Предложение: редактирование историй

Тёмная комната

В тёмную комнату попадают истории, присланные читателями сайта.
Если история хорошая, она будет отредактирована и перемещена в основную ленту.
В противном случае история будет удалена.
2
1
Автор: Влад Райбер

Теперь я и не знаю, что лучше: никогда бы этот голос не слышать или чтобы всё было как было.

Странности в моей жизни начались с того, что по радио заиграла песня «Есть люди, как на волнах гребешки». Не пытайтесь вспомнить, вы такую песню не знаете. Её знаю только я и знал друг моего детства Женя. Он сам эту песню сочинил. И если бы она не заиграла тогда, то случилась бы трагедия. Ведь я чуть не сбил человека...

Это случилось в середине лета. Я возвращался домой поздно. Свернул с Дмитровского шоссе на дорогу, которая ведёт по лесистой местности мимо пионерлагеря «Космонавт». Там ни одного фонаря, но так до моего дома было короче. Дорога эта прямая, длинная, и асфальт на ней удивительно ровный. Если ехать днём, то надо быть внимательным — всюду бегуны и велосипедисты. Но тогда был час поздний — ближе к полуночи.

Ехал я уставший, расслабленный, смотрел вперёд на пустую, всюду одинаковую дорогу, и ведущий по радио говорил так неторопливо, убаюкивающе. И играли одна за одной спокойные песни... Я не знал, что за рулём в самом деле можно уснуть. Думал «спать за рулём» — это так говорят про невнимательных водителей.

Но я похоже уснул взаправду. На десять секунд или на пятнадцать. И в эти несколько мгновений я отчётливо услышал «Юрка, не спи!», а потом заиграла давно забытая гитарная мелодия и высокий подростковый голос запел:

Есть люди, как на волнах гребешки,
Я вспоминаю их от тоски.

Или тоска от воспоминаний.
По правде, не знаю.

Это был голос Женьки... Уверен, что он ещё звучал из динамиков, когда я вздрогнул, очнувшись от сна. И в ту же секунду я увидел прямо перед собой спину велосипедиста.

У него на куртке горели светоотражатели, на заднем колесе ярко мерцала сигнальная фара. Велосипедист, разумеется, слышал, что машина приближается, но беспечно крутил педали, прижавшись к обочине. Откуда ему было знать, что я заснул и несусь прямо на него?!

Всё решила одна десятая секунды. Я вывернул руль, машину повело, и она чуть не слетела с дороги. Шины издали оглушительный звук. Я вдавил тормоз. И хорошо, что ремень был на мне!

А велосипедист оглянулся только раз и спокойно поехал дальше, так и не понял, что был в большой опасности.

Я же не мог разжать руки. Так сильно сдавил руль, что болели пальцы. Сердце колотилось с невероятной силой. И если уж со мной тогда не случился инфаркт, то теперь я могу быть уверен, что его у меня не будет никогда.

Чуть успокоившись, я проехал немного и увидел справа от себя блеск воды. Там внизу был пруд. Я оставил машину и пошёл умыться. Долго плескал себе в лицо холодной водой, тёр глаза, чтобы больше случайно не уснуть в дороге. Но это было лишней мерой. После того случая меня ещё очень долго не тянуло спать.

В ту ночь я почти не думал о голосе Женьки, который меня спас. Всё-таки услышал я его сквозь сон. Тут и гадать нечего.

Мне не давала покоя другая мысль: а что если я бы сбил велосипедиста... Сразу бы повёз его в больницу? Не стал бы мешкать? А если бы он лежал мёртвый... Я бы не стал рассуждать, что ему уже всё равно, а мне ещё жить, и что валить отсюда надо? Как бы я себя повёл? Благо, мне не выпал случай это узнать.

И всё же я слышал песню Женьки. Она звучала из динамиков, теперь мне это ясно. Этот голос мне ещё потом являлся, и слышал его не один я…

С Женькой мы дружили очень давно. Виделись только летом. Он жил в другом городе и приезжал пожить к бабушке на все три месяца каникул. Этот парень был старше меня на два года.

Я всегда с большим нетерпением ждал его приезда. Он был человеком, который чувствовал жизнь. Он мог описывать свои чувства такими словами, которые мне и в голову не приходили. Ровесники считали его чудаком, а я нет. Женька пел и очень здорово играл на гитаре, а потом и сам начал сочинять песни. Мне они всегда казались не очень складными. Наверное, не зря. Но на гитаре он играл здорово. С этим никто бы не поспорил.

Свой главный хит Женька написал, когда вернулся из «Орлёнка». Он провёл три недели у моря, подружился с ребятами и не мог их забыть. Однажды Женька вынес гитару, сел на шину, торчащую дугой из земли, и запел:


Есть люди, как на волнах гребешки,
Я вспоминаю их от тоски.

Или тоска от воспоминаний.
По правде, не знаю.

Такие они: пахнут морем и ветром,
Горячим песком и солнечным светом.

Они мне как небо, как облака,
Все эти люди — мечта и тоска.

Я их вспоминаю с глубокой тоской,
И так благодарен, что были со мной.


Это не вся песня, были ещё куплеты, но я их не помню. Что-то про закат и «орлятские круги». Когда Женька закончил петь, то не спрашивал «Ну, как?» и не ждал моих оценок, он вообще никогда не искал критики. Но я всё-таки сказал: «Прикольно!».

Женька поморщился и ответил: «Это не прикольно. Это искренне. Понимаешь? Искренне!».

Я кивал. Мне было тринадцать, и я не очень хорошо мог так же описывать свои чувства, как мой друг.

Женька мне потом ещё много раз пел эту песню. А я, запоминая слова, спрашивал у него, может ли пахнуть солнечный свет?

Может. Конечно же может!

Это было последнее лето с Женькой. Я запомнил своего друга в прозрачном зелёном дождевике. Конец августа выдался очень непогожим. Женька стоял на остановке с матерью, они ждали автобус, чтобы уехать обратно в свой город.

Следующим летом я прождал Женьку до середины июня. К бабушке его я не заходил и ничего не спрашивал. Мне тогда казалось, что Женькина бабушка очень злая и детей не любит.

Однажды, когда я сидел во дворе того дома, надеясь увидеть друга, ко мне подошли трое ребят. С этими мальчишками Женька иногда гонял в футбол.

— Ты Женьку не жди. Он не придёт, — сказал мне один.
— Почему? — спросил я.
— Он не приедет вообще, — ответил другой.
— Откуда ты знаешь? — я подумал, что этим ребятам просто надоело, что я каждый день прихожу к ним во двор.
— Скажи ему, — толкнул один другого в бок.
— Чего сказать?
— То что ты нам сказал.

Оба замолчали, а потом вмешался третий:

— Умер Женя.
— Как умер? Не мог он умереть! — заорал я, чувствуя, что сейчас заплачу.
— Правда умер, — сказал первый и посмотрел на меня сочувственно. — Так пацаны из его школы сказали. Зимой ещё перестал ходить в школу. Заболел сильно и умер.

Ничего на свете я не любил так, как летние каникулы. Но то лето было самым несчастливым временем в моей жизни. Я потерял друга, какого у меня никогда больше не было.

Вот я и не удивился, что мне послышалась Женькина песня. Я его вспоминал иногда, поэтому подсознание в минуту опасности стало давить на больное, чтобы вырвать тело из сна. Мне это объяснение казалось логичным, а потом это снова произошло.

Спустя две недели после происшествия на дороге.

Дома у меня был ремонт, и я временно переехал в квартиру, где раньше жила моя тётя. Квартирка страшная, обои не меняли лет тридцать, полы скрипучие и запах, как во всех старых домах. Стыдно мне было приглашать к себе свою подругу, но что делать, если просятся в гости?

Вечер был поздний, мы заказали две пиццы, включили фильм, уже и не помню какой... Настроение было весёлое. А потом я услышал тихую мелодию. Такие знакомые гитарные ритмы. Я прислушался: музыка доносилась из-за двери в прихожую. Моя подруга тоже посмотрела на дверь.

Я, стараясь не замечать этого, сделал на телевизоре звук погроме. Но у моей подруги стало какое-то неясное выражение лица. Между бровей появилась вопросительная складка. Видимо, понимала, что я чем-то встревожен. А мелодия всё играла. Пусть и очень тихо, едва слышно.

Продолжалось это примерно минуту, а потом я услышал зов:

«Юра! Ну Юра!», — голос этот гудел и дребезжал, будто звучал из телефонной трубки или старого радиоприёмника. Это был Женькин голос. Я в ужасе замер. Подумал: всё, крыша съехала.

А подруга на меня смотрит и говорит:

— Разве мы тут не одни?
— В смысле? — сипло выдохнул я.
— Ты разве не слышишь? — девушка неуверенно посмотрела на дверь. — Мне кажется, там тебя кто-то зовёт.

Я должен был что-то ответить, чтобы не пугать подругу, но мне нечего было сказать. Я приложил руку к голове и почувствовал, что затылок у меня мокрый.

«Юра!», — снова позвали меня. Мы с подругой переглянулись. Лицо у неё было как простыня бледное.

— Да не бойся ты. Это дети на улице кричат, — сказал я, сам в это не веря. Но встал и пошёл в прихожую.

Голос, как мне казалось, шёл из второй комнаты, где не было света. Я трусливо толкнул дверь. Посветил с порога телефоном. Никого. Шкаф, стол и пустая кровать, где когда-то спала моя, ныне покойная, тётка.

Я подошёл к окну. Может, и правда кто-то с улицы кричал? Смотрю, а во дворе на скамейке расставили бутылки два калдыря. И один из них, жирный боров, тянет руки к худенькой девушке в узеньких джинсах.

Было ясно, что он приглашал девушку присоединится к нему и его другу. Не слышал, что отвечала ему девушка, но явно не желала составлять им компанию. Почему ей было просто не убежать? Я пригляделся, а у жирдяя в одной руке женский клатч с блестящей цепочкой.

И тут что-то сзади меня как шаркнуло. Я аж на месте подпрыгнул. И тут же понял, что это сигнал, мол, «Что ты стоишь? Выручай девушку!».

Я выскочил в прихожую, влез в ботинки и побежал на улицу. Их было двое, но уж с двумя выпивохами я как-нибудь справлюсь. Я осанился, плечи расправил. Эти двое сразу почувствовали опасность.

Поняв, что они меня боятся, я совсем рассвирепел. Подошёл и шумно сгрёб ногой их бутылки на землю.

— Мужик, ты чего? — растерялся лысеющий сорокалетний толстяк. Его рябой тощий друг молчал.
— Сумку девушке отдай! — рявкнул я.

Смотрю, а девушке-то этой лет пятнадцать. Отвращение к алкоголику возросло. Девчушка получила свой клатч назад и тут же унеслась. А я остался, чтобы почитать нотации алкоголикам.

— Вы чего тут рассеялись, бродяги? Вам пойти некуда? Давайте, сейчас позвоню, в отделении переночуете, — говорил я.

Толстяк просил меня остыть, а рябой сидел и помалкивал, будто он тут и не при чём.

— Часто ты тут у девочек сумки отнимаешь? — я смотрел толстяку в лицо.
— Ничего я не отнимал. Она сама уронила, — алкаш заметно злился, но драться со мной не собирался.
— Повод познакомиться нашёл? Рожу свою пропитую видел? — не отставал я и не успокоился, пока не увидел в их глазах полнейшее унижение.

Потом я велел им собрать мусор и убраться куда подальше. Рябой с готовностью собрал бутылки в пакет, и алкаши ушли.

Вы, конечно, можете усмехнуться и не без иронии сказать: «Ох, каков герой!». И это будет справедливо. Была во мне такая черта: желание погеройствовать. И не так, чтобы только ради справедливости, а ещё чтобы покрасоваться перед другими и собой полюбоваться. Правда-правда, было во мне такое.

Может, на то и был расчёт?..

Вернувшись домой, я спросил свою подругу, что она слышала. Девушка рассказала, что сначала ей казалось будто кто-то играет на гитаре, а потом какой-то мальчик стал звать меня по имени. Всё верно!

Предполагаемый источник звука я нашёл утром. Заглянул в комнату и увидел на столе старый радиоприёмник VEF-202, на который никогда не обращал внимания. Приёмник этот был в включён в розетку и, оказывается, работал. Когда я приложился к нему ухом, то услышал тихое шипение.

— Спасибо тебе, Женька, — сказал я, глядя на радиоприёмник.

Тревоги не было. Наоборот, мне стало радостно. В призраков я до этого особо не верил. Всегда хотел верить, но не мог. Никогда не сталкивался ни с чем подобным. А теперь у меня появился невидимый помощник. Я посчитал это редкой удачей. Приятно ведь думать, что есть некий добрый дух, который бережёт тебя от промахов и призывает на помощь другим людям. А уж если это твой друг детства, по которому ты скучал, это вдвойне приятнее.

Когда я переселился обратно в свою квартиру, то забрал с собой приёмник. Его я никогда не выключал и не менял волну. В машине тоже стал чаще включать радио и даже взял привычку слушать радио в телефоне. Ведь Женькин голос я оба раза слышал не из телевизора и не из компьютера, вот и решил, что душа моего друга обитает где-то в радиоволнах.

Я ждал, когда Женька снова со мной заговорит. Особенно надеялся, что кто-нибудь будет в беде, а я спасу. Всё этот мой комплекс героя...

Долго пришлось ждать, но голос посетил меня ещё однажды, и я был застигнут врасплох. Случилось это в конце августа. Глубокой ночью я не спеша брёл по проспекту на окраине города. Просто так гулял, потому что не мог уснуть.

На улице было тихо. Ни машин, ни людей, одни бродячие собаки. И вдруг на всю улицу прогремел голос: «Юра, сюда!». Он вырвался из темноты справа от меня, там, где была лесополоса, и над деревьями тучей взлетели испуганные птицы.

— Ю-ю-ю-р-р-ра! — снова послышался крик. На этот раз голос походил на грохот листа железа.

— Бегу Женька, бегу, — я почувствовал, как кровь ударила в голову.

За деревьями стояло старое низенькое здание с колоннами. По виду заброшенный железнодорожный вокзал. Я обошёл его вокруг — так и есть: позади в землю вросли деревянные шпалы без рельсов. Очень старый вокзал. Голос гремел с чердака из помятого репродуктора, по которому когда-то объявляли о прибытиях и отправлениях поездов.

«Вордирдверь!», — кашлянул репродуктор. Я смотрел вверх не понимания, что это значит.

«ВОРДИРДВЕРЬ», — громче, но также неразборчиво донеслось из жестяного рожка.

Но на этот раз я догадался, что это значит. Войди в дверь! Освещая себе путь фонариком телефона, я вошёл под крышу. Несколько раз с силой дёрнул на себя тяжёлую дверь и наконец открыл. В воздух поднялась пыль.

«И кого мне тут спасать?», — усомнился я, но было поздно. Я только сделал шаг и гнилые доски подо мной треснули. Я провалился под пол. Пролетел метра два и упал прямо на бутылочные стёкла и торчащие гвозди.

Валяясь в пыли и в мусоре, я услышал смех. Он звучал из репродуктора. Это был Женькин смех. Звонкий, мальчишеский и злобный. Я пытался подняться, но не мог, а смех всё ещё дребезжал надо мной.

Думаю, что это была не просто злая шутка, а попытка меня убить. Я сломал руку, напоролся ногой на разбитую бутылку и истекал кровью. Мне повезло, что мой мобильник упал недалеко от меня и я смог набрать 112. Сам бы я оттуда не выбрался.

Зачем мой друг Женька это сделал? Ведь в детстве мы ни разу серьёзно не поссорились, и вряд ли он мог держать на меня какую-нибудь обиду. Об этом я думал два месяца пока носил гипс, а потом решил съездить к нему на могилу. Не знаю зачем. Из одних суеверных соображений, наверное.

Для того чтобы найти родственников Женьки, мне пришлось серьёзно постараться. Ведь я знал только город, где он жил, его имя и фамилию, ну и ещё имя матери. Где я только не искал. И наконец связался с его матерью.

Я сначала и не понял, что это та самая женщина. Всё совпадало, кроме одной детали — её сын был жив. Инвалид, но живой. Я подумал, может быть это другой сын? Нет. Оказалось, что это был Женька.

В пятнадцать лет он заболел воспалением лёгких. Пережил сильный жар, но уже не стал прежним. Когда температура поднимается выше сорока двух градусов, мозг начинает сгорать. Вот он и остался инвалидом. Не говорит, не выказывает никаких эмоций. Только ходит, ест и спит. Поэтому Женька и перестал учиться в подростковом возрасте, а по школе стали ходить слухи, что он умер.

Я столько лет думал, что так оно и есть. И не мог поверить, когда узнал, что друг моего детства жив. Поехал в гости, чтобы убедится лично. Его мама радушно меня приняла. Для своего возраста она выглядела довольно хорошо. К тому же оказалась бодрым и жизнерадостным человеком, так и не скажешь, что живёт с сыном-инвалидом.

А тридцатилетний Женька никак на меня не реагировал. Он сидел на диване, худой и сутулый. В старой майке, в спортивках с пузырями на коленках. Он только повернул голову в мою сторону, когда я вошёл.

— Ну, привет, Женька, — сказал я. — А мне говорили, что ты умер.

Женька теперь выглядел не на два года старше, а на все десять. Смотрел он на меня равнодушно, будто не на человека, а на какое-то препятствие между ним и стеной.

— Он не разговаривает, — сказала его мать. — За пятнадцать лет ни слова не сказал.
— А чувства какие-нибудь выражает? — спросил я потихоньку, боясь неосторожно обидеть старого друга.
— Ну, если его рано разбудить, то обязательно состоит недовольную мину, а так нет, — женщина рассмеялась, будто сказала шутку. — Он у меня как кот. По квартире бродит. Телевизор включишь — смотрит. Есть позовёшь — поест. Может сам себе пельмени сварить, чайник на плиту поставить. Моется сам, а бриться не бреется.

Потом мы пили чай. И Женька с нами сидел, жевал бублик, никак не реагировал ни на меня, ни на мать, будто нас не было. Я смотрел на него и думал, неужели это он тот самый парень, который играл на гитаре и писал песни, который бежал на речку в шесть утра встречать рассвет.

Помнит ли он что-нибудь? Думает ли о чем-нибудь? Я об этом спрашивал и себя, и Женькину мать, а она только пожимала плечами, будто ей это совсем не интересно.

Я так и не решился рассказать женщине о том, что слышал голос её сына из радио.

Но если Женька не умер, тогда чей голос я слышал? Может быть, живое только его тело, а душа Женьки обитает где-то в радиоволнах. Или, может, какое-то другое существо похитило его голос и разговаривало со мной... Сначала помогло, а потом пыталось убить. Тут чего угодно можно насочинять. Но я предпочитаю думать, что тот голос не был моим другом.

А радио в машине я больше не слушаю, даже магнитолу вынул и положил в бардачок. И приёмник тот старый из дома выбросил. Вообще стараюсь держаться подальше от тех мест, где включено радио. Да и геройствовать меня теперь совсем не тянет.
Автор: Vanilagat

По моему мнению Вы допускаете ошибку. Предлагаю это обсудить. Пишите мне в PM.
Первоисточник: https

Автор: Автор — Günther Stramm, переводчик и консультант German Shenderov

Кошмарный Холод

«Град побивает колосья пшеницы, смерть одного для другого рожденье» — Hagalaz

Скандинавия, около 9 в. н.э.

Хельга дрожала от холода, а зубы ее стучали, словно кости на ветру, вывешенные на просушку. Эта зима — Doedwinter — так называли ее немногие, кто пережил тот год. Земля, на которой росли односельчане Хельги, была суровой, неплодородной и дикой. Казалось, только пот и кровь могли быть для нее удобрением. Иных даров она не желала знать. Люди гибли от голода, дохли от болезней как скот — разборки ярлов, неурожаи, эпидемии — словно бы Враг Богов Локи испортил рог изобилия — сыпались на жителей Соргбю чаще, чем колючий снег. Эта зима — Зима Мертвецов — не была исключением. Пастухи забивали стада, чтобы хоть как-то протянуть еще несколько недель, но мясо таяло на костях животных быстрее, чем оказывалось на столе, словно неведомый зверь вынимал его из-под кожи жалкой исхудавшей скотины.

Солнце, и без того скупое на тепло в этих горах, кривых, как зубы Мимира, словно закуталось в саван облаков. Не успевшие еще набрать силу колосья еще летом в одну ночь уничтожил град, а вместе с ними умерла и надежда людей Соргбю на сытую зиму.
Хельга дрожала от холода. Ветер гулял по горам, ветер свистел и заглядывал в щели, как вор, выкрадывая остатки тепла.

Дрова в очаге давно прогорели, а Хаген ушел в лес и казалось лес поглотил его, словно ненасытная утроба. Хельга стучала зубами и качала колыбель. В колыбели спал мальчик.
Ее первый сын. Ее защита и утешение в старости — если Хельга сможет дожить до старости, и ее единственная радость в эти дни, когда день неотличим от ночи и мрак властвует над Детьми Хеймдалля. Хельга качала колыбель, засыпая от усталости, не имея сил противиться холоду. Стук дерева о дерево — резкий, словно удар грома, вырвал ее из небытия,и мир снова начал принимать свои мрачные очертания. На пороге стоял Хаген.

Hellvete! — хрипло прорычал он, и рухнул на пол. Его ладонь словно примерзла к тощему животу.

Его куртка, подбитая облезшим от времени волчьим мехом, залатанная и заштопанная десятки раз, стремительно приобретала новый цвет — цвет сырого мяса, брошенного на снег.

Хаген! — попытался крикнуть Хельга, но из ее горла вырвался только сиплый шепот.
Муж не отвечал.

Хаген, держись! Я позову Йонаса! — Хельга выбежала из дома, забыв об усталости, о своей накидке из козьей шерсти, забыв о младенце, который, почувствовав, что мать больше не рядом, принялся истошно вопить.
Женщина бежала, что было сил в ее ослабшем, измученном теле и, вскоре, старик в покосившемся домишке, больше похожем на землянку, нежели на достойное мужа жилище, поковылял к двери, услышав слабый, но настойчивый стук.

— Да иду, я иду, чтоб вас повесили! Старый Йонас еще не оглох! Развелось попрошаек, чтоб их медведь съел!

Хельга бросилась к старику, схватила его за руку и потянула за собой, но Йонас сердито выдернул руку:

— Какого тролля, женщина? Тебе молния в голову ударила? Вытаскивать бедного старика из дому, где и без того холодно как в клятом Нифльхейме, на мороз!

— Хаген! Он ранен! Он умирает! Скорее! — На лице Хельги показалась слеза, которая едва было хотела скатиться вниз по щеке, но нет — дочь Гуннара никогда не заплачет. Даже сейчас.

— Хаген ранен. Подумаешь, еще один бездельник отдаст Хеле душу! — проворчал Йонас. Покидать жилище и идти в метель за полубезумной соседкой старику не хотелось.

— Йонас, я заплачу! Ради Гуннара, ты же был другом моего отца! Ради моего сына, которому нужен отец, пусть даже такой простофиля как Хаген! — гримаса отчаяния кривила лицо Хельги, хотя она и пыталась это скрыть.

— У тебя есть мясо? Эль? Зерно? — Йонас недоверчиво поднял бровь.

— Нет, старик — Хельга понуро опустила голову — у кого сейчас это есть?

— Тогда ступай прочь, женщина, я никуда не пойду! — Старик оттолкнул Хельгу и собрался захлопнуть дверь.

Оставалось последнее средство:

— Я отдам тебе цепь моего отца. Пол-спанна в толщину. Чистое серебро. Неужто твое сердце замерзло, как земля Соргбю? Спаси Хагена!

Йонас почесал в затылке:

— Цепь мертвого ярла? Цепь моего бывшего друга? Хорошую же цену ты
платишь за жизнь такого недотепы, как Хаген, Хельга Гуннарсдоттир! Да что ты стоишь как столб? Бери дрова, у вас и дров-то наверняка нет! Не стой, время дорого!

На самом деле, Йонас просто не хотел, чтобы женщина видела, где он прячет лекарственные травы.

Хельга послушно отвернулась и схватила охапку дров. Старик прокряхтел:

— Нашел! — и оба спешно покинули жилище.

В доме Хельги истошно надрывался младенец. Хаген, из последних сил стараясь сохранять сознание, полусидел, прислонившись к стене. Кровь больше не прибывала — одежда примерзла к телу и закупорила рану, но охотник был слаб. Йонас лишь покачал головой и неодобрительно поцокал языком, видя, как Хельга прижимает к груди кричащее дитя.

— Эта зима — время мертвых, а не живых, женщина. И уж точно не время детей — сказал он.

— Делай свое дело, старик! — огрызнулась Хельга, прижимая к себе младенца еще крепче.

— Fiken Vargen! — выругался старик, оглядев разрывы на боку Хагена — оставь, ребенка, женщина! Какого тролля я должен делать все сам?

Переводя глаза с ребенка на старика, со старика на Хагена, а с Хагена снова на ребенка, Хельга положила младенца в колыбель, и он снова зашелся плачем. Пока старик раскладывал целебные травы и пытался освободить бок раненого от примерзшей ткани, женщина успела набрать полный котел снега и развести огонь в очаге. Старый Йонас знал свое дело. Долг был уплачен. Хаген был спасен.

Первый месяц бедняга был слаб. Не могло быть даже и речи о том, чтобы пойти на охоту. Хельга побиралась по соседям, усмирив свою гордость.

Кто-то делился с ней припасами, помня ее отца хорошим ярлом, кто-то же хотел большего, чем благодарность, но Хельга не продавала своей верности, и в такие дни семья голодала, а Хаген бранил жену за то, что она вновь не сумела достать еды. Все больше и больше его раздражала собственная слабость, голод, холод и вечно надрывно плачущий сын.

— Женщина, понимаешь ли ты, что мы едва держимся сами? Как ты собираешься прокормить дитя? — спросил он в один из дней.
— Что ты несешь, bärenschisse? Он — твой сын, а ты даже не дал своему сыну имени! Достойно ли мужа такое поведение, Хаген? — лицо Хельги исказил гнев.

— Я не буду давать имя тому, кто не будет жить! И тебе придется выбрать — либо выживем мы двое, либо вовсе никто! — огрызнулся в ответ муж.

— Если бы твой отец был таким как ты, Хаген Ярвсенн… — зло чеканила Хельга — это — твой сын. Это — мой сын. И он будет жить, чего бы нам это не стоило!

Трусливый отец лишь плюнул на пол и отвернулся. Вскоре он уснул, тяжело, с присвистом, всхрапывая.

— И этого человека я спасла от гибели? Прав был старый Йонас. — думала женщина невеселые мысли и качала колыбель.

Дни шли за днями, а Хаген не вставал. То ли он потерял много крови, и теперь все не мог набраться сил, то ли просто расхотел бороться и готов был медленно угаснуть от голода, как угасли многие в Соргбю в ту злосчастную зиму.
Напрасно Хельга взывала к самым разным его чувствам. Ребенок рос, и с каждым днем его голодный и требовательный плач раздавался все чаще и чаще.
Настал час, и верность Хельги уступила желанию жить самой и сохранить жизнь другим. В тот день она притащила на санях целых три мешка муки. Хитрец Олаф из соседней деревушки Сёргорден всегда заглядывался на дочь ярла. И всегда был запаслив. Хаген сначала был рад муке. Теперь в доме будет хлеб. Пресный и грубый, как сама земля Соргбю, но он даст им шанс дотянуть до весны. Хаген ел хлеб и набирался сил. Ребенку же хлеб не годился, а молока у Хельги становилось лишь меньше — у каждого тела есть предел. Что-то ее грызло, что-то поселилось в ее сердце, как червь в самом зрелом из плодов лета. Хоть муж и не был особо умен, но и он понял, что мука досталась жене не из уважения к памяти отца и не за работу по дому. Разговор был недолгим. Хельга быстро призналась в содеянном, словно скинув со спины последний мешок муки, пригибающий ее к земле своей тяжестью.

А на следующую ночь Хаген, крадясь, как вор, вынул сына из колыбели, и, заткнув ему рот влажным комком снега, чтобы тот своим плачем не разбудил мать, вышел из дома.

Хельга проснулась ближе к полудню. Увидев через погребальный покров облаков солнце так высоко, она удивилась, ведь обычно плач сына будил ее задолго до того, как холодное светило появлялось на горизонте. Хельга встала и подошла к колыбели. Колыбель была пуста. Догадка пронзила ее разум, как швейная игла. Подскочив к лавке, на которой спал Хаген, Хельга что есть силы ударила мужа по носу.

Раздался хруст, кровь нашла свою дорогу, а Хаген вскочил с места. С лицом, перекошенным от боли, он крикнул:

— Что на тебя нашло, женщина?

— Где. Мой. Сын? — каждое слово Хельга бросала в лицо, как камень.
— Твой? Твой, но не мой. Я не собирался кормить ублюдка Олафа. Надеюсь, он страдал недолго, и его маленькая неприкаянная душа присоединилась к свите Хольды… — Хаген бросал слова равнодушно, словно сор в выгребную яму.

Договорить ему не удалось. Топор опустился на голову Хагена стремительно, как кара Богов, и Хаген стал оседать, как тающий сугроб. Хельга издала крик, полный ярости и боли, словно кричала не женщина, а неведомый дикий зверь, и выронив топор из рук, впервые в жизни разразилась рыданиями.

Тело Хагена она вынесла ночью на окраину деревни, там, где начинался лес ,и зарыла в снегу. Сначала она хотела бросить его так — чтобы медведь, уже вкусивший плоти ее жалкого трусливого мужа в тот злополучный вечер, смог завершить свою трапезу, но после то малое, что осталось от ее чести, потерянной и сломленной, взяло верх. Хоронить мужа в земле не было возможным, ибо промерзшая земля была тверда, как камень. Снег стал его могилой. Найдут ли тело дикие звери — уже не ее забота. Она выполнила свой долг.
Тяжело вздохнув, Хельга уже было направилась в сторону деревни, как услышала до боли знакомый звук. Плач. Ее сын…жив? Хельга остановилась. Плач становился все настойчивее. Хельга сорвалась с места и побежала на звук. Ребенка нигде не было видно.

— Я, видно сошла с ума от горя! — воскликнула она отчаянно. Прикосновение. Нечто маленькое и очень холодное касалось ее ноги. Хельга опустила глаза. Ребенок. Ее сын! Он…стоял? Хельга не верила своим глазам.

— Кушать. Голоден. Голоден, мать — произнес ее дорогой малыш свои первые слова.

Слово зачарованная, Хельга подняла ребенка и прижала его к груди. Ребенок нащупал сосок и тут же Хельга почувствовала резкую боль. Зубы? У младенца? Она хотела бросить его наземь, но ребенок оторвался от груди, взглянул ей в глаза и снова произнес:

— Голоден, мама. Кушать.

И снова, как безвольная кукла, Хельга поднесла ребенка к груди, чувствуя, как маленькие острые зубы все сильнее вгрызаются в ее плоть.

— Что…ты…делаешь….сын? — только и смогла сказать она. Тело не слушалось, руки словно бы примерзли к нему, а ноги прилипли к земле.

Язык ребенка внезапно коснулся ее уха:

— Так холодно, мама, мне так холодно, прижми меня покрепче, я так хочу кушать…

…Йонас не думал идти в лес в то утро, но у старика заканчивался хворост. У самого края деревни, там, где из снега начинали вырастать деревья, старик заметил знакомую фигуру. Хельга лежала на снегу, ее грудь была истерзана и окровавлена.

В первую очередь старик подумал о волках, или голодном медведе. «Надо скорее позвать Хагена» — подумал он, и уже развернулся в сторону Соргбю. Нога его зацепилась за что-то, и Йонас упал. Старик поднялся, отряхнул с себя снег и увидел маленький детский трупик, посиневший от холода. Рот ребенка был забит снегом, кулачки были конвульсивно сжаты, а лицо искажено гримасой беззвучного плача. Йонас вскочил и собрался уйти прочь из этого проклятого богами места, но за спиной его раздался голос:
— Голоден…
С негромким хлопком опрокинулась на стол банка с кофе. Плохо закрученная крышка отлетела, и темные крупицы щедро бросились на свободу, веером рассыпавшись по влажной клеенке и только что помытому полу.
— Ну, приехали! — В сердцах я пнула стул, и тот с жалобным скрипом стукнул о стену, как бы намекая, что он здесь совсем не причем.
День не задался. Началось все с того, что отказал планшет. Попытки реанимировать его с помощью изоленты и такой-то матери успехом не увенчались. Техника решила почить и, кажется, намеревалась в этот раз довести это до конца. Муж даже смотреть не стал — умный мужик, знает, что техника это немного не его. Сгреб в пакет и сказал, что покажет парням на работе. А если ничего не срастется, купит новый. Но, увы, чтобы выбирала я только из ассортимента его магазина. Ну как его, он там менеджер, но на хорошем счету, может скидку сделают.
Это, кстати, тоже не волшебно. Не скидка, а ассортимент — там нормальных планшетов отродясь не водилось, хозяин тот ещё жлоб. Но, с другой стороны, у нас и денег на нормальный сейчас нет.

Кофе начинал таять в оставшейся после мытья влаге. Замечательно. Придется идти на балкон за тряпкой.
А это значит проходить мимо этой проклятой старой штуки.

Зеркало настояла купить я. Мы гуляли на барахолке, смеха ради прицениваясь к разным старым вещам, которые оживят новую квартиру, и тут я увидела его. Вообще, я всегда была равнодушна к таким штукам, но в этот раз, как только оно попалось мне на глаза, я влюбилась. Настолько, что уговорила сильно сопротивляющегося Ярослава — почему-то ему зеркало не понравилось, выложить за него хорошие деньги. Да ещё и переть потом на своём горбу.
Хотя, признаться честно, ничего особенного там не было. Зеркало как зеркало. Высокое — выше моего роста, темная рама в нескольких местах потрескалась, но гнили или плесени не заметно. На всякий случай мы решили потом отдать его почистить и залакировать, но это когда ещё будет. А с тратами на мой планшет и подавно.
Само зеркальное полотно то ли сделано под старину, то ли само по себе старое. Особо не помутнело, но в нескольких местах покрылось патиной и какой-то дымкой. То ли пыль въелась, то ли задник потемнел, то ли ещё что-то, я в зеркалах совсем не разбираюсь. Яр отказался ставить его в спальне, пришлось примостить во второй комнате, которая у нас была в роли зала.
По мне так такое зеркало в нашу светлую гостиную совсем не подходило, но, если честно, оно и в спальне не особо смотрелось бы.

Свое мнение на счет зеркала я изменила довольно скоро. Оно не просто перестало мне нравиться, со временем оно начало меня здорово пугать. Не знаю, что в нем было не так, то ли пятна эти, то ли общая мрачность, но когда первое очарование спало, мне захотелось выкинуть его тот час. Но памятуя о том, как я уговаривала мужа, сколько мы за него отдали и как затаскивали на пятый этаж, я помалкивала. Это стало бы просто прекрасным поводом подкалывать меня ближайшие пару лет.
Радовало только одно — в гостиную я заходила редко, только взять что-то или повесить вещи сушиться, так что был шанс, что со временем просто забуду о его существовании. А потом, если не пройдет, можно и выкинуть под шумок. Ну, во время уборки, например. Через полгодика.

Мимо зеркала я шла медленно и степенно. Видимо моё подсознание считало его чем-то вроде дикого зверя, который может почуять мой страх, и требовало соответствующей реакции.
Уже на обратном пути, рядом с самим зеркалом я заставила себя повернуть голову и посмотреться, чтобы убедить себя, что в нем нет ничего страшного.
Руки похолодели, и дело было совсем не в зажатой в них мокрой тряпке. В зеркале отражалась я и кто-то ещё, кто стоял позади. Это была высокая женская фигура. Лица я не успела разглядеть — сразу же развернулась.
Понятное дело — за мной никого не было. Да и в зеркале тоже, когда я посмотрелась ещё раз.
«Заменить стекло, точно заменить», — решила я, быстрым шагом удаляясь в кухню. Никогда не страдала суеверными страхами, а тут нате. Видимо на каждого найдется свой маленький триггер.

В другой раз я отвлеклась бы работой, но сейчас силуэт за спиной не выходил из головы. Что это было? Оптический обман? Шалости подсознания от нервов? Может мама чего-то мне не говорила и у нас в семье все больничке уже перележали, и я последняя в списке?
А может, вообще, это зеркало ещё на ртутной подложке и теперь у меня отравление?
Решив, что если и схожу с ума, так от безделья, я решила, что раз такое дело, то можно и побыть хорошей женой. Ну, то есть накормить мужа, когда он придет домой, а не отмахнуться: «У меня дедлайн, свари себе сосисок». Яр не возражает, но мне иногда совестно.

О зеркале удалось забыть. Стоит себе в гостиной и пусть его, главное, что по квартире не гуляет и в душе не подглядывает.
Вечером пришел Яр с новым планшетом. Не такой хороший, как был мой, но тоже сойдет, по крайней мере, работать можно. И это, в свою очередь, уже совсем хорошо — работа всегда помогала мне отвлечься от окружающего мира и дать всему, что меня не устраивает, протечь мимо.

Только дверь в ту комнату я всё-таки начала закрывать на ночь. Муж немного удивился — обычно я устраиваю сквозняк, мне на нем лучше спится, но удалось удачно соврать. Мол, замерзла что-то, рано отопление выключили. Отчасти это было правдой — у нас действительно довольно прохладно дома, но причина, конечно, была в другом.
Почему-то мне не хотелось посвящать Яра в свои страхи. Да и какими-то глупыми они казались. Боюсь зеркала, ага. А ещё видела там кого-то.
Он первый и отправит меня к доброму доктору, но туда я и сама могу сходить. Поначалу нужно попробовать разобраться, что это такое. Может мне вообще один раз показалось, а я побегу как истеричный ипохондрик сразу за прекрасными белыми колёсами.
«Только если ты продолжишь бегать от зеркала, то никогда и не узнаешь», — ехидно подначивал внутренний голос.

Заказ был сдан, новый не требовал работать не поднимая головы, так что мысли эти нет-нет, да проскакивали. Точно ли мне показалось? Может там пятно просто такой формы.
Закрытая, теперь и днем, дверь, будто манила зайти в комнату.
Наконец, я сдалась. Что там может произойти? Я опять что-то увижу?
Да и плевать. Этого не бывает, значит это какая-то ошибка. Либо зеркала, либо разума. Разберемся, что к чему и будем с этим работать. А отдавать зеркалу целую комнату как-то жирно будет, обойдется.

На небе ни облачка, занавески в гостиной не закрываются никогда, так что света там было предостаточно. Зеркало стояло на месте, рогов и копыт у него тоже не выросло. Неучтенных жидкостей, как в фильмах ужасов, не сочилось. Глубоко вдохнув, я подошла и встала напротив.
В зеркале была я. С храбро втянутой в плечи головой, круглыми глазами и свежим прыщом на носу. Красотка, ничего не скажешь.
Я выдохнула и постаралась расслабиться. За моей спиной в зеркале отражался только стол с сиротливо приютившейся вазочкой у стены. Никаких фигур, никаких монстров.
«А значит, никаких психиатров», — обрадовалась я, даже улыбнувшись отражению, где-то в глубине почти уверенная, что сейчас у меня в зеркале исказится рот, пауки там откуда-нибудь полезут или ещё что-то подобное. В фильмах именно так и бывало со старыми зеркалами — я матчасть знаю.
Отражение на провокацию не поддалось и выражение лица скопировало.
Я уже хотела вернуться к работе, как краем глаза заметила в зеркале какое-то движение. Резко повернувшись, я пригляделась к отражению. Нет, вроде ничего. Показалось просто, игра нервов.

Надежда, что после этого я забуду о зеркале, была глупой. Наверное, было бы лучше, если бы оно начало шалить открыто — тогда я перешагнула бы через себя и попросила-таки Яра его куда-то убрать. Уверена, что он не оказал бы, но пока никакого повода нет. Не скажу же я, что мне что-то там немножко показалось краем глаза.
В итоге я накрутила себя настолько сильно, что зеркало мне приснилось.

Оно стояло совсем не в нашей квартире. Это была в полной мере этого слова старушечья комната. Ковер на стене, потрепанный советский диван, связанные крючком, посеревшие от старости и пыли, салфетки на столике, лампе, под тарелкой на обеденном столе… да повсюду, если честно.
Зеркало туда не вписывалась так же, как и в нашу гостиную. Стояло оно напротив дивана. Так, что в нем отражалась сухонькая старушка, которую я, почему-то, заметила не сразу. Или же она появилась во сне позже, как часто это бывает.
Старушка напряженно смотрела в зеркало. Иногда её губы вздрагивали, а на лице появлялось странное, болезненное выражение.
Я понимала, что сплю, но, ни щипки за руку, ни похлопывания по щекам не помогали. Единственным, чего я добилась, стало ощущение прохлады потянувшей по ногам. На какое-то мгновение я отвела взгляд от старушки, а когда подняла глаза, то вздрогнула. Она смотрела прямо на меня, не мигая, с отрешенным, печальным выражением на лице. Убедившись, что я вижу её, она хрипло сказала:
— Прости, дочка.
На этом месте я проснулась.

Люди часто используют выражение «холодный пот». Не знаю, как у них, но у меня пот был очень даже горячим. А ещё было ощущение, что меня придавило каким-то прессом к постели, отчего никак не получается вдохнуть.
Сев на кровати, я скинула простынь, пытаясь понять, точно ли я проснулась.
Яр сопел рядом, по-детски обняв подушку.
«Мне просто душно, — пыталась я поговорить сама с собой. — Мы же закрыли дверь в гостиную, откуда взяться сквозняку? Сейчас открою окно на кухне и полегчает»
При взгляде на темный коридор пробирала дрожь. Очень хотелось разбудить Яра и отправить туда его. Но, с другой стороны, мне что, легче что ли станет, если страшная бабка из сна сцапает мужа, а не меня?
«Нет, мужа я ей не отдам», — твердо решила я, перелезая через Яра — тот во сне привычно поджал ноги, и резко включая свет. Он-то не проснется, проверено, а мне как-то спокойнее будет.

Легкий ветерок из открытого окна, и в частности, замерзшие на холодном линолеуме ступни, убедили меня, что это уже не сон. Идиотизм какой-то. Перепугалась настолько, что едва как в детстве не полезла к маме, ну в данном случае к мужу, под одеяло, прятаться от злых врагов.
Я просто слишком много думала об этом дурном зеркале, вот и снится всякая дрянь. Нужно взять себя в руки. Или переступить через гордость и попросить Яра перенести зеркало куда-то, где оно меня не будет нервировать.
Решив, что разберусь с этим потом, я отправилась досыпать, на утро, конечно же, обо всех своих планах благополучно забыв. Да и не казались они хоть сколько-то серьезными ясным весенним днем.

Зеркало, тем временем, все же твердо засело у меня в голове. Я старалась гнать его оттуда, но нет-нет, да ловила себя на том, что работа заброшена в дальний ящик, а у меня открыто пятнадцать ссылок на сказания о старинных зеркалах. Информация, прямо сказать, была неутешительная. И чем дальше я читала, тем больше мне хотелось сжечь его к чертовой бабушке.

Я принципиально не заходила в гостиную, чтобы не бередить свои страхи, но это не помогало. Мне казалось, что зеркало поглотило уже всю комнату. Что всё, что отражается в нем — становится его собственностью. И следующая на очереди я.
Я никогда не жаловалась на сон, даже когда было модно сетовать на бессонницу и бесконечными летними ночами сидеть и слушать песни под гитару, я всегда вырубалась где-то в районе полуночи, успешно проспав свои 7-8 часов. Но теперь я поймала себя на том, что ворочаюсь с бока на бок до четырех, а то и пяти утра, засыпая только когда в комнате ощутимо посветлеет.

Глупые суеверные страхи не давали покоя. Наконец, я решилась и тайком от Яра, просто было стыдно, сходила к невропатологу в районную поликлинику. Он сочувственно посмотрел, от чего мне стало ещё более неуютно, выписал успокоительное и отправил к психотерапевту.
Последним оказался приятный пожилой мужчина, который, вопреки моим опасениям, не стал клеймить меня истеричкой, а предложил для начала просто поговорить.
Разложив по полочкам мои страхи, мы пришли к выводу, что зеркало — просто реакция на стресс организма после переезда. Новое место, непривычное окружение, и психике нужно зацепиться за какой-то раздражающий объект, чтобы разум не стыдил её за то, что ей неуютно в этой обстановке.
Он предложил попробовать как-то приблизить обстановку к старой на время, окружить себя приятными, привычными вещами. И успокоительное, конечно, чисто чтобы спать лучше.
Это звучало логично и рационально. Выходя из кабинета, я подумала, что действительно, глупо бояться вещи. Она ничего не сможет мне сделать. Да даже если там правда бы жил призрак — что он может? Только мелькать там немного, и все.

Терапевт советовал игнорировать пока зеркало, но я решила, что мне нужно к нему привыкнуть. Поэтому предложила Яру перенести оное в коридор. Нельзя сказать, чтобы он не удивился, в коридоре уже было зеркало, висело на двери кладовой, но мои редкие капризы считаются священными, так что уже вечером зеркала поменялись местами. Кладовка после этого почти перестала открываться, ну да мы ей редко пользуемся, переживем.
Яр заметил, конечно, мою бессонницу и в целом плохое настроение, но я решила не нервировать его и о своих сложных отношениях с зеркалом, и про поход к врачу, умолчала. Тем более что уже во всем разобралась.

С таблетками жизнь пошла на лад. Да, стоит зеркало в прихожей. Да, оно меня нервировало раньше, только я никак не могла понять — почему именно?
Оно начало мне даже нравиться. Не так, как в самый первый день, но всё же.
Было что-то в этих старых вещах, неуловимый шарм, следы прошлых эпох и всё такое. Был у меня как-то ухажер, любил расписывать красоту истории. Жаль только это он и умел, с Яром не всегда было так же красиво ушам, зато отлично в целом.

Иногда я останавливалась перед зеркалом и нарочито медленно расчесывалась. Мне казалось, что оно стояло раньше в женской спальне, возможно в каком-то барском доме. И молодая жена барина расчесывалась перед ним каждое утро.
Яр настойчиво предлагал отдать зеркало на реставрацию или, хотя бы, отдать на экспертизу — безопасно ли стекло, не отравляет ли воздух, не взорвется ли, как некоторые плохо прокаленные вазы, но я, внезапно, оказалась против. Если лишить зеркало его основной части, то оно потеряет всё очарование, и зачем оно тогда нужно?
Конечно, были пятна, которые порой мешали обзору. Мне иногда казалось, что каждый раз они меняются, приобретая более вытянутую и плотную форму, но, что за бред? Так быстро стекло не может портиться.

А потом мне приснился ещё один сон. Это был один из тех снов, что снятся очень жарким летним днем или приходят в горячечном бреду.
Мутные, тяжелые, изломанные, из которых сложно выплыть и в которых невозможно уловить сюжет.
Я помню, что куда-то шла, кого-то искала и никак не могла понять, где я, и кого же я всё-таки ищу. На грудь давило, очень хотелось на воздух, но во сне мне нельзя было отвлекаться от поисков. Нужно было сказать что-то тому, кого я искала. Но она не хотела, чтобы её нашли. Поэтому я всё ходила, ходила, даже когда уже не могла ходить.
Стало не важным, как я себя чувствую, неважно кто я, неважно ничего вокруг — нужно было найти её и … а что потом?
Я подняла глаза и посмотрела вперед. И где-то там, вдалеке, я увидела себя. Я сидела на полу и пустым взглядом смотрела в пустоту. За моей спиной стояла она, положив руку мне на голову.
«Бедная девочка», — подумала я и проснулась.
Я сидела перед зеркалом.

Стоило мне тогда разбудить мужа и сказать: «Яр, я боюсь зеркала, давай его выкинем?», всё бы закончилось. Он выкинул бы его, даже не дожидаясь утра, тем более что ему-то оно сразу не нравилось. Но я убедила себя, что ему рано вставать и лучше его не будить. А зеркало я могу и сама утром вынести.
Позволила себе только забраться к нему под руку, перед тем как уснуть.

Наутро я, конечно, зеркало решила оставить.
Я помнила, как страшно было ночью. Я помнила, как я-не я смотрела на себя с той стороны. Как чувствовала, что произойдет что-то плохое.
Но почему-то избавиться от зеркала не могла. Наоборот, дождалась, пока Яр уйдет на работу, села напротив и спросила, будто вела разговор с живым человеком:
— Что происходит? Кого ты ищешь? Кто она? Я не понимаю, что тебе нужно, но я попробую помочь.
Возможно это совпадение, но в этот момент как-то похолодело в груди.

Мне никто не ответил. И снов никаких больше не снилось. Но каждый раз как я смотрелась в зеркало, у меня будто появлялся один из кусочков пазла в голове. Я ничего не замечала в этот момент, но дойдя до кухни или до комнаты будто «вспоминала» о части жизни. Как когда вспоминаешь внезапно о полузабытом прошлом. Только прошлое было не моё.
Я видела ту комнату, что была в моем первом сне. И ту женщину. Она часами сидела перед зеркалом и просила о прощении.
И плакала.
Дряхлая старушка просила маму не злиться. Уверяла, что любит её. Но знала, что мама уже не послушает.
— Я сделала всё, что ты хотела, мама. Я с тобой. Только с тобой, — бормотала женщина, вытирая глаза старым кружевным платком.
Только ей этого было мало. И она была слишком зла за то, что в самом конце была одинока. И больше она не хотела одиночества. Никогда.
И её дочь должна быть только с ней.
Как бы её ни звали. Как бы она не выглядела. Она должна быть с ней.

Я подошла к зеркалу. Она была в нем. За моей спиной, положив руку мне на плечо.
— Я не твоя дочь!
Она растянула губы в щербатой безумной улыбке. В груди опять стало холодно. Нет, её. У неё должна быть дочь, чтобы она не была одинока. Та, кого она видит, когда смотрит из зеркала. Та, кто возьмет зеркало и уедет, туда, где больше не будет никого.

Я представила, как собираю вещи и тайком уезжаю. А Ярослав возвращается в пустую квартиру, и тщетно пытается понять, что случилось.
Пробившись через могильный холод, защемило сердце. Нет! Это мой муж. Это мой Яр. Мой! Я не уеду отсюда!
Я рванулась вперед и потянула зеркало на себя. Раздался звон стекла и вместе с ним освобожденный смех. Он раздавался повсюду, и теперь я не видела, но чувствовала её руки на своих плечах.
В голове помутилось, и я осела на пол. Теперь она была свободна. Теперь ей не нужно было зеркало.

Не знаю, когда пришел Яр. И пришел ли. Может, его встревоженное лицо было только в моей голове. А может, его самого и не было никогда.
Теперь я вижу её. Всё чаще. Ей сложно приспособиться, но с каждым разом получается всё лучше. Она хочет придти за мной, она мне сказала.
Вокруг меня много людей, она их не любит.
Но ночью в больнице все спят.
Автор: JZ

Я терпеть не могу метро, стараюсь избегать даже подземных переходов. Так было всегда. Я не люблю общественный транспорт в целом. В метро я ездила последний раз, когда мне было 17 лет. В 18 я получила права и у меня появилась машина. Минское метро стало жить далёкой, параллельной со мной, жизнью. Возможно, при острой необходимости, я и могу туда спуститься, потому что за 10 лет воспоминания стали блекнуть, мозг их старается стереть. Но все же, о подземке я теперь больше, чем должна.
Была весна, 17 летняя Я мялась на перроне. Я очень не люблю общественных скоплений народа, в автобусах и вагонах, чувствую себя неуютно, но сейчас было 21:40 и, что вполне естественно для апрельского вторника, народу было совсем не много.
В Минске метро состоит из 2 веток. Сейчас станций стало больше, я не знаю их названий. Тогда я ехала по синей ветке (вторая ветка, естественно, красная), от ее конечной «Восток», до, единственной переходной, станции «Октябрьской». Я ехала на встречу с друзьями.
Сижу я, значит, в полупустом вагоне, изучаю попутчиков, всего 7 человек и я, вся нарядная, с таким видом, будто меня снимает скрытая камера (тогда я всегда и везде, независимо от публичности места, сидела ровно и красиво, позерка). Сижу я, вся томная, где-то в мыслях своих, глазами в пол задумчиво уперлась. От этих мыслей, я и упустила точно момент, когда что-то мне показалось странным. Где-то через пару остановок, когда людей должно было начать прибывать, из вагона вышли уже практически все мои попутчики. Что было достаточно странно. Когда они начали покидать вагон, я не заметила, но на станции «Академия Наук» в вагоне осталась я, женщина средних лет и полный пожилой дяденька с большой сумкой. Я очень удивилась, ведь вечеров в центре всегда есть люди. Молодежи много. Но что сегодня-то не так? Почему все вышли? Почему не заходят новые пассажиры? Я немного забеспокоилась, доехала до следующей «Площади Якуба Колоса» и заметила, что на станции нет людей, ни одного человек не было на всей станции. Я сидела лицом к выходу и видела все, очень даже хорошо. Я посмотрела на обитателей вагона, какая у них реакция?! Но они сидели, как ни в чем ни бывало, даже не двигались. Я привстала и подошла к двери, которая открылась и голос по селектору огласил название станции. Было пусто. Совсем. Ни одного человека, пусто и тихо. Электронный голос предупредил, что двери закрываются. Я так и осталась стоять у двери, в полном недоумении. Я не могла понять происходящего, единственно вразумительным объяснением было то, что станции закрыли для посадки, что-то случилось и метро оцепили?! Я решила, что выйду на следующей станции «Площадь Победы», не доезжая до своей одну остановку, позвоню друзьям и они приедет за мной на машине.
Попутчики сидели и, как мне показалось, дремали. Я нервничала. И тут случилось то, что усилило мое волнение. Путь между станциями примерно одинаковый, около 3 минут. На часы я, за время пути ни разу не взглянула, только раз — перед посадкой, часы над тоннелем, показывали 21:40, я успевала к 22, поэтому временем не интересовалась. Но вот тут я стала переживать, мои внутренние часы, говорили мне, что мы уже должны быть на станции, что прошло больше 3 и даже 10 минут. Бросила взгляд на часы, чушь полная, 21:47. Такого быть не может физически, я практически доехала, проехала 4 станции, черт знает сколько еду к пятой, 7 минут — это бред. Я достала телефон — 21:47. Полная чушь. Я стала считать внутри, насчитала ещё 16 минут. Но часы и телефон отсчитали всего 2 минуты. И тут поезд стал тормозить. А электронный голос сообщает, что мы на станции «Октябрьская», переход к поездам «Автозаводской линии». Выходит, мы пролетели «Парк Победы». Но я стою у двери, я бы увидела, как мы ее проезжаем, она бы осветилась, прервав тьму перегона, но мы все это время были в тоннеле, темном и с проводами на стенах. Я судорожно стала искать объяснение, пытаясь успокоить себя. Единственным логическим объяснением было отсутствие света на «Площади Победы». Я решила, что случилась беда и метро перекрыли. Но вот аномалию с часами объяснить не могла никак. Эти мысли прервал свет станции. Полной, до отказа забытой людьми. Люди были везде. Как будто какой-то митинг спустился разом на станцию.Такое и самый час пик не встретишь.
Я вжалась в стену и, лишь только поезд остановился, стала просачиваться сквозь реку людей. Они пытались снесли меня обратно в вагон, но я каким-то чудом сумела устоять на перроне и продвинуться прочь от дверей. И вот тут я оторопела. Огромный поток людей, ринулся в вагоны. Они буквально утрамбовывали друг друга, как будто это конец света. Я на секунду подумала, что, возможно, зря вышла. Может они знают, что случилось, может это спасение? Может нужно было остаться в вагоне?.. А люди все несли и заталкивали себя и друг друга в вагоны. Я услышала предупреждение о закрытии дверей, далее следовало стандартное объявление станции, «Площадь Ленина», я должна была услышать хоть бы начало слова «площадь», но название было не на «П», а на «А», точнее «Ар...», это две буквы я чётко услышала. Тут двери лязгнули и поезд двинулся. И вот что я вам скажу. По той сутолоке, что я наблюдала, люди должны были на головах друг у друга сидеть, но увиденной в вагонах ввергло меня в ступор и головокружение.
Я проводила взглядом половину поезда. Я видела мерный его разгон, так вот, в вагонах было просторно. Сидячие места заняты, а стоявших было не так много, то есть свободно можно было бы перемещаться по вагонам и даже никого не задеть. Я стояла на ватных ногах, голова немного кружилась, виски выстукивали дробь. Я подняла глаза на часы над тоннелем — 23:17. Глаза округлились. Я посмотрела на часы 23:17. Знаете, в ту минуту я больше ничего не могла предположить. В жарком, от давления, сознании не возникало ни единой мысли. Никакой. Я стояла какое-то время недвижно, потом огляделась. «Октябрьская» была такой же пустой, как «Площадь Якуба Колоса». Не было никаких звуков. Я не знаю, как долго я стояла там, но через какое-то время я все же поплелась к лестнице.
В кромешной тишине, стук моих каблуков казался оглушительным и раскатистым, отражаясь от сводов. Я пошла по лестнице, надеясь столкнуться с милиционером, уборщиком, контроллером. Мозг цеплялся за идею об перекрытом метро, как за спасительную нить. Но никого я не увидела. Зато взору моему предстала странная картина. Дверей выхода не было. Были пустые проемы, не было так же и окошек, за которыми сидят билетеры, отсутствовал турникет. Свет сильно потускнел, после яркой станции казались, что находишься в полумраке. Я решила набрать своего друга, так как сеть здесь уже должна была ловить (в то время на самих станциях связи практически не было, а вот у на подходе к турникетам уже отлично ловило сеть). Мне удалось позвонить и через несколько годков трубку сняли, точнее самого ответа я не услышала, только помехи. Так повторилось несколько раз. Я решила выйти в город, чтобы позвонить без помех и попросить меня забрать. Попутно глянула на часы — 23:48. Устало, но как будто привычно, я отметила, что весь мой подъем, учитывая ступор, не мог занять более 7-10 минут. Сил паниковать не было. Я поплелась к лестнице и выходу в город.
Все же организм мой можно было удивит и ещё больше испугать, потому что выход в город ввергну меня в глубинный животный страх, граничащий с ужасом. Когда я вышла на поверхность, ожидать я могла многого, но только не этого. Минска, с его Октябрьской площадью тут не было. Вообще ничего не было. Во все стороны, на сколько хватало глаз, до горизонта, была ровная совершенно без покрытия земля. Такая плотно утрамбованная земля, без единого намёка на травинки. Цвет у земли был странный. Темно-бордовое, нечто схожее с цветом печени или брошенного в огонь мяса. То есть через темное, практически чёрное, проступает бордовый. Небо было равномерно закатное с, будто нарисованной свинцовой дымкой. Бывают такие дни, когда закат особо оранжевый. Солнце уже село, но небо вокруг окрашено оранжевым и будто все вокруг стало оранжеватым. Там было так же, только места заката не было, как будто солнце село сразу со всех сторон. И на небе было недвижные, клочьями разбросанные, очень тёмные, облака. Ни единого движения тут не было. Кое где, на этой нереальной почве, были деревца. Я насчитала 8 штук. Очень темные и очень кривые, казалось, будто каждую ветку сломали в десяти местах и в местах этих изломов образовался узел.
Я обернулась и увидела, что вышла из настоящего выхода из метро. Того, который стоит в Минске, в том, моем Минске. Только выход этот был старый, с ржавой и облупившейся буквой «М», с подтеками ржавчины на бетоне. Я стояла, не в силах думать, в полном ужасе, таком, как бывает перед смертью. Потому что в ту секунду я поняла, отчетливо поняла, что я тут умру. Я ощутила ещё кое-что, ощутила тоску. Такую страшную тоску и безысходность, в последствии, я никогда не испытывала такого. Я посмотрела на телефон в руке, он не работал. Я почувствовала себя устало и безнадежно. И тут воздух пронзило протяжным и низким звуком. Как сирены или тревоги, только низкий, раскатистых и монотонный. Такой звук тревоги и тоски. Этот звук вырвал меня из моего вялого безразличия и тут я, сама от себя не ожидая, как рвану обратно. На ту светлую платформу, пусть пустую, пусть с невозможным временем и непонятную, но хоть отдаленно похожую на реальную. Прочь от это кошмарного пейзажа, а может и от его обитателей, встречать которых, мой инстинкт самосохранения, пресёк в корне.
Я спотыкаясь неслась по переходу, несясь, в сторону входа в метро. И как раз тут случилось то, что сделало меня счастливым человеком — я влетела в дверь. Распашную двери. Обыкновенную дверь, которая есть во всех выходах и входах. Она была. Настоящая, пребольно треснувшая меня в лоб. А самое главное, был ещё кто-то живой, настоящий голос мужчины сказал, Мосса рядом: «девушка, аккуратнее». Я обернулась и увидела их. Людей. Живых. Они входили и выходили. На секунду я остановилась. Парень придержало мне дверь, я вошла и увидела контролера, милиционеров, людей у касс. Дальше люди шли по лестнице. Их было мало, но они были. Я растерялась. С нару секунд стояла, с бешено клокочущим сердцем и улыбалась.
В руке что-то завибрировало. Мой телефон звонил. Он так и был крепко сжат в руке. Звонил друг. Они меня обыскались. Оказалось, что на часах 0:04. Они приехали за мной.
Рассказали, что в назначенное время были на парковке около метро и ждали меня. Когда я не появилась — написали смс. Не дошло. Тогда набрали, но номер был недоступен около часа. Стали переживать, ибо от края до края линии, ехать 28 минут. Спускались вниз. Обзвонили всех. И вот в 23:48 я позвонила на номер одного из них. Но вместо моего голоса, они услышали протяжный и низкий звук сирены. Так было несколько раз. Потом телефон снова стал недоступен. Они перепугались. Поехали в РУВД Ленинского района, там мне ещё позвонили, вот тут-то я и взяла трубку.
Я рассказала им то, что случилось. Учитывая мой вид, они поверили. Но что это было? Я думала об этом годами. До сих пор иногда думаю. Какой-то излом в пространстве и времени? По какой-то причине я попала в параллельную реальность? Что за шутки шутили со мной время? Ответов я не нашла. В метро никогда больше не спускалась. Первое время, от вида перезрела и самого метро, меня колотило. Накатывала парика. Врачи прописали кое-какие препараты. Но со временем стало легче. Пару лет назад я спустилась в переход и ничего не произошло. Но я боюсь метро. Люто и отчаянно. Куда уехал тот поезд? Куда-то делись те пассажир? Куда бы он увёз меня, не справятся я смотрели толпы?! А эту почву, под оранжевым небом я так часто вижу во снах, что неделями пью снотворное.
Автор: arxangel-jul

Случилось это в октябре 2017 г. Но до сих пор, при виде того «грибка-ромашки» меня прошибает озноб.
Проснулась я будто от толчка, немного поглядев в темноту, попыталась снова заснуть, но ничего не вышло. Поглядела в телефон — 2:08, надо спать. Покрутившись, минут 5 и осознав, что сон никак не идёт, решила выйти и покурить на балкон. Вышла на родной балкон 4-го этажа и закурила.
Здесь стоит описать мое жилище снаружи. Дом мой и двор я знаю до мельчайших подробностей, живу в нем, с момента постройки, 7 последних лет. Расположен замечательно. Отдельностоящее строение из 2 подъездов в 16 этажей, огорожен полностью. Половина прилегает к лесу, как раз тем подъездом, в котором живу я, с другой стороны дорога и въезд под шлагбаумом. Мой балкон выходит на нашу парковку и этот самый лес, с этой же стороны вход в подъезд. Дом утыкан камерами, чтоб враг не только не прошёл, но даже не помыслил сунуться. Курю я, значит, и гляжу на свою машину, она как раз на парковке у подъездом стоит, под единственным фонарём. Фонарь этот с самого начала работает с перебоями. То есть, он горит, около минуты, потом гаснет, секунд на 10 и снова горит. Когда куришь, и не такой ерунду замечаешь. Налюбовавшись автомобилем, я медленно перевела взгляд в другую сторону, там парковка продолжается, кроме островка, где растёт старинная ель и расположен угол забора, отгораживающий двор от леса. Вот в этом самом углу, под очень старой елью (впрочем такой же, как и ели за забором) какой-то, явно не имеющий представления о детях человек, установил детский грибок, точнее ромашку, синюю с жёлтой серединой пластиковую ромашку-песочницу. Для кого это было сделано неясно, ибо более ничего там нет, непосредственная близость забора и парковки, а так же гордое его одиночество ( ни тебе качель, лавочек, ни чего-то ещё) исключает его популярность у детворы, тем паче, что большая и добротная площадка есть с другой стороны дома.
Теперь можно вернуться ко мне, сигарете и балкону. Я медленно перевела взгляд на гриб-ромашку и вдруг мне показалось, что там что-то есть. То есть я не особо приглядывалась, но мне показалось, что под этим самым грибом что-то есть, точнее кто-то. Сперва я решила, что это сидящая собака, тень была небольшая и очертаниями напоминала собаку, которая сидит. Я стала было вглядываться, как фонарь потух. Не отводя взгляда, я стала ждать, уже знакомые мне 10 секунд. Фонарь не подвёл, врубился. И я стала приглядываться. И вот тут я немного ошалела, это была совсем не собака. Там точно кто-то был. Темная небольшая фигура, сидела на корточках. Сидела спиной ко мне. Она совсем небольшая, что натолкнула меня на мысль, которую я мигом прогнала, мысль, что это ребёнок. Какой нафиг ребёнок в 2 ночи?... Но глаза отчётливо видели человеческие очертания, только маленькие, значит ребёнок. Фигура не двигалась, а голова была опущена ниже плеча, выходило, что этот кто-то рассматривает что-то низко и внимательно. Я смотрела и недоумевала, сигарета закончилась и я нервно прикурила вторую. Фонарь снова погас. Я стала вглядываться в темноту, но ничего не видела, а когда зажегся фонарь, я отчетливо ощутила, что что-то не так. Я была права. Под грибом стоял ребёнок. В полный рост, в дождевике или плащике, какого-то темного цвета, капюшон был надет на голову, он стоял спиной ко мне. На вскидку, по росту, лет 5-6. Понять мальчик это ли девочка было невозможно. Голова была все так же опущена, будто он рассматривает что-то в песочнице. Мысли судорожно заметались. Кто это? Что делает ночью в октябре в песочнице? Куда звонить? Или его окликнуть? Что вообще происходит?! Пока я думала, неотрывно продолжала смотреть на него. И тут ребёнок повернулся, очень резко, я даже вздрогнула от этого дёрганного движения. Лица все так же не видно под капюшоном. Так же сморит в землю. Фонарь предательски обрубился. Эти 10 секунд тянулись вечно и как будто текли по моим венам. Я почему-то была напугана, сама не понимала причины, но ощущение было паническое. Когда фонарь зажегся, я испытала липкий страх. Сигарета, которую я и так не курила, забыв ее в руке, выпала. Ребёнок стоял на дорожке, практически под моим балконом. Он смотрел на меня. Это была девочка. Обычная девочка лет 6. С недлинными волосами, выбившимся из-под капюшона. Но ее обычность заканчивалась там, где начинались глаза. Это были глаза взрослого человека. Но без каких бы то ни было эмоций. Холодный и пустой взгляд. Он сверлил меня. Сверлил и не отпускал отпрянуть от подоконника. Она стояла неподвижно, потом склонила голову набок. Этот взгляд изучал меня и, словно пригвоздил. Так длилась эта ледяная, адская минута. Затем фонарь погас. Я, не в силах оторваться от окна, пыталась хоть как-то объяснить происходящее. И тут мой разум пронзило ужасное осознание. Под подъездом установлен датчик движения и, при приближении, датчик срабатывает, озаряя собой не только лестницу ко входу, но и достаточно обширный подход, так, что подойдя на шагов 10 к лестнице, датчик срабатывает. Девочка стояла всего шагах в 5, а он не сработал. Как такое возможно, ведь она подошла туда! Он не сработал? Какой-то сбой? Я попыталась взвит себя в руки. Надо ее окликнуть, может она потерялась, испугалась, не может позвать на помощь, а я, как дура, перепугала сама себя и не могу помочь ребёнку! С полной уверенностью, я хотела ее окликнуть, но почему-то мешкала, вот в эту самую секунду я услышала звонок в домофон. Он пронзил меня, каким-то ледяным копьем. Я верю в предчувствие. Иногда, совершенно рядовые, на первый взгляд, вещи вызывают в нас тревогу, мы сами не понимаем с чего это, но такая реакция бывает. Вот и тут, вроде ничего явно пугающего не произошло. Ну ребёнок, ну заблудился, ну не сработал датчик, что такого? Всякое бывает. Только вот что-то подняло мне растительность на голове, что-то в этой девочке, в ее холодном и таком пронизывающем взгляде было пробирающее меня до печёнок, что-то заставило меня трепетать. И вот этот звонок был апогеем. Я, отпрянув от окна, застыла, на совершенно негнущихся ногах посреди балкона. А он все звонил и звонил. Я простояла в замешательстве слишком долго и звон стих. На секунду я выдохнула, фонарь внизу уже горел и я нерешительно подалась к окну. Под подъездом было пусто. Никого и ничего. Пустая парковка, пустой грибок-ромашка. Пусто и спокойно. Я свесилась с балкона, чтоб осмотреть двор, куда-то же пошла девочка?! Но никого не было. Я побежала в спальню, окна которой выходят на другую сторону, но и там не обнаружила даже намёка на кого-либо. В недоумении, поплелась в кухню. Налила воды и стала соображать, что происходит. Если девочка ушла, то куда она ночью пошла? Кто звонил? Куда звонить мне? Ведь если девочка потерялась — ей нечего делать ночью на улице, значит надо куда-то сообщить. А если?... И вот от этого «если» у меня заломило в висках; почему-то этот нереальный вариант, казался моей голове самым реальным. Может поэтому я с самого начала не окликнула ребёнка, что было бы вполне логичным. Поэтому не спешу звонит в милицию и сообщать о ребёнке на улице в 2 часа ночи?.. Мои мысли прервал злополучный домофон. Он дал мне крепкой пощёчины, вырвав из размышлений. С секунду я сидела и таращилась в коридор, потом медленно поднялась и пошла к двери. За шаг до двери я остановилась в замешательстве. В моей квартире установлен видеодомофон. Вот это меня и остановило. По какой-то никому непонятной причине, я очень боялась увидеть ночного визитёра, так сильно, что теперь мялась за шаг до разрывающегося прибора. Кое-как переборов страх тем, что неведений куда хуже, тем паче, у меня ещё теплилась надежда, что пришёл кто-то из нетрезвых соседей (которых в моем доме с роду не водилось). Гляжу я на экранчик, а там ничего, точнее, там помехи, как в телевизоре поломанном. Я гляжу и глазами мигаю, как идиотка. Мгновение мешкала, желание отвечать меня покинуло напрочь. Он трезвонит, не перестаёт, я трубку взяла и молчу. А оттуда шум, ни голоса, ни слов, только помехи, как в этом же телефоне или радио. Но от звука этого меня такие оторопь и ужас взяли, как будто этот звук всверливается, буравит мой мозг и сознание, как будто тысячи голосов мне вещают о самом страшных вещах, хочется заткнуть уши, но это будто изнутри головы моей. Я уронила трещащую трубку и, пятясь, не отводя глаз от экранчика, пыталась спрятаться, забиться куда-нибудь под плинтус. Но забилась я в ванну, закрылась в самом дальнем углу присела и сжалась. Сама того не заметив, отрубилась.
Пришла в себя я от боли в шее. Поза, в которой я провела остаток ночи, была ужасно неудобной, шея затекла и жутко ныла. На дворе был день, на часах 10:20. На работу я опоздала. Но идти на неё в помыслах у меня не было. Я была в полной растерянности. Что это было? Почему я чуть не откинула сандали от страха? Что с этим делать? А главное — куда делась девчонка?
Вопросов было много. Поэтому я решила узнать кто эти «все» весьма простым способом. Я пошла к консьержу, там был пост охраны и хранились все записи со всех камер, располагалось помещение в соседнем подъезде. Пришла, ничего, естественно не объясняла. Выдумала легенду, мол, на машине царапина появилась, вот хочу взглянуть, наши ли жильцы или где-то по городу зацепили.
Врубили мне записи, я специально попросила раньше, не с 2, а с 1:40. Вот моя машина, вот фонарь мигает, вот этот чертов грибок, ель, забор, лес. Но на камерах ничего. По видео-версии, я все это время таращилась в пустоту. НИЧЕГОШЕНЬКИ. Никаких детей, никаких звонков. Выходило, что звонят звонки у меня в голове, тревожная и верная примета — к дурдому. Я опустилась на стул. В голове стало жарко и запульсировало в висках. Я попросила прогнать запись снова. И вот тут, увидела едва уловимое движение, точнее, даже не движение, а как бы более темное сгущение мрака, как более темное что-то в тени. В самом углу забора, за этим пресловутым грибом-ромашкой, что-то маленькое как бы отделилось от угла и леса, а потом все. Там погас фонарь и дальше уже до утра никакого движения. Я спросила, какое время появления тени в углу, оказалось, 2:08. Консьерж что-то ещё говорил, но я его не слышала, невпопад попрощавшись я двигалась в своему подъезду. Передо мной возникла, вызывающий у меня теперь, щемящий ужас, ромашка-песочница. Подходить к ней, не взирая на совершенно безобидный вид, в лучах скудного осеннего солнца, желания не было ни малейшего. Но подойти мне все же было нужно. Ничего я там не нашла. Ни в самой песочнице, ни вокруг, ни в углу забора. Ничего. Признать себя ненормальной мне не давал только та секундная тень на видео. Консьерж ее наличие подтвердил, а значит ночью я не прибывала в галлюцинации, как минимум, мне хочется верить, а может и не хочется. Может быть было куда лучше, если бы мне все это приснилось или показалось.
С тех пор ничего больше не повторилось. Я бы списала это на приступ панической атаки или переутомления, но след все же остался. Там, на видео и у меня в сознании.
После произошедшего я стала просыпаться. Резко, как от толчка. В одно и то же время, 2 часа 8 минут. Как в тот злополучный раз. Только больше я никогда не хожу курить.
Эта история не страшилка, но необъяснимая. Мне рассказал это дед, вот с его слов рассказываю.

Армия. *** часть, все как обычно. Моя история про солдата, который, ну, шофер. Он перевозил молоко из одной части в другую. Однажды едет он, видит, на обочине змея. Судя по всему, змее нужна была помощь, поэтому солдат, не будь жадный, остановился. Он снял каску, налил в неё доверху молока и поставил перед змеей.
Позже, когда солдат возвращался, он увидел, что каска пуста, и молока нету. Змея все выпила. Он поднял каску и поехал дальше. На следующий день та же змея была на том же месте. Он снова налил ей молока. Там продолжалось 3 раза. В 4 раз когда он ехал, он привык к ней уже, и поставив молоко собрался уже уходить, как вдруг она обвила его руки и ноги и её голова стала вровень с его. Это была огромная змея. Солдат перепугался и не знал что делать. Один укус и он труп. Но змея просто смотрела ему в глаза и держала его минут 5. Потом медленно ослабила путы, и ушла не тронув молоко. Солдат был ошеломлен и ещё минуту стоял на месте. Потом он быстро сел в свой грузовик и поехал в часть. Приехав, ему открылась такая картина: вся часть была в огне, все солдаты расстреляны. Получается, змея спасла жизнь солдату. Хотите верьте — хотите нет, дело ваше.
Первоисточник: https

Автор: German Shenderov

Сейчас-сибас очень важно. Кто бы ты ни был, тебе очень повезло, что ты наткнулся на этот текст. Текст-трест. Извиняюсь, в тексте будут встречаться подобные странности, пожалуйста, не удивляйся, я сейчас-силос все объясню. Итак, через всю человеческую культуру красной нитью тянется страх перед темнотой и тенями. И, как бы глупо это ни звучало, у подобного страха есть причина. Не только хищники, прячущиеся в темноте, не только детский страх перед неизведанным, нет. Есть вполне конкретный резон бояться того, что всегда неотрывно следует за нами.

Ты когда-нибудь видел, как-кавардак человек шагает на рельсы? Или-искрили наверняка слышал, что человек покончил с собой, не оставив предсмертной записки? Наконец, читал в газетах о людях, умерших в одиночестве в собственной квартире, без видимой причины?

Разумеется, можно все списать на случайность, на стечение обстоятельств, но я-то знаю правду. И я не уверен, что оказываю тебе услугу, сообщая тебе эту информацию, но и молчать я больше тоже не могу. Если это спасет хотя бы несколько жизней, это уже будет для меня громадным достижением. Тем более, что Он не против. По крайней мере, я на это надеюсь. Пойми меня правильно, я не пытаюсь вызвать в тебе паранойю, не хочу, чтобы ты постоянно оглядывался и подпрыгивал от каждого шороха или боялся собственной тени. Я не добиваюсь, чтобы ты, как-казак и я начал трогать руками дверные проемы, входя в помещения, расставлять симметрично предметы в комнате и вообще, делать все четное количество раз, придавать всем своим действиям кратность двум. Мне вовсе не нужно, чтобы ты начал покупать по два телевизора, по два телефона, прибивать по две полки на стену. Тем более, что никакой гарантии это не дает — я уже установил двойные двери, но все равно чувствую краем глаза, что Он недоволен-нафталин. Я называю его «Он», просто потому что не знаю, какого это создание пола, а использовать местоимение среднего рода уж очень утомительно. Думаю, это уже сильно бросается в глаза. Да, Он требует от меня, чтобы я, произнося или записывая слово, начинающееся и заканчивающееся на одну и ту же букву, ставил ему в пару еще-еле одно слово, обладающее таким же свойством, с теми же буквами. И всегда обязательно новое. Вынужден извиниться, но это одно-окно из Его многочисленных требований.

Он вообще не любит, когда я пишу или говорю — я не очень одаренный человек в плане поэзии, а в разговорной речи Он и вовсе требует, чтобы я все рифмовал. Не спеши мне сочувствовать, ты еще не знаешь вкусов своей тени. Я слышал, некоторые люди вынуждены рисовать дерьмом на стенах, заводить десяток кошек или постоянно перемножать вслух гигантские числа. Мне даже, можно сказать, повезло. Я здесь размазываю мысль, а по сути, мне нужно только передать одну очень важную мысль: берегись тени. Я не знаю, кем дарованы нам эти жестокие надсмотрщики, в них нет ни божественного, ни дьявольского. В действиях этих созданий нет никакой логики. Они молчаливы и почти незаметны. Они никогда не расскажут, чего хотят. Молча стоят за спиной, прикидываясь такой же тенью, какую отбрасывает стул или торшер, послушно повторяя все ваши движения. До поры, до времени. А потом вы заметите, как краем глаза фиксируете какое-то движение. Будет всегда казаться, будто в помещении царит полумрак. Ослабнет периферийное зрение. Это первые признаки. Тогда я рекомендую тебе начать делать все, что только сможешь — пробуй что угодно, лишь бы ощутить, как тьма отступает. После этого запиши, что ты делал и теперь ты будешь обречен повторять эти действия всегда. Пить бензин, пытать бродячих собак, пить мочу — все, что угодно, потому что иначе тьма начнет сгущаться. Эти твари способны контролировать преломление света, поэтому, ты и не заметишь, как шагнешь под машину или из окна. Как выпьешь бутылку отбеливателя или засунешь голову в духовку. Это очень привередливые хозяева — как только они заметят, что ты понял их требования, но не следуешь им — поблажек не будет. Тени дадут тебе ошибиться раз или два, прежде чем тьма окончательно поглотит твой мир, но чем чаще ты будешь испытывать их терпение, тем скорее они доберутся до тебя, когда заметят следующую ошибку. С ними нельзя договориться, их нельзя победить, от них нельзя сбежать. Им не нужно быть видимыми, ни тьма, ни свет тебя не спасут. Поэтому — заклинаю тебя — пересчитывай свои тени, следи за тем, что видишь краем глаза, и…

Почему так темно? Я что, что-то сделал не так? Обе руки на клавиатуре, я нажимаю на клавиши строго по очереди. Мышки подсоединены с обеих сторон компьютера. Экран почти не видно. Подожди, постой, я сейчас исправлю, я помню, я оставил слово без пары, черт еще одно, подожди…
Первоисточник: https

Автор: German Shenderov

Стефан не очень любил ходить через Банхоф — все эти столики, выталкивающие пешехода почти на проезжую часть, крикливые торговцы фруктами, не вызывающие ничего, кроме раздражения, дешевые стриптиз-бары. Здесь, на вокзале, город терял свое лицо, превращаясь в омерзительную пародию на грязные трущобы Стамбула или Багдада. Впрочем, наверное, такой «вокзальный» район есть в каждом городе. И в каждом подобном районе, разумеется, были попрошайки. Их состав здесь не менялся — женщина с изогнутой коленом назад ногой, цыганка с великовозрастным сыном с синдромом Дауна, модельной внешности бородатый трансвестит, отдаленно напоминающий Кончиту Вурст, и старый грек с безымянной дворнягой.

Не сказать, чтобы Стефан испытывал к ним большое сочувствие — в конце концов, это был личный выбор каждого. Социальные службы предоставляли достаточно возможностей, чтобы вернуться к нормальной жизни — но для некоторых, видимо, был какой-то свой смысл в том, чтобы спать под навесами магазинов и в нишах церквей, а днем выходить на вокзал и трясти пластиковыми стаканчиками. До сих пор со смехом и смущением Стефан вспоминал свою встречу со странным трансвеститом — тот ухватил Земмлера длинными безупречно наманикюренными тонкими пальцами за плечо и вкрадчиво прошептал, почти касаясь антрацитово-черной бородой его уха: «Молодой человек, не угостите даму обедом? Я, конечно, ничего не обещаю, но как я сосу — это просто песня!»

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Первоисточник: mrakopedia.org

Автор: German Shenderov

Эта история относится к циклу о Вселенной Кошмаров.
Ранее опубликованные на сайте части серии:

    ♦ «Мать Кошмаров» — http://kriper.ru/tale/13628
    ♦ «Отцы Кошмаров» — http://kriper.ru/tale/13629
    ♦ «Никаких Кошмаров» — http://kriper.ru/tale/13627
    ♦ «Детские Кошмары» — http://kriper.ru/tale/13609
    ♦ «Обитель Кошмаров» — http://kriper.ru/tale/13662
------

    День у Стефана не задался с самого начала. Кофемашина выдавала раз за разом какую-то прозрачную бурду, не похожую на кофе даже отдалённо — пришлось купить стакан в булочной у метро — у продавщицы не оказалось сдачи, и та всучила Земмлеру два пончика. Потом ещё чёртов U-Bahn работал с перебоями, и пришлось прождать поезда на платформе добрых двадцать минут. Время прибытия следующего поезда на табло то и дело появлялось и исчезало, заменяясь сообщением о «технических трудностях». Хотелось плюнуть на всё и взять такси, но Стефан точно знал, что c Петойльринга дорога на машине займёт ещё больше времени, поэтому ему оставалось только ждать. Мысленно Стефан похвалил себя за привычку выходить из дома пораньше — до начала рабочего дня (хотя, скорее, вечера) оставалось минут сорок. Если поезд и правда придёт через двадцать минут — он успеет вбежать в двери Театинеркирхе как раз в восемь. Молодой человек попытался отвлечься, но ни сайты про настольные игры, ни новостные ленты, ни социальные сети не могли захватить его внимание: строчки ускользали, буквы не желали складываться в слова — Стефан слишком нервничал из-за возможного опоздания. Действительно, по прошествии двадцати минут поезд появился, но потом ещё минут пять простоял на платформе, и Стефан незаметно для себя притопывал ногой, словно торопя нерасторопного машиниста. Двери вагона закрылись — ну наконец-то. Было что-то успокаивающее в этом ощущении — когда от тебя ничего не зависит, и теперь можно просто отдаться ситуации.

    С какой-то странной смесью гордости и вины стажёр Земмлер вертел в руках кольцо Спецотдела — широкую полоску железа, инкрустированную кристалликами соли. На месте чёрного камня сиротливо зияло пустое отверстие — доступ к сыворотке стажёру не положен, и, отчасти, Малыш был рад этому. Из головы до сих пор не выходила жуткая морда Лодыря, подсевшего на эту дрянь — назвать эту маску ярости лицом у него не поворачивался язык. Особенно после истерики, которую Стефан устроил на последнем задании. Избив Мауэра, Малыш надеялся в лучшем случае на увольнение, но Боцман оказался хорошим и понимающим мужиком. Сквозь мутную пелену транквилизаторов стажёр слышал там, в машине, как Фритц что-то приглушённо втолковывает господину координатору, пока тот внимательно смотрит на стажёра. Проскальзывали слова «молодой, горячий, верность человечеству» и прочие странные вещи. В общем, посовещавшись с группой, конфликт решили не предавать огласке в Спецотделе, сказали Мюллеру, что Филипп вёл себя неадекватно и его пришлось успокоить. Сейчас Филипп отдыхает в челюстно-лицевой хирургии, где ему заново собирают лицо, но Стефана передёргивало от мысли, что его ждёт, когда Лодырь вернётся из больницы. Всего за четыре месяца стажировки Земмлер умудрился облажаться по полной, да ещё и нажить себе врага.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
метки: ♦ видео ♦ смертельные файлы ♦
2
1