Предложение: редактирование историй

Тёмная комната

В тёмную комнату попадают истории, присланные читателями сайта.
Если история хорошая, она будет отредактирована и перемещена в основную ленту.
В противном случае история будет удалена.
Первоисточник: 4stor.ru

Случилось всё это в конце сороковых годов, когда я, совсем ещё юным девятилетним мальчишкой, жил в Аксиньино, что в двадцати километрах от города. Село наше было и небольшое, и не маленькое — среднее, скажем так. Улиц всего три, но они такие длинные, что стоя на одном краю, другого и не разглядишь, словно тот вдаль торопится убежать, туда, где у самого горизонта синеет ровной полосой Излучинский лес.

Кирпичных домов в селе почти не было, всё больше деревянные, сложенные из толстых почерневших брёвен, щели между которыми конопатили тогда соломой да старыми тряпками. Вот в таком доме и жил я вместе с матерью и младшей сестрой Шуркой. Отца, по понятным причинам, не было — время-то послевоенное. Мать с раннего утра до позднего вечера в колхозе работала, а мы с сестрой за домашнее хозяйство отвечали: и за корову, и за кур, и за огород, и чтоб в доме чисто было.

И вот как-то раз, в июне, мать в город засобиралась, чтоб с утра на приём к доктору попасть. Переночевать же решила у двоюродной сестры Верки. Взяла с собой кое-какие вещи, меня за старшего оставила и на колхозной попутке уехала. Тут-то для меня и началось самое раздолье, благо, что каникулы и в школу ходить не нужно.

Помчался я с этой новостью к другу своему Сеньке. Жил он на дальнем краю села, и был на год старше меня. Подбежал к его дому да остановился. Едва отдышавшись, толкнул кривую дверь. Переступив порог в тёмные, пропахшие кислым сени, замер. Разгорячённый, я совсем забыл про страшную Сенькину бабку, которую мы, ребятня, меж себя считали колдуньей. Скрестив за спиной два пальца и для верности поплевав через плечо, я вошёл в дом, в котором бедность ютилась в каждом углу.

За низеньким столом Сенька месил ржаное тесто. Руки его, по локоть в муке, мяли клейкую тягучую массу.

— А, это ты… ЗдорОво, — сказал он немного сердито — не любил, когда его заставали за домашней работой. Матери у Сеньки не было.

Я поздоровался в ответ, и мои глаза, сами того не желая, уставились на растопленную печь. Там, на лежанке, на старом тряпье лежала бледная, как смерть, бабка и шевелила губами.

— Пить, дайте пить, — еле слышно прошамкала беззубым ртом старуха.

Младший брат Сеньки, Васька, тут же сорвался с места, зачерпнул воды из ведра и живо вскарабкался на печь. Подал бабке. Та поднесла ковш к губам и принялась с жадностью пить. В тишине, сквозь потрескивание дров в печи, было слышно, как вода, булькая, стекает в её желудок. Васька окинул взглядом бабку, прикрыл дырявой подстилкой её сухие белые ноги и спрыгнул вниз. Подойдя к столу, взял тонкий железный прут и нанизал на него три маленькие лепешки, которые успел скатать из теста его старший брат. Довольный, Васька сунул прут в печь и чуть ли не на пламени стал жарить ржаные коврижки.

— Выйдем ненадолго, — предложил я другу. — Дело есть.

Сенька отёр руки о кухонную тряпку, и мы вышли во двор.

— Вон оно что! — радостно сказал он, когда узнал мою новость. — Так ты сегодня вольная птица, оказывается! И на рыбалку на утренней зорьке хочешь сходить?! Это ты хорошо придумал. Голова. Хвалю. — Сенька похлопал меня по плечу. — Только подготовиться надо к рыбалке-то, а у меня времени нет, да и отец пьяный на сушилах спит, присмотреть за ним нужно, как бы ни свалился.

— За это ты не беспокойся, я всё сделаю: и удочки подготовлю, и червей в огороде накопаю, и поесть нам соберу, — обещал я другу, опасаясь, как бы тот не передумал.

— Вот и ладно, — Сенька потёр руки, осыпая на землю засохшие кусочки теста.
Я же, сам не понимая почему, вдруг задал вопрос, который меня давно тяготил, и испугался своей смелости:

— Сенька, а правду говорят, будто твоя бабка колдунья?

Мой друг сперва побледнел, затем покраснел, а после посмотрел на меня так, что я решил — прогонит он меня сейчас, и плакала тогда наша затея. Но, всё же, взяв себя в руки, ответил:

— Брешут. Сколько за ней не наблюдал, сколько не подсматривал — ничего такого не замечал. Бабка как бабка, старая только очень да глухая.

— А-а-а, — протянул я, — понятно... Ладно, побегу домой, а то солнце скоро садиться будет.

Из сеней во двор вышел Васька, держа в руке отбитую с края тарелку с подгоревшими хлебцами. Протянул их мне:

— Вот, угощайся, Сергей. Вкусно получилось. Тесто наша бабка ставила.

Отказываться было неудобно, и я взял одну коврижку. Откусил и ощутил на языке вкус углей и тёплого липкого мякиша. Захрустели песчинки.

— Пойдёт, — соврал я. Третью коврижку взял Сенька и тотчас её проглотил. Крякнув, сказал: — Часика в четыре зайду. В окно стукну. Будь готов!

Выйдя на улицу и пройдя несколько домов, я выбросил надкусанный хлебец в траву. «Птички поклюют», — подумал я. Что поделать, хоть Сенька мне и лучший друг, но хлеб его я есть не мог. Наш, домашний, был в стократ вкуснее.

До позднего вечера я провозился с подготовкой к рыбалке. Шурка давно уже спала, а я всё копался на кухне, варил картошку да хлеб резал. Наконец уставший, потушил свет, прилёг и тут же провалился в глубокий сон.

Проснулся от тихого стука в окно. Подошёл, припал к стеклу. Вижу, в серых утренних сумерках Сенька стоит, рукой мне машет. Я закивал ему в ответ, мол, подожди, сейчас выйду. Включил свет на кухне, стал собираться. Посмотрел на почерневшие ходики, а на них стрелки полчетвёртого показывают. Удивился я, и отчего это Сенька раньше пришёл? Уж не случилась ли какая напасть?

Оделся я лихо, прихватил с собой еду, удочку, червей. Вышел на улицу — красота, воздух свежий, дышать легко! Восток так белой полосой и висит над горизонтом. Огляделся по сторонам, а Сенька уже на несколько дворов от меня вперёд ушёл. Вот, думаю, друг называется, но кричать ему не стал, только ходу прибавил. Догоню — получит за свои чудачества!

А Сенька как шёл, так и идёт дальше, лишь изредка оборачивается и рукой мне машет, будто зовёт меня, торопит, чтоб я за ним поспешил.

Так и догонял его, пока не заметил, что Аксиньино давно позади осталось. Тут уж я не выдержал да как закричу:

— Сенька, шельма, а ну обожди меня!

А тот вдруг с дороги, что к реке ведёт, на луг свернул и уже двумя руками мне машет. И тут я понимаю, что они, руки-то, у Сеньки свободны. Опять кричу ему, что есть силы:

— Сенька малахольный! Ты чего удочку дома забыл?!

Но лучший друг даже и не думает мне отвечать. Разозлился я тогда, побросал всё на землю да за ним припустил. Бегу, трава от росы мокрая, ботинки скользят, того и гляди упадёшь. И тут я понимаю — Сенька к старому вязу бежит, что торчит как одинокий перст на лугу. Не по себе мне от этого стало, в животе заныло да ноги пообмякли. Сбавил я ходу, а друг мой уже до дерева добежал, да будто исчез куда-то. Спрятался, что ли?

Я собираю волю в кулак и уже не спеша подхожу к дереву. Вяз, издалека казавшийся игрушечным, теперь, вблизи, похож на великана, держащего на своих исполинских плечах блеклый предрассветный небосвод.

— Се-е-нька-а, — тихонько зову я друга и обхожу дерево по кругу, не понимая, какого рожна его сюда понесло, да и что я тут делаю.

— Се-е-нька-а, — ещё раз повторяю я имя друга и замираю от ужаса: на нижнем коряжистом суку сидит Сенькина бабка и болтает босыми ногами. Внутри меня сразу всё похолодело, будто я залпом выпил ледяной воды из колодца. Понимаю, что пропал. Ведь знал же, что вяз для колдунов любимое дерево. Со всех окрестностей они на него слетаются на свои пирушки. Знал, но как-то не особо верил. А тут вдруг Сенькина бабка — и на вязе верхом!

Жутко мне стало до потемнения в глазах. Хотел бежать, да ноги не слушаются. Хотел кричать, да язык будто отсох. А бабка сидит на дереве, покачивается из стороны в сторону и глаз с меня не сводит. Не успел я опомниться, а она уже вниз спрыгнула и руки растопырила, словно обнять меня хочет. И тут меня как ветром с ног сбило: лежу я на траве, а бабка сверху на меня навалилась, худая, но тяжёлая, как могильная плита.

— Что, гадёныш, хлеб мой не понравился? — прохрипела старуха. — Так поешь вот этого! — И она принялась длинными узловатыми пальцами рвать траву и набивать ею мой открытый в беззвучном крике рот. Я вертел головой, отплёвывался, но справиться с бабкой не получалось: явила она такую силу, что и здоровый мужик мог бы позавидовать.

— Ну довольно, — вдруг сказала колдунья. — Я вижу, ты наелся. Теперь моя очередь. — И старуха впервые за всё время приблизила ко мне своё дряблое лицо и открыла ввалившийся рот. Резко выдохнула, и в нос мне ударило старческой затхлостью. Радужка её глубоко посаженных глаз почернела, как смоль. Колдунья рассмеялась, низко и отрывисто, и остатками гнилых зубов вцепилась мне сначала в плечо, а затем в горло, словно хотела прокусить его насквозь. Я брыкался и отбивался, но сил моих не хватало, и всё было напрасно. Мне чудилось, что я уже валяюсь на траве с ног до головы перепачканный бабкиными слюнями и собственной кровью.

Ведьма будто с ума сошла. «Ещё немного, и она загрызёт меня до смерти», — пронеслось у меня в голове, когда бабка со всего маху заехала мне локтём по лицу и разбила губу.

— А, старая, ты чего творишь?! — услышал я сверху чей-то окрик. От неожиданности колдунья ослабила хватку, и сразу кто-то стащил её с меня. Краем глаза я приметил, что это был Сенька. Но бабку уже было не остановить. Вцепившись сухими руками в родного внука, она повалила его на землю и потянулась к Сенькиной шее. Завязалась борьба. Обезумевшая старуха, видно, уже не понимала, что делает. В безотчетной ярости она каталась по траве, пытаясь придушить моего спасителя, совершенно забыв о времени. А меж тем солнце уже начало подниматься над горизонтом, и рассвет уже позолотил и верхушки деревьев в Излучинском лесу, и верхушку вяза-великана на лугу. Первые лучи поползли вниз, поедая последние предрассветные тени. Наконец они коснулись и травы. Колдунья, поняв, что её сила творить чёрные дела уходит, зашипела, как вода, пролитая на горячую печь, и кинулась прочь. Она бежала через луг, то и дело подпрыгивая, как ужаленная, и каркала по-вороньи. Растерянные, мы с Сенькой долго смотрели ей вслед, пока её тощая чёрная фигурка не исчезла в утренней дымке.

Грязные, мы кое-как поднялись с земли и молча поплелись на реку отмываться. По дороге подобрали рыболовные снасти и сверток с едой. Губа у меня распухла и болела больше всего. На остальные же раны я старался не обращать внимания.

Придя на реку, мы разделись и голышом окунулись в тёплую, отстоявшуюся за ночь воду. Смыв с себя запёкшуюся кровь, я, наверное, с час просидел в реке возле самого берега — плавать не хотелось, но силы вода потихоньку возвращала. О рыбалке и не вспоминали.

— Знаешь, Серёг, — обратился ко мне Сенька, подавленный произошедшим. — Ты уж помалкивай о том, что случилось. Тяжело мне думать, что бабка моя на самом деле колдуньей оказалась.

— Ладно. Только как же с этим быть? — показал я на свои раны. — Наверняка следы от укусов остались?

Сенька, меньше всего пострадавший в схватке, внимательно осмотрел мою шею.

— Повезло тебе, что бабка беззубая была. Почти ничего незаметно. Дома йодом намажешься, вообще ничего видно не будет. Спросят, скажем, что подрались с ялтуновскими. Первый раз что ли. — Внезапно он приободрился: — Ты давай лучше сверток свой разворачивай, жрать охота на реке, сил нет!

Через пару часов мы вернулись домой. К обеду из города приехала мать. Завидев меня, спросила, что приключилось. Узнав о драке, сначала поругала, затем пожалела и велела дома посидеть в качестве наказания. Долго удивлялась, как так можно было поранить шею.

Сенькина бабка в село так и не возвратилась. Через несколько дней её нашли в Излучинском лесу, холодную, как лёд, и лежащую на земле с широко открытыми чёрными глазами, смотрящими в никуда.
Первоисточник: 4stor.ru

Случилось это зимой 1905 года. Все, думаю, знают, что зимы в начале прошлого столетия были «лютые».

Хутор, в котором жила моя прабабушка со своей семьёй, был в полудне от города, речушка рядом, лес. Маленький мир людей среди природы. Она тогда была юной девчушкой 15 лет.

Дальше от её лица (текст адаптирован, из-за особенностей тогдашнего говора).

«Шёл 17 день февраля. Днем началась сильная метель. Пса запустили в коридор, кот грелся возле лампы и довольно мурчал. Дома были только мы с мамой. Отец уехал утром в город к брату, а по такой погоде раньше, чем завтра, его уже и не ждали. Я прибраться решила, мама на кухне управлялась.

За ужином она стала рассказывать про пустующий дом у нас в хуторе. Сказала, что сегодняшняя метель напомнила ей об этом доме и о случае из её молодости.

А история у этого дома вот какая:

«Очень много лет назад, когда мы с твоим отцом не были женаты, в хутор переехала семья с молодой девушкой Ириной: красивой, доброй, по хозяйству трудилась, а волосы рыжие были, как раскалённый металл. Приехали они в середине весны, так она всё лето помогала отцу в поле, осенью — на огороде, ещё и матери по дому успевала помочь, да за животными ухаживала. Так до самой зимы в работе и не разгибалась, да ещё и хватало сил на певчие вечера. А зимой легче стало, работать в поле и на огороде не нужно, вот она то в снежки играла, то на ярмарках была, а на праздники — колядки, щедривкы, в общем, зима как зима.

И вот последние зимние морозы принесли вьюгу, все сидели дома, через какое то время девушка услышала, как кто-то зовет на помощь, как крики смешиваются с воем ветра, срываются. Недолго думая, она позвала отца, и они вместе вышли. Думали, заблудился кто или случилось что-то. Ушли и не вернулись. Ни через час, ни к вечеру. Мать, как только метель стала затихать, побежала по соседям. Спрашивала, видел ли кто-нибудь что, слышал. Соседи удивлённо качали головой, что «нет». Все забеспокоились, начали поиски. Отца нашли только утром замерзшим у реки со стороны леса, а девушка без вести пропала. Мать через полгода стала рассказывать, что на заре или на закате к ней приходит дочь, спрашивает, почему она не остановила их с отцом, плачет, а затем уходит. Почти через год, с первыми холодами, женщину нашли на берегу реки. Люди думали, что с горя разума лишилась, вот и утопилась.

Похоронили её за кладбищем, как самоубийцу, да и не думали про эту историю. Спустя пару месяцев стали местные жители из соседнего села замечать девушку с пламенными волосами, которая то ли манила прохожих, то ли прогоняла, а когда кто-то приближался к ней, растворялась, как туман на рассвете. Священник местный сказал, что это дух не может успокоиться от того, что тело земле не придали.

Следующей зимой в наш хутор пришла старушка-ведунья и сказала, что приснилась ей девушка, сказала, что дух её в плену, и рассказала, в каких краях её искать и как хутор родной звался. Описала эту девушку. По описанию была похожа на Ирину. Оказалось, что старушка 2 недели шла от своего дома к нам, ночевала у тех, кто пускал, ела, что давали, так и добралась благодаря добрым людям. Старая ведунья сказала, что отправится утром в наш лес.

Настало утро, старуха взяла с собой козла, которого привела с собой, свои сани, на которых сумки её были, а сумки оставила в одном из дворов, и ушла в лес. Сказала, что утром вернётся, а местных предупредила, чтобы из домов после темноты не выходили, хоть что.

Прошёл день. К вечеру поднялась метель. Когда совсем стемнело, в метели начали мелькать цветные огни, слышались звуки, похожие на крики животных, мелькали темные силуэты, слышалось что-то, похожее на визг. И все эти звуки смешивались с воем метели. Спать никто не мог. После полуночи в дверь постучали. Затем стук и скрежет послышался на крыше. Огоньки и крики пропали. Остались только силуэты и стук со скрежетом. Так продолжалось всю ночь.

Из домов люди начали выходить, только когда увидели в окна всем знакомую ведунью, тянувшую что-то на санях. Вернулась она одна, без козла.

Когда старушка подошла, по спинам людей пробежали мурашки. На санях было накрытое тело, только длинные рыжие волосы горели на снегу, как пламя. Сомнений в том, что это Ира, не было. Повисла тяжёлая тишина.

В конце концов самые решительные стали первыми спрашивать старушку, что произошло.

Старушка и рассказала:

— В вашем лесу есть старинное кладбище, настолько оно старое, что точно только камни знают, когда оно появилось. Сейчас уже и не увидеть, где там могилы, но то, что вы видели ночью, была злость и обида умерших за то, что их забыли. Вот и тянут они к себе живых, мстят. Души вынимают, разума лишают, плутать заставляют. Если хотите, чтобы вас не трогали, то насыпьте вокруг места, на какое укажу, такую смесь: мел, табак, пепел и соль. Всего в равных частях. Я это заговорю. Души это не успокоит, но запечатает их в кругу и, они никому больше не навредят. Больше 200 лет назад это кладбище запечатывали уже, пришло время, видимо, восстановить печать.

Люди начали суетится, собирать все ингредиенты, да побольше. В полдень мужчины со старушкой и с мешками смеси ушли. Несколько мужчин вскоре вернулись и приказали семьям собирать только нужное и уезжать, не отвечая на вопросы соседей, они уехали ещё до вечера. Остальные мужчины вернулись только тогда, когда почти стемнело.

Пожилая старушка тогда ещё дня два у нас на хуторе пожила, а перед уходом сказала:

— Радость будет не вечной. Когда-то настанет момент, что накопившееся зло и обида в этих душах разобьют заговор снова, как сделали это уже. Но раньше ваших взрослых внуков этого не увидят. Прощайте.

Разговаривать об этом событии до сих пор не торопятся у нас, пытаются забыть то время, но события в метель той ночью происходили не только с нашим домом. Оказалось, что некоторым в дом даже просились. Умоляли впустить отогреться, вначале умоляюще, а потом, не дождавшись желаемого, слышались угрозы и удары в дверь».



ЭПИЛОГ:

Согласно дневнику, Ирину похоронили рядом с отцом в день ухода старухи, и больше она никому не являлась. А мужики рассказали, что, когда были со старухой у того места, то видели разодранного козла, с которым была старушка, часть тела была высоко на ветках. Когда спросили старуху, как это понять, она им и ответила: «А зачем, по-вашему, я его с собой повела? Или я, или он». После этих слов пару мужиков буквально убегало оттуда.

Много семей из хутора уехало в тот же год в город и дальше, некоторые даже просто, оставив дома. Моя прабабушка с семьёй была из тех, кто остался жить на родной земле. Из хутора переехали, но только когда моей маме было 3 года. Видимо, всё же слова старушки не были забыты и сквозь десятилетия. Хотя я их и не понимаю лично, почему они сразу не уехали, прадед был из рода дворян, прапрабабка была из польских помещиков, деньги были, да и было куда ехать. К сожалению, этого нет в текстах.

Сейчас в хуторе и вовсе никого нет, вымер. Вымерли многие старые хутора да сёла, а те, что не вымерли — умирают. Леса там почти не осталось, вырубили. Дома рушатся. Ездим туда периодически могилы предков убирать. Любопытно, что в этом брошенном хуторе нет ни собак, ни котов, в то время как в соседнем брошенном селе в получасе на машине, через которое мы проезжаем, когда едем туда и обратно, они живут и здравствуют. Выросли уже внуки живших в хуторе, выросли и правнуки, а может, и праправнуки есть у кого то, но разрушен ли заговор, неизвестно, хотя то, что там нет животных, вполне говорит само за себя. Правда, вряд ли кто-то знает наверняка, живущих-то там нету больше.
Первоисточник: vk.com

Автор: Перевод — Тимофей Тимкин

Есть три слова из шести букв, обозначающие поистине замечательные вещи.

Коитус, любовь и халява.

В этой истории главную роль сыграла первая из этих вещей, но и вторая где-то промелькнула.

Итак, звали её Марла, и она была просто прекрасна. Но не как древнегреческая богиня, а скорее как качественно исполненная секс-кукла. Звучит, наверное, грубовато, но это на самом деле так. Идеальной Марла не была, но зато она была самой собой. А это именно то, к чему должен стремиться каждый.

Накануне нашей первой встречи она со скучным видом курила сигарету неподалёку от университета искусств, где я в то время учился.

«Нет, я не согласна,» — вдруг провозгласила она, докурив сигарету, и окинула меня оценивающим взглядом.

«Не согласна отсосать тебе за сигарету».

Я аж поперхнулся, да так, что чуть не проглотил собственную сигарету. Я закономерно протянул ей одну из своей пачки. Тем же вечером, отсосав мне, она полезла в сумку за пачкой. Вот такой вот она человек. Мне так и не удалось её понять, но скажу одно: с ней было чертовски приятно. Не знаю почему, но я довольно сильно удивился, узнав, что на самом деле она не была студенткой в моём универе.

«Не понимаю,» — недоумевал я, — «Тогда что ты тут делаешь?»

Она пожала плечами.

«Но...» — она перебила меня, сунув свои длинные пальцы мне в штаны и опустившись на колени. Когда Марла не говорила, она находила, чем занять свой рот. А говорить она не то чтобы особо любила.

К ночи на моём члене осталось помады больше, чем на губах закомплексованной девочки-подростка.

Но самый скорый путь к сердцу мужчины — это превратить его в слепого идиота. Именно из-за этого я упустил ряд важных деталей, которые мне следовало бы приметить ещё с самого начала.

К примеру, я ни разу не видел, чтобы Марла что-то выпила или съела. Каждый раз она либо «уже плотно пообедала», либо просто «не хотела есть».

Не заметил я и того, что она никогда не спала. Когда после бурного секса Марла оставалась у меня на ночь, её глаза оставались открытыми, и она до самого утра просто пялилась в потолок. Порой, просыпаясь среди ночи, я заставал, как она смотрит мне прямо в лицо. И это был не простой взгляд, — голодный.

Когда Марла как-то раз неаккуратно швырнула свою сумку на стол, из неё выскользнули водительские права. В тот момент я окончательно убедился, что с этой девушкой что-то было не так.

На фотографии была запечатлена Марла, и выглядела она точно как в жизни. Вот только выданы права были в 1979 году. Как может человек ни на каплю не постареть за тридцать лет?

Она вырвала документ у меня из рук.

«Нравится моя фальшивка?» — она взмахнула волосами, пробежавшись руками по моей груди.

«Марла, как… ох!»

Она довольно жёстко толкнула меня на стол, и через секунду уже восседала сверху.

«Ты больной ублюдок, тебе это известно?» — прошептала Марла, ритмично виляя бёдрами.

К тому моменту я уже позабыл о водительских правах.

Мы пробыли вместе полгода, и с того момента всё начало усугубляться.

«Марла,» — начал я. Её голова шлёпалась о мой пах, — «мы преданы друг другу?»

Она подняла голову, послышался громкий «чпок»

«А что?» — спросила она. — «Хочешь трахаться с другими?»

«Что? Нет. Мне просто интересно, единственный ли я, кого ты, ну…»

«Трахаю?»

«Да, трахаешь».

«Да», — сказала Марла, снова скользнув ртом по моему стволу и упёршись губами в основание.

«Но куда ты всё время уходишь?»

Она снова отвлеклась от своего занятия.

«Есть дела», — таинственно ответила она.

«Какие дела?»

«Такие,» — отрезала Марла. — «Так мне закончить с этим или нет?»

«Оу, эм, да».

Марла хищно улыбнулась, после чего продолжила с пущей страстью.

Знаю: не стоило мне за ней следить. Надо было довольствоваться тем, что кто-то регулярно мне отсасывал. Но порой любопытство пересиливает все остальные чувства. Моё вот меня едва не погубило.

Первым местом, куда я проследовал за Марлой, был общественный туалет. Она зашла в одиночную кабинку для инвалидов и защёлкнула замок. Затем из-за двери послышался звук, который ни с чем не перепутаешь — так люди блюют. Неужели она страдает булимией? Нет, это совсем не вязалось со сложившимся в моей голове образом Марлы.

Я укрылся за углом, а затем, дождавшись, пока она выйдет, зашёл в кабинку. Следов было немного: Марла смыла за собой. Однако на ободке унитаза виднелись крошечные капли крови.

«Какого чёрта?» — подумал я.

В следующий раз Марла направилась в больницу. Я стал свидетелем того, как она ходила от одного смертельно больного пациента к другому, и после каждого такого визита отправлялась в туалет. И каждый раз на ободке унитаза оставались капли крови. Всё это начинало серьёзно меня беспокоить, и я стал волноваться за здоровье Марлы: разве может человека вот так, без остановки, тошнить кровью? И как она остаётся при этом живой?

Наконец, я проследил за Марлой до безлюдного переулка.

Но для чего она сюда пришла?

Она просто стояла, абсолютно неподвижно. А затем…

«Я знаю, что ты за мной следишь,» — сказала она. — «Можешь не прятаться».

Я вышел из-за стены, и Марла повернулась в мою сторону.

«Как ты узнала?»

«Я тебя чую, дурак».

«Чуешь?»

«О да. Я могу тебя учуять за километры — именно так я тебя и нашла. Думаешь, я не знаю, когда ты сидишь прямо за моей спиной?»

Понюхав собственные подмышки, я поднял голову в недоумении: нормально я пахну.

«О чём ты вообще говоришь?»

«От тебя пахнет смертью,» — выдала она, уставившись на меня голодным взглядом, — «ведь ты — больной ублюдок».

«Ничего не понял. С чего я больной-то?»

Марла пожала плечами.

«У врача спроси. Мне-то какое дело?»

«Что?»

«Всё ещё не дошло? Я питаюсь твоей болезнью — вот что я делаю».

Было очевидно, что Марла совсем рехнулась.

Вскоре мы расстались, но я всё не мог избавиться от вездесущей мысли: что, если я и в самом деле болен? В итоге я всё-таки обратился к доктору. Когда к нему поступили результаты моих анализов крови, он тут же позвонил мне и назначил срочный приём. Собственно, на приёме я и узнал, что, согласно всем расчётам, я должен был отбросить коньки ещё три месяца назад. Последовавшая вскоре томография показала, что одна из самых редких и агрессивных форм рака разрослась по всему моему телу. Уже через пару дней я совсем не мог ходить, — лишь сидеть, и то не без огромных усилий. Стало понятно, что оставалось мне недолго.

Я позвонил Марле, чтобы попрощаться. Как только я начал говорить, в какой больнице лежу, она прервала меня:

«Я знаю, где ты. Я тебя чую».

Ровно через пять минут она была тут как тут. Задёрнув шторки у койки, Марла вмиг принялась расстёгивать мои штаны. Меня радовал её энтузиазм, но я осознавал, что мне просто-напросто не хватит энергии на эрекцию. Как оказалось, я ошибся: спустя пару мгновений голова Марлы уже ритмично дёргалась вверх-вниз. Когда всё закончилось, я заснул: как обычно. Меня разбудили звуки рвоты и туалетного смыва. К великому своему удивлению, я чувствовал себя просто прекрасно, — как огурчик.

Марла вышла из туалета, села у изножья койки и начала обводить губы помадой.

«Большинство вампиров высасывают жизнь», — объяснила она, — «а я питаюсь болезнью. Но от излишков нужно как-то избавляться — отсюда и рвота».

«Не понимаю,» — сказал я, — «Ты можешь поддерживать во мне жизнь, только отсасывая мой член?»

«Чего?» — удивилась Марла. — «Конечно, нет. Я высасываю болезнь вместе с кровью, когда ты спишь. А член я сосу просто потому, что меня заводит запах смерти».

«Оу».

«Ага... » — она уставилась в потолок. — «Не хочешь сигарету?»

«Давай».

С тех пор мы вместе. Мы поражаем всех встречающихся нам врачей. Она ни на день не постарела, а я всё ещё не умер. Я закончил колледж, мы сыграли свадьбу и переехали в маленькую квартирку неподалёку от больницы, куда Марла ходит питаться.

Я думал, что лучшие вещи в жизни можно обозначить словами из шести букв, но в имени «Марла» их лишь пять.

Хотя она считает, что в слове «сосать» их всё-таки шесть.
В 1965 году местная газета города Лэвингстоун, штат Пенсильвания, опубликовала объявление о пропаже девочки Клариссы Хейз: в два часа дня малышка, играя с соседскими детьми в традиционную пасхальную забаву «Найди яйцо», увлёкшись поисками, отошла довольно далеко от общественной лужайки, на которой проходил праздник. Когда игра подошла к концу и началось подведение итогов, оказалось, что маленькой Клариссы ни в доме, ни в окрестностях участка нет. Поиски оказались тщетны, и даже полицейский отряд, приехавший на место происшествия, не смог помочь в нахождении ребёнка.

Под подозрение в преступлении попало большинство жителей городка. После многочисленных допросов и судебных разбирательств двум супружеским парам пришлось покинуть прежнее место жительства; пожилой сосед семьи Хейз совершил самоубийство после обвинения в похищении ребёнка (позднее выяснилось, что он действительно не был причастен к преступлению). Старшая сестра Клариссы, Эмили Хейз, с момента пропажи девочки находившаяся под особым контролем родителей, также совершила попытку самоубийства, после чего была отправлена в закрытое учебное заведение в округе Колумбия. По слухам, Эмили, не отличавшаяся примерным поведением, вскоре после поступления в учреждение вновь пыталась покончить с собой вместе со своей подругой Моникой Стелл, которая, испугавшись вызывающего поведения Эмили накануне перед запланированным предприятием, рассказала обо всём наставникам.

Через восемь месяцев дело о пропаже Клариссы было временно приостановлено, однако родители девочки устроили собственное расследование. В результате их активной деятельности в ночь с 15 на 16 января в Левинстоунском лесу отцом Клариссы был подстрелен некий Саймон Браун, который, по словам мужчины, «тащил за спиной подозрительный мешок». Спасти потерпевшего Брауна не удалось в связи с халатностью оперирующего в ту ночь врача, перед операцией осушившего вместе с дежурящей сестрой бутылку виски, и через два месяца местный суд приговорил Джорджа Хейза и Джеймса Уокера к нескольким годам тюремного заключения.

10 апреля 1966 года Филипп Тёрнер, возвращающийся вместе со своей семьёй после загородного пикника, заметил странное скопление белок у обочины дороги. Выйдя из машины, семейство, поначалу так умилившееся открывшейся картине, пришло в ужас: маленькие зверьки усердно обгладывали окоченелый труп пропавшей Клариссы Хейз. В руках малышка держала пасхальное яйцо...

Медицинская экспертиза показала, что со смерти Клариссы Хейз и до момента обнаружения тела прошло около четырёх часов. Девочка была чрезвычайно истощена, однако ни следов побоев, ни сексуального насилия найдено не было. Из горла Клариссы была извлечена кроличья лапка, что позволило предположить смерть девочки от удушья.

О том, где и с кем Кларисса пребывала весь год, узнать так и не удалось. Мери Хейз, мать девочки, вскоре после обнаружения тела навсегда покинула Лэвингстоун. Младшая дочь Филиппа Тёрнера, Лиззи Тёрнер, была временно помещена в психиатрическую лечебницу штата Мэриленд.
Через шесть лет после обнаружения тела Клариссы Хейз в Лэвингстоуне проживало всего лишь около пятидесяти человек, а ещё через пять лет город практически опустел.
Автор: Колмогорова

Эта история произошла с моим братом летом 2001 года. Он три недели как с Кавказа с командировки вернулся, и ему дали отпуск. Вечером, перед самым закрытием гаражного кооператива, часов примерно в 23:45 — 23:50 (время он точно помнит, потому что в полночь ворота в кооперативе закрывали и выпускали собак), он машину поставил, из кооператива вышел и пошёл домой. Сам кооператив расположен между частным сектором и пятиэтажками. Чтобы дойти до улицы Шилова (где находятся пятиэтажки), надо сначала пройти по дороге через пустырь (около 200 метров). Дорога асфальтированная, неосвещенная. С одной стороны, собственно, пустырь, а с другой сначала около ста метров тянется стена кооператива, а потом идут бараки одноэтажные и частные дома. Дорога на всем протяжении обсажена тополями, а там, где ближе к баракам, за тополями, все перекопано было — город то ли трубы тянул канализационные, то ли еще что, я уже сейчас не помню: факт, что земля перерыта была траншеями.

Мой брат прошел несколько десятков метров от ворот. Как он рассказывал, было темно — сзади только освещенный фон от ворот кооператива. Он услышал шаги за спиной и обернулся.

Видит — мужчина за ним идет. Расстояние между где-то два десятка шагов. Знакомый отвернулся и дальше идёт. Потом слышит — шаги ближе и чаще, видимо, мужчина ходу добавил. При этом слышно, что он бормочет что-то себе под нос неразборчиво. Брат прошел еще несколько шагов и слышит, что бормотание уже совсем близко сзади, а характер шагов изменился — чаще, что ли, стал. Он обернулся, смотрит — а мужчина за ним на четвереньках бежит. Он сначала подумал, что какой-то алкоголик допился — ноги не держат, но тут же увидел, что мужчина то на четвереньках скорость не потерял, а наоборот, быстрее расстояние сокращать стал и так же ровно продолжает бормотать...

Брат мой не робкого десятка, но говорит, что ему очень страшно стало — не как от опасности на войне, а какой-то жуткий страх навалился, аж кишки скрутило холодом. Говорит, что сразу пистолет Макарова из сумки выдернул, затвор передернул и в мужика прицелился. Мужик остановился, не переставая бормотать и не вставая с четверенек, потом как собака прыгнул в тополя и за ними в канаву. Еще несколько секунд еще было слышно, как он песком шуршит, а потом всё затихло. Брат говорит, что до освещенного места пятился, озираясь с пистолетом в руках, до того страшно было...