник поколачивает свою благоверную, а симпатичная студенточка коротает вечера за просмотром хардкорного хентая. Хорошо, что я когда-то отказался от идеи к ней подкатить, а то кто знает, какими травмами для здоровья и потенции это могло обернуться.

Чувствовать себя незримым наблюдателем было конечно лестно, но, во-первых меня всё это время азартно пилала совесть, от чего я почти растерял последние остатки самоуважения, а во-вторых и в главных — жизнь ближних оказалась на редкость однообразной, и мой пыл как-то поутих.

Но на моё счастье в радиусе обзора, помимо чинных новостроек, находился Гадюшник. Печально знаменитое местечко — убогая панельная пятиэтажка, где обитали сплошь алкаши, сумасшедшие старухи, бывшие зеки и просто психи. В общем, весь бомонд нашего района. Ясное дело нормальные люди старались этого дома избегать — оттуда круглые сутки доносился смачный мат, летели прямо из окон бутылки и окурки, и каждую неделю из Гадюшника кого-нибудь увозили на скорой, как правило, с парочкой ножевых, впрочем, были и попытки суицида.

Не удивительно, что Гадюшник обеспечил мне множество ярких эмоций — Криминальная Россия в любое удобное время. Любимыми моими персонажами стали полоумная бабка, которая волокла в свою берлогу весь хлам с окрестных свалок, мрачный мужик, каждый вечер напивавшийся до бесчувствия в обществе самого себя и весёлая семейка, в чьей квартире дым коромыслом стоял непрерывно. Особенно весело было наблюдать за тем, как жена уводила в спальню очередного случайного гостя, а её муженёк в это время исследовал содержимое его кошелька.

Забыты были не только телевизор и комп, но и Светка с её новым хахалем. В конце-концов у меня тоже всё било ключом и ничего мне за это не было. Даже совесть наконец заткнулась, потому что одно дело подсматривать за приличными обывателями, и совсем другое за всяким сбродом.

Через некоторое время я заметил очень странную особенность Гадюшника — после двух ночи все его обитатели, даже самые отпетые, буквально вырубались, как будто их кто-то отключал. Сначала это совпадение казалось мне очень забавным, ну ещё бы — грёбаный час Быка и весь сброд отправляется на очную ставку со своими личными демонами, но чем больше я за этим наблюдал, тем более неестественными казалось мне всё происходящее.

Особенно после того, как я начал замечать тени, снующие по Гадюшнику после «отбоя».
Но это странным образом только усиливало моё любопытство и оно в конце-концов было вознаграждено — мне удалось рассмотреть обладателей этих теней. Они передвигались на четвереньках и больше всего были похожи на скелеты, обтянутые плотной черной кожей.
Сначала я не понимал, какого хрена они вообще делают — казалось, они просто подползают к спящим обитателям Гадюшника и замирают возле них на несколько часов, словно впадают в какой-то ступор, но потом, разобравшись, наконец, с долбаными настройками телескопа, я смог приблизить картинку и увидел, что воздух вокруг спящих как будто колышется, вроде как марево над нагретым асфальтом, вот только это марево, наплевав на все законы физики, утекало туда, где у черного уродца по моим прикидкам находился рот.

Я понятия не имел, что делать с этой потрясающей информацией, но на всякий случай решил продолжать наблюдения, уж очень мне было интересно, откуда появляются черные хреновины и куда потом деваются. А любопытство, как известно, наказуемо. Но я же был далеко, меня-то в моей уютненькой квартирке никто не мог достать.

В итоге я выяснил, что тварей было не так и много, штук пять, и посещают они квартиры в совершенно произвольном порядке. С местной гопотой после их визитов ничего особенного не происходило — они как обычно просыпались утром и шли бухать и спускать свою жизнь в трубу.

Я очень жалел, что никак не удаётся рассмотреть тварей во всех подробностях, но тут мне снова подфартило — как-то ночью одна из них решила нанести визит моему любимому персонажу — алкашу-одиночке, который вырубился прямо за кухонным столом, не успев поднести ко рту очередную рюмку.

Сначала черный уродец просто стоял в своём обычном ступоре, а потом повёл головой, как будто что-то услышал и уставился прямо на меня. И, твою мать, у него не было ни глаз, ни рта, ни ушей, ничего вообще, просто черный шар на тонкой шее, но при этом я всем нутром почувствовал, что он меня видит. Что эта хрень смотрит прямо на меня и прекрасно знает, что я тоже её вижу. В ушах зашумело, я готов был поклясться, что, не смотря на приличное расстояние, слышал какой-то мерзкий клёкот и визг, но меня как будто что-то удерживало от того, чтобы оторваться взгляд, как можно быстрее задернуть шторы и притвориться, что меня никогда тут не было. Уродец всё смотрел и смотрел на меня своей безглазой мордой, а я стоял столбом и боялся, что сейчас моя черепушка взорвётся, как гнилая тыква.

А потом линза телескопа с треском лопнула, я отпрянул назад, запнулся обо что-то и грохнулся на пол, напоследок приложивший головой о подлокотник кресла.

Когда я пришел в себя, за окном по-прежнему было темно, и я решил, что прошло всего несколько секунд, но комп услужливо подсказал, что в отрубе я провалялся ровно сутки. И за это время ни одна сволочь не удосужилась позвонить и узнать, что же со мной случилось. И так мне стало паршиво и одиноко, что я от души пнул бесполезный телескоп ногой, а потом достал оставшуюся с нового года водку и всю её выпил.

Утром я, кое-как поспав и протрезвев, двинул на работу, но внезапно обнаружил себя у ларька, покупающим бухло, такое ощущение, что я сделал это под гипнозом. Но выпить хотелось дико, да ещё алкаш-обитатель Гадюшника, стоявший возле меня, так понимающе улыбнулся, обнажив догнивающие пеньки зубов, что меня аж замутило. В общем, нормально я себя почувствовал только дома, после третьей рюмки.

Кажется, я бухал дней десять, видимо страдания по Светке нашли способ самовыражения. Просыпался утром совершенно разбитый, натягивал куртку и шел за водкой. Иногда в компании соседа, но чаще один. Сосед, кстати, оказался классным чуваком — я-то думал он унылый задрот-компьютерщик, но после того, как мы вместе раскурили пару косяков и пару раз нажрались до бесчувствия…короче мы теперь не разлей вода.

Блин, о чем это я? В последнее время с памятью творится что-то странное.
А, да!
Что до черных уродцев, я о них иногда вспоминаю, особенно когда в более-менее вменяемом состоянии тащусь по лестнице к двери в подъезд — звуки ругани и блатного шансона, а так же неведомо откуда появившиеся на когда-то чистых ступеньках мусор и лужицы мочи, очень располагают к воспоминаниям о Гадюшнике. Я даже решил купить новый телескоп. Нужно уже узнать, что это всё было.
Вот завтра же и куплю.
Я же не какой-нибудь алкаш.
Могу бросить в любой момент.
2
1