Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «БЕЗ МИСТИКИ»

Этот пухлый мальчик идет под мостом, среди торговой сутолоки и гама, обходя здоровенного рыжего питбуля, сидящую среди плевков нищенку, стенд с видеокассетами, оглушающую «Маяком» раскладку пиратской аудиопродукции. Этот пухлый мальчик одет в широкие шорты, широкую черную футболку с надписью «MOTORHEAD» и бейсболку с перегнутым надвое козырьком. В руке его сумка — легкая китайская сумка с несколькими отделениями.

Этот пухлый мальчик слышит зазывающий крик торговки: «Беляши! Горячие беляши! Чебуреки, сосиски в тесте! Беляши!». «Не купить ли?» — думает мальчик, хотя условия под мостом, мягко говоря, антисанитарные. И тут внезапно он слышит неприятный резкий голос:

— Малой, погоди, малой!

Мальчик, назовем его Саней, останавливается и поворачивает голову в сторону источника звука. Невысокий мужичок, небритый, в спортивном костюме. Что ему нужно?

— Малой, тут дело одно есть!

— Какое? — спрашивает Саня, а его двенадцатилетнее сердце начинает стучать часто-часто, оглушительно пульсируя в ушах. В груди холодеет.

— Тут вчера сынка моего поранил один пацан, — отвечает мужичок. — И этот пацан на тебя похож. По описанию.

— Это не я! — отвечает Саня. Черт возьми, он просто идет к бабушке в гости.

— С этим надо еще разобраться. Толстый, — незнакомец оглядывает Саню и описывает вслух. — В черной футболке... Так, все сходится. Это ты моего сынка поранил. Ножницами.

— Да что вы ко мне прицепились? — Саня злится. — Это не я!

— Правда? А ну, купи мне беляш! Пошли, вон там их продают.

Саня в каком-то оцепенении следует за мужичком, но на полпути к торговке пирожками говорит:

— Не буду я вам ничего покупать!

— Тогда идем, разберемся.

— Идем, — неожиданно соглашается Саня.

Мужичок и пухлый мальчик заходят за стену из железнодорожных контейнеров, туда, где нет людей, но пахнет мочой и валяются осколки стекла.

— Давай все деньги, — хрипит прокуренным голосом мужичок.

Саня расстегивает молнию на сумке на самом большом отделении и достает оттуда ножницы — огромные, блестящие. Удар следует прежде, чем небритый мужичок успевает что-либо предпринять. Прямо в шею. Саня отдергивает руку и поднимает ножницы так, чтобы на их лезвиях блестело солнце и блестела кровь, еще такая живая! Небритый мужичок прижимает руки к горлу. Между его пальцев хлещут красные потоки. Он падает на колени, потом валится на асфальт, а Саня прячет ножницы обратно в сумку. Теперь дело за малым — позвать дедушку, чтобы тот освежевал труп. Саня подсчитывает в уме, сколько ему бабушка отвалит за сырье для фарша. Она ведь тут, рядом. Беляшами торгует.
Автор: Антон Павлович Чехов

Публикуем на сайте жуткий рассказ «Спать хочется» классика русской литературы Антона Павловича Чехова.

------

Перед образом горит зеленая лампадка; через всю комнату от угла до угла тянется веревка, на которой висят пеленки и большие черные панталоны. От лампадки ложится на потолок большое зеленое пятно, а пеленки и панталоны бросают длинные тени на печку, колыбель, на Варьку... Когда лампадка начинает мигать, пятно и тени оживают и приходят в движение, как от ветра. Душно. Пахнет щами и сапожным товаром.

Ребенок плачет. Он давно уже осип и изнемог от плача, но всё еще кричит и неизвестно, когда он уймется. А Варьке хочется спать. Глаза ее слипаются, голову тянет вниз, шея болит. Она не может шевельнуть ни веками, ни губами, и ей кажется, что лицо ее высохло и одеревенело, что голова стала маленькой, как булавочная головка.

— Баю-баюшки-баю, — мурлычет она, — тебе кашки наварю...

В печке кричит сверчок. В соседней комнате, за дверью, похрапывают хозяин и подмастерье Афанасий... Колыбель жалобно скрипит, сама Варька мурлычет — и всё это сливается в ночную, убаюкивающую музыку, которую так сладко слушать, когда ложишься в постель. Теперь же эта музыка только раздражает и гнетет, потому что она вгоняет в дремоту, а спать нельзя; если Варька, не дай бог, уснет, то хозяева прибьют ее.

Лампадка мигает. Зеленое пятно и тени приходят в движение, лезут в полуоткрытые, неподвижные глаза Варьки и в ее наполовину уснувшем мозгу складываются в туманные грезы. Она видит темные облака, которые гоняются друг за другом по небу и кричат, как ребенок. Но вот подул ветер, пропали облака, и Варька видит широкое шоссе, покрытое жидкою грязью; по шоссе тянутся обозы, плетутся люди с котомками на спинах, носятся взад и вперед какие-то тени; по обе стороны сквозь холодный, суровый туман видны леса. Вдруг люди с котомками и тени надают на землю в жидкую грязь. — «Зачем это?» — спрашивает Варька. — «Спать, спать!» — отвечают ей. И они засыпают крепко, спят сладко, а на телеграфных проволоках сидят вороны и сороки, кричат, как ребенок, и стараются разбудить их.

— Баю-баюшки-баю, а я песенку спою... — мурлычет Варька и уже видит себя в темной, душной избе.

На полу ворочается ее покойный отец Ефим Степанов. Она не видит его, но слышит, как он катается от боли по полу и стонет. У него, как он говорит, «разыгралась грыжа». Боль так сильна, что он не может выговорить ни одного слова и только втягивает в себя воздух и отбивает зубами барабанную дробь:

— Бу-бу-бу-бу...

Мать Пелагея побежала в усадьбу к господам сказать, что Ефим помирает. Она давно уже ушла и пора бы ей вернуться. Варька лежит на печи, не спит и прислушивается к отцовскому «бу-бу-бу». Но вот слышно, кто-то подъехал к избе. Это господа прислали молодого доктора, который приехал к ним из города в гости. Доктор входит в избу; его не видно в потемках, но слышно, как он кашляет и щелкает дверью.

— Засветите огонь, — говорит он.

— Бу-бу-бу... — отвечает Ефим.

Пелагея бросается к печке и начинает искать черепок со спичками. Проходит минута в молчании. Доктор, порывшись в карманах, зажигает свою спичку.

— Сейчас, батюшка, сейчас, — говорит Пелагея, бросается вон из избы и немного погодя возвращается с огарком.

Щеки у Ефима розовые, глаза блестят и взгляд как-то особенно остр, точно Ефим видит насквозь и избу и доктора.

— Ну, что? Что ты это вздумал? — говорит доктор, нагибаясь к нему. — Эге! Давно ли это у тебя?

— Чего-с? Помирать, ваше благородие, пришло время... Не быть мне в живых...

— Полно вздор говорить... Вылечим!

— Это как вам угодно, ваше благородие, благодарим покорно, а только мы понимаем... Коли смерть пришла, что уж тут.

Доктор с четверть часа возится с Ефимом; потом поднимается и говорит:

— Я ничего не могу поделать... Тебе нужно в больницу ехать, там тебе операцию сделают. Сейчас же поезжай... Непременно поезжай! Немножко поздно, в больнице все уже спят, но это ничего, я тебе записочку дам. Слышишь?

— Батюшка, да на чем же он поедет? — говорит Пелагея. — У нас нет лошади.

— Ничего, я попрошу господ, они дадут лошадь.

Доктор уходит, свеча тухнет, и опять слышится «бу-бу-бу»... Спустя полчаса к избе кто-то подъезжает. Это господа прислали тележку, чтобы ехать в больницу. Ефим собирается и едет...

Но вот наступает хорошее, ясное утро. Пелагеи нет дома: она пошла в больницу узнать, что делается с Ефимом. Где-то плачет ребенок, и Варька слышит, как кто-то ее голосом поет:

— Баю-баюшки-баю, а я песенку спою...

Возвращается Пелагея; она крестится и шепчет:

— Ночью вправили ему, а к утру богу душу отдал... Царство небесное, вечный покой... Сказывают, поздно захватили... Надо бы раньше...

Варька идет в лес и плачет там, но вдруг кто-то бьет ее по затылку с такой силой, что она стукается лбом о березу. Она поднимает глаза и видит перед собой хозяина-сапожника.

— Ты что же это, паршивая? — говорит он. — Дитё плачет, а ты спишь?

Он больно треплет ее за ухо, а она встряхивает головой, качает колыбель и мурлычет свою песню. Зеленое пятно и тени от панталон и пеленок колеблются, мигают ей и скоро опять овладевают ее мозгом. Опять она видит шоссе, покрытое жидкою грязью. Люди с котомками на спинах и тени разлеглись и крепко спят. Глядя на них, Варьке страстно хочется спать; она легла бы с наслаждением, но мать Пелагея идет рядом и торопит ее. Обе они спешат в город наниматься.

— Подайте милостынки Христа ради! — просит мать у встречных. — Явите божескую милость, господа милосердные!

— Подай сюда ребенка! — отвечает ей чей-то знакомый голос. — Подай сюда ребенка! — повторяет тот же голос, но уже сердито и резко. — Слышишь, подлая?

Варька вскакивает и, оглядевшись, понимает, в чем дело: нет ни шоссе, ни Пелагеи, ни встречных, а стоит посреди комнатки одна только хозяйка, которая пришла покормить своего ребенка. Пока толстая, плечистая хозяйка кормит и унимает ребенка, Варька стоит, глядит на нее и ждет, когда она кончит. А за окнами уже синеет воздух, тени и зеленое пятно на потолке заметно бледнеют. Скоро утро.

— Возьми! — говорит хозяйка, застегивая на груди сорочку. — Плачет. Должно, сглазили.

Варька берет ребенка, кладет его в колыбель и опять начинает качать. Зеленое пятно и тени мало-помалу исчезают и уж некому лезть в ее голову и туманить мозг. А спать хочется по-прежнему, ужасно хочется! Варька кладет голову на край колыбели и качается всем туловищем, чтобы пересилить сон, но глаза все-таки слипаются и голова тяжела.

— Варька, затопи печку! — раздается за дверью голос хозяина.

Значит, уже пора вставать и приниматься за работу. Варька оставляет колыбель и бежит в сарай за дровами. Она рада. Когда бегаешь и ходишь, спать уже не так хочется, как в сидячем положении. Она приносит дрова, топит печь и чувствует, как расправляется ее одеревеневшее лицо и как проясняются мысли.

— Варька, поставь самовар! — кричит хозяйка.

Варька колет лучину, но едва успевает зажечь их и сунуть в самовар, как слышится новый приказ:

— Варька, почисть хозяину калоши!

Она садится на пол, чистит калоши и думает, что хорошо бы сунуть голову в большую, глубокую калошу и подремать в ней немножко... И вдруг калоша растет, пухнет, наполняет собою всю комнату, Варька роняет щетку, но тотчас же встряхивает головой, пучит глаза и старается глядеть так, чтобы предметы не росли и не двигались в ее глазах.

— Варька, помой снаружи лестницу, а то от заказчиков совестно!

Варька моет лестницу, убирает комнаты, потом топит другую печь и бежит в лавочку. Работы много, нет ни одной минуты свободной.

Но ничто так не тяжело, как стоять на одном месте перед кухонным столом и чистить картошку. Голову тянет к столу, картошка рябит в глазах, нож валится из рук, а возле ходит толстая, сердитая хозяйка с засученными рукавами и говорит так громко, что звенит в ушах. Мучительно также прислуживать за обедом, стирать, шить. Бывают минуты, когда хочется, ни на что не глядя, повалиться на пол и спать.

День проходит. Глядя, как темнеют окна, Варька сжимает себе деревенеющие виски и улыбается, сама не зная чего ради. Вечерняя мгла ласкает ее слипающиеся глаза и обещает ей скорый, крепкий сон. Вечером к хозяевам приходят гости.

— Варька, ставь самовар! — кричит хозяйка.

Самовар у хозяев маленький, и прежде чем гости напиваются чаю, приходится подогревать его раз пять. После чаю Варька стоит целый час на одном месте, глядит на гостей и ждет приказаний.

— Варька, сбегай купи три бутылки пива!

Она срывается с места и старается бежать быстрее, чтобы прогнать сон.

— Варька, сбегай за водкой! Варька, где штопор? Варька, почисть селедку!

Но вот наконец гости ушли; огни тушатся, хозяева ложатся спать.

— Варька, покачай ребенка! — раздается последний приказ.

В печке кричит сверчок; зеленое пятно на потолке и тени от панталон и пеленок опять лезут в полуоткрытые глаза Варьки, мигают и туманят ей голову.

— Баю-баюшки-баю, — мурлычет она, — а я песенку спою...

А ребенок кричит и изнемогает от крика. Варька видит опять грязное шоссе, людей с котомками, Пелагею, отца Ефима. Она всё понимает, всех узнает, по сквозь полусон она не может только никак понять той силы, которая сковывает ее по рукам и по ногам, давит ее и мешает ей жить. Она оглядывается, ищет эту силу, чтобы избавиться от нее, но не находит. Наконец, измучившись, она напрягает все свои силы и зрение, глядит вверх на мигающее зеленое пятно и, прислушавшись к крику, находит врага, мешающего ей жить.

Этот враг — ребенок.

Она смеется. Ей удивительно: как это раньше она не могла понять такого пустяка? Зеленое пятно, тени и сверчок тоже, кажется, смеются и удивляются.

Ложное представление овладевает Варькой. Она встает с табурета и, широко улыбаясь, не мигая глазами, прохаживается по комнате. Ей приятно и щекотно от мысли, что она сейчас избавится от ребенка, сковывающего ее по рукам и ногам... Убить ребенка, а потом спать, спать, спать...

Смеясь, подмигивая и грозя зеленому пятну пальцами, Варька подкрадывается к колыбели и наклоняется к ребенку. Задушив его, она быстро ложится на пол, смеется от радости, что ей можно спать, и через минуту спит уже крепко, как мертвая...
В морг попадают по-разному. По-разному встречают смерть. Одни — в окружении родных, другие — в канализационном колодце или на дверном косяке. Для кого-то смерть — избавление от мук, для иных — удар судьбы. Морг принимает всех — молодых и старых, богатых и бедных, любимых и брошенных, всех — одинаково беспристрастно.

— … Чего вы в четверг к нам пришли? — спрашивает санитар Саша. — Чтобы понять, что к чему, надо было с утра в понедельник. Во-первых, в выходные не вскрывают. Во-вторых, сводят счеты с жизнью в будние дни реже, чем в выходные. Одиночество или чрезмерная выпивка тому виной — кто знает?..

Самоубийц вскрывают с особой тщательностью. А вдруг это убийство? На то экспертиза, чтобы поставить точки над «i». Даже если тело перерезано электропоездом, останки все равно вскроют «по технологии». А Саша будет вновь сокрушаться по поводу того, что это «лишняя работа» — вскрывать череп тому, от кого после электропоезда осталось «мокрое место».

Подразумевается, что санитар морга, как токарь у станка, должен содержать свой инструмент в готовности и исправности. Саша это понимает. Иначе «заминка с головой» выйдет. Заминки лучше не допускать. И хотел бы расслабиться после очередного вскрытия, да родственники за дверью «забыться» не дадут. Не понимают они «специфики» морга. Словно сговорившись, прибывают за телами родных на машинах с самого утра. И требуют выдать им свидетельство о смерти и тело немедленно. Немедля — нельзя. Врач-эксперт на вскрытии — один, а умерших много. Вскрытие — та же операция, и требует она немало времени и сил.

Живые в ожидании ведут себя по-разному. Кто тихо плачет, а кто, увидев закрытое окно в регистратуре, всовывается «по грудь» и, увидев пьющую чай регистраторшу, орет: «Как, вы тут еще и едите?».

На живых работающие здесь эксперты, санитары и другие служащие морга не обижаются. По мере возможности, стараются услужить. Вскрытие не ускоришь, зато процесс одевания умершего, укладки его в гроб доведен до автоматизма.

Если работает лифт, не будет заминки и с подъемом каталки с трупом. Но лифт, как и прочее оборудование морга, за много лет эксплуатации поизносился и частенько отказывается «служить». Тогда «служить» приходится санитарам. Они спускаются в подвал, выкатывают из-за массивной двери (как из склепа), задернутой байковым одеяльцем, нужный труп и вручную тащат его наверх, каждый раз вспоминая «добрым» словом проектировщиков, задумавших два поворота на лестнице, которые ни на каталке, ни на носилках не преодолеть. Только вручную, с телом на перевес.

А если это тело разложилось, разбухло? У санитаров одна задача: вынести запакованную в мешок «массу» так, чтобы но дороге не растеклась. Не то с уборкой хлопот не оберешься, а для останков еще один мешок понадобится. До «растекания» тел в морге не доходит. Таких достают из канализационных колодцев, подвалов, водосточных люков или с чердаков.

«Испорченного» привезли и при мне. Куртка сохранилась. И кеды. На остальное лучше не смотреть. А экспертам приходится работать и с таким «материалом». По полной программе вскрытия. Возможно, бедолагу опознают по кедам. Или по куртке. Но в последний путь он отправится в мешке. А если не опознают? Спустя некоторое время он ляжет в землю под регистрационным номером. Доставят его на кладбище служащие морга. Это «бесплатное приложение» к должностным обязанностям штатного фотографа морга — Светланы. Она сделает снимки останков и сопроводит их до места погребения, оформит все документально и вернется к своим прямым обязанностям.

— Не женская это работа, — говорю я Светлане.

— Не женская, — соглашается она. — Но и ее надо кому-нибудь делать. А у нас в морге, какую работу ни возьми, не скажешь, что о ней мечтал с детства. Я тоже попала сюда случайно. Думала, подработаю. Осталась. У нас все так: или сразу уходят, или уже никуда. Мы же понимаем, что не каждому это «дано» — работать в морге. Если можешь, остаешься и несешь эту ношу до конца…

До конца своих дней делали свое дело врачи-эксперты Владимир Четин, Генрих Бурак, Сергей Сорока. Никто из них не дожил до пенсии. Это только кажется, что они, работая с тем, что остается от человека после смерти, огрубели до бесчувственности. Врач-эксперт Эдуард Трухан, только что вскрывший пять взрослых трупов, «сломался» на шестом, детском. Он сам выезжал по этому «вызову», сам доставал мальчика из петли, сам вскрывал худенькое тельце.

Дети в морге — не редкость. Дети ведь тоже умирают. От болезни. От нашей, взрослой, беспечности. По нелепой случайности. Но каждый раз маленькое тело на большом «разделочном» столе воспринимается как личная трагедия. Их вскрывают бережно. Как живых. Одевают и причесывают, будто хотят загладить чью-то вину. Детские трупики редко приходится спускать в холодильную камеру. Безутешные родители и привозят, и увозят детей из морга, что называется, как только, так сразу. Но был недавно случай, когда девочку не забирали целую неделю. Свидетельство о смерти мать получила — и как в воду канула. Пришлось звонить в детскую поликлинику, чтобы кто-нибудь сходил, узнал, что к чему. Сходили. А там — дым коромыслом, родители пособие на похороны ребенка получили, пропивают… Раньше такое случалось редко — чтобы умерших родные не забирали. Теперь каждый месяц — по несколько случаев.

Отказываются, в основном, от стариков. Приходят, чтобы забрать свидетельство о смерти. Для пособия. И ищи потом ветра в поле. Работники морга потом звонят родственникам, взывают к совести. Иногда действует. Чаще — нет. Ссылаются на дороговизну, на давние обиды. На государство, которое «обязано». Дети отказываются хоронить родителей. Сестры — братьев. Братья — сестер. «Отказников» собирает и отвозит на кладбище Светлана. Случается, потом звонят в морг, чтобы узнать, где «дорогая» могила. Чаще — нет.

Хотя порой случается и такое. В понедельник это было. День, как сказано, для морга тяжелый. Трупов набралось столько, что складывать некуда. Вот и пришлось рассортировать. Тех, кого ждут родственники за стеной, санитар на столы уложил, приготовил к вскрытию. А того, кто неопознанный — на пол, под умывальник. А тут, откуда ни возьмись, парень вбегает. Обычно дверь запирается, а здесь забыли. Подбежал к одному трупу, к другому, потом бросился под умывальник. Схватил мертвеца, прижал к себе, заплакал. Оказывается, это отец его, два дня как пропал. Парень с ног сбился, разыскивая. Нашел...

Саше неудобно стало. Хотя какая его вина? Трупы складывать негде. Холодильная камера в морге одна. Рассчитана на шесть каталок. Есть и вторая, но холодильное оборудование в ней практически не работает. Но и ее тоже загружают «под завязку». В холодное время года и в морге холодно. Трупы не портятся. Летом — все иначе. Трупы портятся на глазах. Вонь, смрад. Открытые окна не помогают. Сколько проклятий и оскорблений выслушали работники морга в те жаркие дни! Родственники покричали, поплакали да и удалились, а служащие здесь — от звонка до звонка. Легко ли? Легко ли сметать в совок вещи и прочие отрепья бомжихи? Служащие сметают, обмывают, делают все, что положено. А потом выносят в мусорный ящик, где стоят в ожидании такие же бомжи, чтобы напялить на себя только что снятую с мертвеца-бомжа запаршивевшую одежду. На любое тряпье у бомжей спрос, вот и дежурят они у морга в надежде «поживиться». Так и разносится зараза: от мертвого к живому.
Автор: Леся

Эта страшная, но совсем не мистическая история произошла еще в начале XX века в Тульской губернии, а рассказала мне ее бабушка. В их небольшой деревне жил парень со своей матерью. Парень как парень, но было у него две особенности: во-первых, он играл на гармошке как никто другой, а во-вторых, часто засыпал летаргическим сном: мог спать неделю, а то и две. Мать его это уже знала и не тревожилась.

Однажды парень уснул и не просыпался три недели. Тогда в деревнях врачей не было, и люди не знали, что надо делать в таких случаях. За знахаря почитали в той деревне некую бабушку Аню — все всегда прислушивались к ее советам. А так как за это время парень очень похудел и как бы высох, то она и сказала, что он уже мертвый.

Похоронили парня — одели богато и гармонь положили с ним. Ночью грабители, чтобы снять хороший костюм, раскопали могилку. Когда начали выдергивать гвозди из гроба, услышали вздохи и стоны и, струсив, убежали. Проснувшийся парень сумел самостоятельно открыть крышку гроба и выйти на свободу. Взяв гармонь, он пошел домой.

Когда он постучался в дверь, мать сказала, что у нее нет сына — она похоронила его. Он всячески уговаривал ее, доказывал, что он действительно её сын. Но мать боялась, не верила — она думала, что ей мерещится призрак. Тогда сын решил сыграть на гармошке ее любимые песни, но когда мать услышала знакомые мелодии, она перепугалась ещё больше и выстрелила из ружья через дверь...

Наутро она нашла возле двери сына с кровавым пятном на груди. Рядом с ним лежала гармонь. Женщина поседела за одну минуту. Похоронив сына снова, она не смогла после этого прожить ни дня. Вечером ее нашли у него на могилке мертвой.
С детства ко мне притягивались сексуальные извращенцы. Первое воспоминание о таком случае у меня относится к тому времени, когда мне было четыре года. Детство мое прошло в безоблачном Союзе, где секса не было, поэтому гулять отправляли детей с утра до вечера и, конечно, одних. В наш двор приходил дедушка, он рассказал мне грустную историю о потерявшемся котике, которого нужно помочь найти в подвале. Мама мне всегда говорила, что старшим нужно помогать, а про извращенцев-педофилов ничего не говорила. Вот я и ходила с ним по подвалам. Нет, он ничего страшного мне не сделал, просто трогал, где нельзя, и показывал у себя, чего показывать нельзя. Наверное, больше ничего уже не мог. Повезло мне, как бы…

Маленькая я никаких чувств по этому факту не испытывала (разве только досадно было, что котика не нашли). Когда я повзрослела, пришел стыд. А позже — интерес, а еще позже — стыд, что есть интерес.

За школьные годы повидала я всяких эксгибиционистов, что любят выпрыгивать из-за кустов, мусорных контейнеров, из лифта. Два раза ко мне приставали дядечки с житейскими разговорами, которые вдруг заканчивались снятыми штанами. Я их про себя назвала «писькотрясы».

В мои лет 13-14 к «писькотрясам» присоединились «дрочуны». Это те, кто прислонялся в переполненном автобусе и усиленно начинал теребить себя внутри карманов под хриплое дыхание. Или прижимается такой «дрочун» в очереди за чем-нибудь дефицитным (эх, совок-совок), а из очереди-то обидно уходить, вот и стою, терплю. А стыд и интерес давно переросли во мне в чувство гадливости и злости. Надоело уже до чертиков!

Когда мне было 16 лет, я возвращалась с подругой с курсов для подготовки к поступлению в ВУЗ. Курсы были вечерние, заканчивались только в 22.00, а еще домой почти час добираться. Можно было выйти на остановке и пройти к дому через небольшой лесок (метров четыреста) по культурной, но плохо освещенной аллейке. А можно было еще пять остановок проехать, выйти на конечной и идти до дому где-то километр, зато по улице. Одна беда — на конечной проверяют оплату за проезд. В тот раз мы решили пойти через лесок, так как деньги на талончики давно были спущены на дешевую косметику и постеры любимых звезд. И, конечно, к нам навстречу из глубины кустов вывалился очередной «писькотряс». Подруга с визгами ломанула вперед по аллее, а я поудобнее перехватила в руке сложенный зонтик и с такой приятной тяжестью в руке отходила этого придурка… Он ломанул обратно в лес, еще быстрее, чем выскочил оттуда.

Подружку я догнала возле дома, всю в слезах и соплях. Она мне сказала:

— Ты такая смелая!

А я ответила:

— А чего их бояться, они не страшные, больные на голову только…

И я подумала, что ни «писькотрясы», ни «дрочуны» никогда меня не пугали. Настоящий страх я испытала только один раз в своей жизни. Только один раз, но даже сейчас, спустя четверть века, когда я набираю этот текст, меня бьет дрожь.

Я училась во втором или третьем классе. Была весна, апрель-май, когда уже тепло, но без курточки на улицу не выйдешь. Моя школа стоит прямо в моем дворе, до нее идти ровно четыре минуты. Обратно — чуть дольше, так как обязательно где-нибудь задержишься поболтать с подружкой, или просто погода хорошая — чего домой торопиться. Вот я и тащилась домой, вдыхая весну, что-то даже напевала. Настроение было отличное. Наверное, поэтому я заметила его только за десяток метров до подъезда. Невысокий, темноволосый, в черной куртке. Настораживало… «Ой, да ладно, может дядьке в мою сторону», — подумала я и пошла в подъезд.

Наша квартира была на седьмом этаже, поэтому почти всегда я пользовалась лифтом. Из подъезда направо находился поворот к лифту, а налево была лестница. Я вошла в подъезд и почувствовала, что в лифт не хочу входить, лучше идти по лестнице. Проскочила пролет и замерла — хлопнула дверь, и человек в черной куртке вошел в подъезд. Он направился к лифту. В моих мыслях просветлело — значит не за мной, просто совпадение. И тут я увидела, что он выходит из лифтовой и идет на лестницу. Во всей походке были сосредоточенность и целеустремленность, и еще какое-то нетерпение. У меня душа ушла в пятки. За короткое мгновение я поняла, что он за мной, и я не успею добежать по лестнице до седьмого этажа, открыть квартиру ключами и спрятаться в ней. В квартиры соседей звонить бесполезно — все, кто мог бы мне открыть, были на работе, будний день все-таки. В отчаянной попытке я побежала на второй этаж, третий… Тут с третьего этажа вышел старичок. Я его раньше видела один-два раза, он был такой старенький, что выходил из дому крайне редко. Старичок медленно начал спускаться мне навстречу, проходил мимо меня, а человек в черной куртке был за мной уже на расстоянии полутора-двух метров. Я театрально взмахнула руками, сказала вслух: «Ой, я же к Ленке забыла зайти!» — и тут же пристроилась за старичком, и мы вместе медленно пошли вниз. Проходя мимо человека в черной куртке, я физически ощутила волну злобы и разочарования. Это была досада хищника, у которого из-под носа ушла добыча. Липкий, безотчетный ужас охватил меня. Хотелось бежать, обогнать старичка, сбить его с ног, лишь бы только быть подальше от этого черного человека...

Выскочив из подъезда, я пулей забралась в кусты у соседнего дома и стала наблюдать за своим подъездом, попутно себя уговаривая, что я себе все напридумывала, а человек в черной куртке шёл к кому-то на третьем-четвертом этаже в гости. Но он вышел через пару минут вслед за мной. И взглядом рыскал по сторонам… Я не знаю, сколько я, как парализованная, просидела еще в кустах, прежде чем страх отпустил меня, и я смогла снова двигаться.

Несколько дней я убеждала себя, что все напридумывала, и уже почти уговорила. Только вот спустя неделю-две к нам на классный час пришли милиционеры. У них был фоторобот темноволосого человека. Нас стали спрашивать, видели ли мы этого человека в черной кожаной куртке. Все сказали, что не видели, а я молчала — не могла говорить. Только смотрела на фоторобот и чувствовала паралич из-за ужаса, который возвращался ко мне. Позже я узнала, что это минский маньяк-педофил, на совести которого как минимум 9 жертв — все девочки от 8 до 12 лет.

Я никогда никому не рассказывала об этой истории, даже маме. Я только знаю, что никогда не избавлюсь от этого страха. Теперь мне еще страшнее — у меня есть дети. Веселые, наивные и жизнерадостные. Их я всегда учу, что страшнее, чем буки под кроватью, только люди… Это по-настоящему страшно.
Я не знаю, насколько эта история страшная, но поделиться ею хочется.

Это происходило в 2006 или 2007 году, мне тогда было 11 или 12 лет — я точно не помню. Мы с родителями жили в одном из спальных районов на севере Москвы. Я училась в школе и после уроков или по выходным любила кататься на роликах по дворам или просто гулять. Мама иногда отправляла меня в магазин по мелочи — хлеб, еда для кошки и т. д. Ну и, чтобы в разные магазины не заходить, я всегда ходила в небольшой крытый рынок. Там разные отделы были — с продуктами, зоотоварами и хозтоварами.

Однажды я пошла в очередной раз за хлебом. Стою в очереди, думаю о чём-то, и тут меня кто-то по плечу хлопает. У меня особо друзей не было, которые могли бы меня тут встретить, поэтому я заведомо настроилась на оборону. Поворачиваюсь и вижу — надо мной навис высокий худой, немного уродливый (особенно запомнился длинный узкий нос крючком) молодой человек лет двадцати пяти с явными признаками психического отклонения (глаза у него горели безумно, бр-р-р) и улыбается так мерзко, тихо посмеиваясь (хотя я до сих пор не уверена, что это можно назвать смехом — звук был такой, какой обычно дети с синдромом Дауна издают, удивляясь чему-либо). Я в ужасе, сказать ничего не могу, потому что была очень стеснительная. Сердце как бешеное колотится, что делать — не знаю. Стояла секунд пять, а он мне рукой так машет очень медленно, как будто у него с координацией проблемы, и говорит: «Привет!». Потом опять это «гы-гы-гы». Тихо так. Я бежала так быстро, что до дома добралась минуты за три. Прибежала с глазами по пять рублей и маме стала рассказывать. Она отмахнулась, сказала, что по весне много всяких ходит, но велела аккуратнее по улице гулять.

Я потом с опаской ходила в тот магазин (а он был ближайшим, где было то, что иногда нужно купить домой) и почти каждый раз видела этого человека. И он меня видел, каждый раз улыбался мерзко и гигикал, горбясь. Раз даже вышел за мной на крыльцо, но я успела спрятаться за палаткой с мороженым. А он стоял и судорожно оглядывал улицу — видно было, что злится.

Однажды я не уследила, и он опять меня по плечу похлопал и сказал: «Привет». Когда я бегом из магазина выбегала, оглянулась — он за мной бежал, но не спеша. Потом отстал вроде. Потом его не видела всю весну и часть лета. Но очень боялась. Страх был просто жуткий, доходило до того, что в первые недели я впадала в истерику, когда надо было в тот магазин идти, но родителям не показывала виду (я вообще никому никогда эмоций своих не показывала). Тем не менее, рассказами про этого человека я их изрядно измотала, и они перестали меня отпускать гулять далеко — только во дворе. Но я знала, что они считают, что я всё выдумываю.

И вот однажды мы всей семьёй возвращались с какого-то праздника и проходили мимо этого магазина. Я немного отстала, рылась в карманах, искала йо-йо, а когда глаза подняла, чтобы посмотреть на дорогу, увидела этого человека. Он шёл за руку с какой-то старушкой, сгорбившись. И смотрел на меня, а когда увидел, что я его заметила, одёрнул свою спутницу, что-то ей прошептал и мерзко мне улыбнулся, подмигнув и облизав зубы. Я до сих пор этого забыть не могу — дрожь пробирает, когда это вспоминаю. Тогда я даже подумать не могла, что это может быть за человек. Подозревала, что маньяк какой-нибудь, но мало что об этом знала. Родителям говорить не стала, потому что знала: они опять скажут, чтобы я не выдумывала. Просто догнала отца и вцепилась ему в руку, не отпуская до самого дома.

Сейчас я боюсь себе представить, что тот человек хотел сделать с маленькой 11-летней девочкой, облизывая зубы и подмигивая...
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: Nevada

Выложил это на другом ресурсе, там посоветовали разместить мои воспоминания по этому адресу. Все нижеизложенное — чистая правда.

Разные имена носило это прекрасное заведение, но в памяти рожденных в СССР оно укоренилось как ЛТП (лечебно-трудовой профилакторий), или наркологический диспансер. Трудился я там в конце девяностых — начале нулевых.

90-е годы — это был самый разгар наркомании. Попадали к нам наркоманы от 12 (!) до 90 лет. Иногда целыми семейными подрядами. Цыганские семьи не удивляли вообще никого.

Первом делом за поступившего берется приемный покой. Пациента опрашивают (если он может говорить), замеряют вес, рост, температуру, давление, проверяют на педикулез (вши) и отправляют в жуткого вида помещения — ванную. Там моют как вонючих бомжей, так и школьниц, которых родители поймали на «травке» и притащили «лечиться».

Если пациент в силах ходить, за ним приходит кто-нибудь из персонала того отделения, в которое он был распределен. С этого момента антураж убогой больнички начинает меняться на тюремный. Длинные коридоры, множество дверей, решеток, решетчатых калиток, недобрые окрики персонала...

По прибытию в отделение происходит процедура обыска, ощупывание швов, и конечно же, заглядывание в задницу. У женщин заглядывают еще кое-куда. Заставляем голым задом поприседать в коридоре, где пациент открыт взглядам всего отделения. И с этого момента вновь прибывший не только не сможет выйти на улицу по собственному желанию, но даже покурить не пойдёт, или в туалет.

Вы возмутились? А вот успокойтесь. Если поступившего тщательно не осмотреть, эти фокусники могут пронести невообразимое количество наркотиков в естественных складках своего тела. А на нашей совести будет несколько смертей от передозировки.

Как и в тюрьме, у нас есть множество «рецидивистов», которые проходят курс лечения далеко не по первому разу. Вы думаете, что если наркоман идет в наркологичку по собственному желанию, то он «мощь-пацан» и вообще охренительный борец со своим недугом? А вот нет! Наркоманы приходят сами в это заточение только для того, чтобы переломаться. Когда ломки закончатся, наркомана снова будет «торкать» маленькая доза, за сравнительно небольшие деньги. Когда он снова нагонит слоновью дозу — он снова придет к нам, если до этого не помрет.

Итак, ведем новенького не в обычную палату, а в волшебную. Зверинец. Кунсткамера. Палата интенсивной терапии. Эдакая недореанимация. Там свой пост. Находиться там надо круглосуточно в составе двух человек минимум. Клиента раздеваем догола, кладем на обшитый клеенкой матрац, даем две простыни. Подушки запрещены. В туалет — только в сопровождении. Курить нельзя. Прием пищи — прямо в койках. Лежачих и привязанных кормим сами, иногда насильно. Вязки — главнейшая вещь в этом помещении. Стоит только клиенту «поплыть», как они становятся его лучшими друзьями на ближайшую неделю.

Почему такая строгость и постоянный контроль? Когда алкоголик перестает пить после длительного запоя, через несколько дней к нему приходит «белочка». Не всегда, но как правило. И мы сидим, ждем. И всегда дожидаемся.

Палата большая, на 20 коек, и всегда полная. И с каждой койки — свой концерт. У этого цыгане и собаки пришли, второй по батарее тихонько стучит, чертиков выгоняет. Третий залез на оконные решетки и с криком «тут летают души умерших детей» сверзился вниз. Не дай бог прозевать приход «белочки», потом будешь получать по полной за то, что у тебя пациенты травмированы. Тихих дурачков мало, почти все орут. К вечеру от бреда, ора, запаха испражнений начинает накрывать и тебя.

— Доктор, у вас колибри на плече!

— Да-да, хорошо. Но это вроде воробей.

С попытками отшутиться начинаешь разговаривать с ними на равных.

Ночь — самое тяжелое время. Активизируются все психозы, без исключения. Кто во что горазд. Слипаются глаза у дежурного, и под эту какофонию он отрубается. А в это время бывший уже пять дней в адекватном состоянии парень срывается с кровати и отвязывает самого буйного. Вот так, без причины, по наитию. И тощий, трясущийся, безумный наркоман вновь лезет по решеткам, просачивается через небольшой зазор и летит с четвертого этажа.

В яблоневом саду, разбившись под окнами наркологии, лежит труп. На нем нет царапин, нет переломов, целая голова. Вот только внутри на куски разлетелись остатки печени, как потом скажут на вскрытии.

Его несут обратно туда, откуда он так хотел вырваться, по тем же бетонным пролетам, где каждая щель заварена решетками. По коридорам проходных отделений, где покачают вслед головой, а потом забудут, да и примутся за старое местные обитатели.

Слишком жарко, опасно оставлять в тепле тело человека, который начал гнить уже при жизни. Его оставляют на одном из лестничных пролетов, где до утра он будет смотреть незакрытыми глазами в осыпающуюся побелку потолка, пугая своим видом мимо проходящих медсестричек.

В женском отделении ждет еще один труп, но пока еще живой. Она уже не первый месяц лежит в «кунсткамере». Совершенно безумная, истощенная. От длительного лежания у нее образовываются дичайшие пролежни, переходящие в сквозные гнойные дыры. Копчик, колени-локти, места выпирания тазовых костей, затылок — все это смердящие ямы. Через пару часов она составит компанию неудавшемуся беглецу.

Утром на главном крыльце рыдает мужчина, бьется в истерике женщина — родители. У женщины, видимо, не оказалось близких.

Мы садимся в «буханку», куда уже погрузили тело наркомана. Едем в морг. Скидываем с носилок труп на бетонную полку, под потолком раздается звук упавшей доски.

Не доезжая до диспансера, слышим мат дежурного врача. Поступила мерзкая на вид алкашка, на руке грязный гипс.

— Когда наложен гипс?

— Не помню. Года два, наверное.

Врач снимает гипс, оттуда падают белые опарыши.

— Помните Ольку? Выписали неделю назад из женского.

— Помним.

— Так померла от передоза, на трассе, в машине под мужиком.

Ей не было и пятнадцати лет...

Снова поднимаемся к себе в отделение. Через мужское отделение идет на обед колонна женщин.

— По правой стороне, б**!

Это опять кто-то пытается заговорить, а то и забежать в палату к мужикам.

Чаще всего попытки побега происходят на пути в столовую. В трусах и в сорочке, зимой, им всё равно. Сносят конвой в белых халатах и бегут. А ловить надо. Прохожие не помогают никогда. И дай бог, если они не сопротивляются при поимке. Тут все как в тюрьме, вполне можешь получить в бок заточку из ложки.

Раньше позволяли свидания, теперь запретили. Слишком много возможностей для контрабанды. Девушка, поцеловав своего парня, передала изо рта в рот «чуток» героина. И это далеко не единичный случай.

Теперь берем только «передачи», тщательно проверяем, читаем записки, строго наказываем за неожиданные находки и неправильные тексты.

Иногда из «кунсткамеры» попадаются целые алмазы. Все отделения ходили смотреть на барышню неполных 30 килограмм, которая проснулась после запоя с бомжами в подвале, а никого нет, и дверь заперта. Криков никто не слышал, сидела она там почти два месяца.

Кстати, оголенными костями и смердящими язвами не удивить никого.

Бьют ли пациентов? Бьют. Но просто так — никогда, слишком страшно им уподобиться. Чаще из самообороны. Страшно подумать, что было бы с моей головой, если бы я растерялся, когда очередной «белочник» схватил бутылку физраствора и пытался ею меня прибить.

Как-то раз меня чуть не настигла смерть от удушья, когда 150 килограмм живого веса швырнуло меня на панцирную сетку кровати и увалилось сверху.

Через пару дней я еле вынул его из петли в туалете. Ржавый бачок времен Наполеона умудрился это выдержать.

Верить нельзя никому. Вообще. Никогда. Нельзя за чистую монету принимать слезливые истории о бедной маме, которая не видела сыночка много лет. Скорее всего эта «мама» пришла, чтобы по-свойски «подбодрить» своего «сыночка».

Самое распространенное наказание — перевод с общего режима обратно в интенсивную терапию. Ну и все прилагающееся: нужные лекарства, вязки, отсутствие передач, записок, табака и т. д.

Порядки на общем режиме — очередной частью, если хотите. Пока полноценно все не получается написать, времени не хватает.
В одном многоквартирном доме жила маленькая девочка. Однажды она сказала матери, что идёт играть на улицу. Через несколько часов мать пошла звать её на обед, но не смогла её нигде найти. Она спрашивала всех детей во дворе, не видели ли они её дочь. Те сказали, что она не появлялась. Родители девочки вызвали полицию, и немедленно начались поиски. Но всё было бесполезно — девочку так и не нашли.

Три месяца спустя жители дома стали жаловаться на питьевую воду. Всякий раз, когда они открывали кран, вода странно пахла. Управляющий стал получать всё больше и больше жалоб от жильцов, которые жаловались на вкус и запах питьевой воды. Он понял, что нужно что-то предпринять, и вызвал сантехника, чтобы тот проверил резервуары с водой на крыше дома. Рабочий поднялся на крышу и стал снимать крышки с резервуаров, чтобы взять пробы для проверки химического состава воды. Когда он добрался до последнего резервуара и поднял крышку, то ощутил ужасное зловоние. Он посмотрел вниз и увидел, что в воде что-то плавает. Это был разлагающийся труп ребенка.

Полиция подтвердила, что это труп маленькой девочки, пропавшей без вести три месяца назад. Выяснилось, что она играла одна на крыше и, видимо, случайно упала в резервуар, заглядывая под его крышку из любопытства. Труп девочки пролежал три месяца — и столько же времени жители дома пили воду, в которой плавала девочка.
Мне 24 года. Я увлёкся посещением заброшенных объектов с 19 лет. Монстров и нечисть на объектах я не встречал, но встречал следы, отметины, оставленные ими. Так что да, я верю в их существование. Но эта история не о них.

В 2007 зимой я был у родственников в Ноябрьске по делам семейным. С собой захватил рюкзак свой — мало ли, есть где недострои или заброшенные объекты? К слову, в рюкзаке были: из одежды — тёплые штаны, свитер и куртка; экипировка — мой нож, выкованный для меня на какой-то кузнечной ярмарке на Украине (хороший нож, точится, режет, в руке сидит как влитой), средненький бинокль (к тому времени я уже понял, что на объектах может быть разная шваль, и нужно предварительно рассматривать всё издалека), мини-аптечка (царапины и ушибы полечить), провизия (тушёнка и минералка), компас, карта (простая распечатка с «Яндекса»). Фотограф из меня посредственный, так что таскал с собой мобильный телефон, чтобы заснять только общий план для памяти. Ну, и ещё необходимые мелочи — фонарик, батарейки, швейцарский нож, изолента... Сейчас, смейся — не смейся, ношу с собой ещё и иконку, но это после другого случая — может быть, потом напишу об этом. Тогда у меня её не было.

Так вот, я нашёл военную часть километрах в тридцати от города, стандартный заброшенный объект. Кое-кто уже даже бывал там, фотографии в Сети посмотрел и решил съездить. Встал утром. До окраины города добрался на попутке, а оттуда ходил рейсовый автобус. К часу дня был на месте. Порошил снежок, небо было серым, снег под ботинками хрустел. Я шёл в сторону части — рюкзак на спине, карта в руках, компас... Увидел вдалеке холм с высокими воротами и два двухэтажных здания по его бокам. Ветер усиливался. Я планировал побродить, посмотреть, пофотографировать — плюс, может быть, что-то с собой захватить на память. Рассчитывал ещё успеть покушать и к полчетвертого вернуться назад.

Вначале пошёл в ближайшее здание — пусто, всё вывезено. Пыльно, снежно, но не грязно. Сфотографировал пару общих планов. Честно говоря, так и не понял, для чего предназначалось это здание.

Потом пошёл в центральное здание. На улице уже началась вьюга. Я зашёл за гигантские открытые ворота. Нашёл кучу ящиков, заполненных, не поверите, болтами. Кинул пару болтов в рюкзак. На ветхом столике в углу советскую линейку нашёл, тоже сунул себе в рюкзак. Там же покушал, пофотографировал. Гляжу на часы — уже три, надо скорее последнее здание осмотреть.

На улице поднялся такой ветер — мама не горюй. Я побежал к третьему зданию, долго не мог найти вход. Обошёл, нашёл проём погрузочный, где куча труб лежит — ветер в них страшный гул поднял. Я даже громко крикнул и голоса своего не услышал. Зашёл внутрь — коридор длинный, снега нет ещё, но уже заметает. Осмотрел комнаты, зашёл на нижний этаж и увидел в конце нижнего коридора проблеск света. Ну, я не из впечатлительных, воспринял это наблюдение спокойно — кто угодно мог там быть. Но на всякий случай ножик, висящий на ремне, достал. Тихо крадусь, вижу — в коридоре лужа мочи, воняет характерно. Снега нет. Ну, явно тут человек обосновался, подумал я и подошёл к повороту, где и был сиден свет.

После первой же минуты осмотра стало неуютно. Большая комната. Высокий потолок. Метрах в десяти от меня горит костёр, обложенный цементными блоками, на которых куски мяса лежат, уже поджаренные. Спиной ко мне сидит большой коренастый человек с волосами в стиле «афро». Ест этот мужик мясо, чавкает, но звуков почти не слышно, потому что гудящие трубы эхо дают. Я подумал, что стоит осторожно уйти — мало ли, беглый заключённый прячется, или бомж. И тут увидел в дальнем углу комнаты кучу разбросанных вещей — тесак на земле, лужа крови... и куски мяса подмёрзшие.

Меня аж заколотило. Я понял, что это человека куски. Быстро икры разглядел, руки, рёбра... Так и прирос на месте. Оцепенел. Что делать, не знаю. А мужчина тем временем привстал к костру, и я понял, что ростом он выше двух метров — ножом не угомонить. Он взял кусок и опять сел на своё место, стал грызть. Я, наконец, вышел из ступора. Надо бежать, дошло до меня. Если он снова пойдёт облегчиться в коридор, заметит же!

Быстренько, на носочках, я подкрался к выходу, и оттуда уже выбежал на улицу. Те пять километров обратно — самое страшное, что было в моей жизни. Я помню, как бежал по сугробам сквозь метель, плача и задыхаясь. Оглядывался постоянно — боялся, что он меня догонит. Немного заблудился, но кое-как вышел к деревне.

В общем, домой я в тот день доехал в состоянии шока. С тех пор ношу с собой на объекты травматический пистолет. Вряд ли обитатель того здания был монстром — скорее всего, это был человек. Но я до сих пор, открывая коробку со своими «трофеями» из объектов, дрожу при виде болтов и старой линейки в целлофановом пакете.
Изабелла и Хлоя были типичными девочками-подростками. После школы они всё свободное время проводили вместе, смотрели страшные фильмы, часто оставались ночевать друг у друга и ходили вместе по магазинам одежды. Они любили вечеринки, любили гулять с друзьями — в общем, вели обычную жизнь, как и тысячи других девочек.

Однажды ночью Изабелла и Хлоя решили устроить девичник. Они решили улизнуть в ночной клуб, как только их родители лягут спать. Изабелла поцеловала своих родителей, пожелала им спокойной ночи и пошла наверх. Когда она решила, что все уже спят, то достала сотовый телефон, позвонила Хлое и сказала ей, что будет ждать её у магазина на улице. Хлоя сказала, что поняла её, и повесила трубку.

Изабелла тихо открыла окна своей спальни, стараясь никого не разбудить. Она залезла на подоконник, оттуда перелезла на толстый сук растущего у окна дуба и спустилась вниз (этот приёмчик она в совершенстве освоила с малых лет). Когда она шла по пустынной улице, у неё возникло странное чувство, что за ней следят. Она оглянулась, но вокруг никого не было. Когда она подошла к магазину, то никого не увидела. Она достала сотовый телефон и позвонила Хлое.

— Так, я у магазина, — сказала она. — Поторопись, или я пойду домой!

— Что случилось? — спросила Хлоя.

— Я не знаю, — ответила Изабелла. — Просто мне кажется, что рядом кто-то есть.

— Успокойся. Ты просто параноик, — засмеялась Хлоя. — Я буду через две минуты.

Изабелла повесила трубку, но не могла избавиться от ощущения, что кто-то наблюдает за ней. Через пять минут пришла Хлоя, и девушки направились в ночной клуб. Девушки были слишком молоды, поэтому не имели права заходить в ночной клуб, но охранники никогда не спрашивали у них документы. Они весело провели время, танцуя и флиртуя с парнями.

Было уже около трёх часов ночи. Изабелла беседовала с парнем, который выглядел старше её лет на десять. Внезапно она почувствовала, как завибрировал телефон у неё в кармане — пришло сообщение от её бывшего парня, Энтони. Она не слышала о нём с тех пор, как они расстались около месяца назад.

«ВЫХОДИ, У МЕНЯ ЕСТЬ СЮРПРИЗ ДЛЯ ТЕБЯ».

Озадаченная, она оглянулась и увидела, что Хлоя занята разговором с другим парнем. Не попрощавшись с ней, Изабелла вышла из ночного клуба. Она сделала всего несколько шагов, как получила другое сообщение.

«ВСТРЕТИМСЯ ЗА УГЛОМ».

Улица была слабо освещена, и вокруг никого не было. У Изабеллы опять возникло плохое предчувствие, но она решила всё-таки заглянуть за угол.

Тем временем внутри ночного клуба Хлоя искала свою подругу. Она прошлась по танцполу, даже проверила туалеты, но не нашла Изабеллу. И тут она получила сообщение от неё:

«ВСТРЕТИМСЯ НА УЛИЦЕ. ПОТОРОПИСЬ».

Когда Хлоя вышла на улицу, она получила ещё одно сообщение:

«Я ЗА УГЛОМ».

Завернув за угол, Хлоя увидела ужасное зрелище. Изабелла висела вниз головой на уличном фонаре. Сверкающие огни рождественской гирлянды были обернуты вокруг ее лодыжек. Под ней была лужа крови. Она была полностью раздета, и на теле были видны глубокие рваные раны на животе и груди.

Хлоя упала на землю и стала истерично кричать. Несколько человек, которые стояли у входа в ночной клуб, услышали ее крики и подбежали к ней. Была вызвана полиция. Рыдая, Хлоя рассказала им, как они с Изабеллой ускользнули из дома и отправились в ночной клуб. Она пыталась вспомнить всех парней, с которыми они флиртовали на танцполе. Её спросили, подозревает ли она кого-то, но Хлоя не могла ни о ком подумать плохое.

Во время допроса один из полицейских показал пластиковый пакет с окровавленным конвертом внутри:

— Мы обнаружили это в горле твоей подруги.

«Для Хлои», — было написано крупными буквами на конверте. Полицейский вскрыл конверт и стал читать письмо.

«ВОЗМОЖНО, ЕСЛИ БЫ ВЫ ОСТАЛИСЬ В ПОСТЕЛЯХ, НИЧЕГО ЭТОГО НЕ ПРОИЗОШЛО. НЕ ШЛЯЙТЕСЬ ПО НОЧАМ. ВСЁ, ЧТО УГОДНО, МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ».

Полицейские подхватили Хлою, когда она упала в обморок. Её отвезли в больницу.

На следующий день, родители рассказали ей, что бывший парень Изабеллы, Энтони, был арестован из-за подозрения в убийстве. Но у него оказалось алиби, и его вскоре освободили. Он утверждал, что в день убийства у него украли телефон.

* * *

Убийца Изабеллы так и не был найден. Всё стало понемногу забываться. Прошло два года, и Хлое почти удалось забыть о той страшной ночи.

Однажды поздно вечером Хлоя позвонила своему парню и попросила его встретиться с ней в парке. Она направилась в парк и вдруг почувствовала себя неуютно — словно кто-то наблюдал за ней. Она подошла к парку, но странное чувство не покидало её. Зазвонил телефон — это пришло сообщение от её парня.

«Я почти на месте, детка, люблю тебя».

Хлое стало легче. Ей осталось пройти мимо магазина — парк был прямо за ним. Она стала обходить магазин, и вдруг услышала сзади шум. Не оборачиваясь, она бросилась бежать...

Парень Хлои долго ждал её в парке. Наконец, он получил от неё сообщение:

«ИДИ ВПЕРЁД И УВИДИШЬ МЕНЯ».

Он пошёл вперёд и на одном из деревьев у дороги увидел труп Хлои. Огни рождественской гирлянды были обернуты вокруг ее лодыжек, она была совершенно нагая и вся в крови.

Парень позвонил в полицию. Его допрашивали всю ночь. Вернувшись домой только под утро, на пороге дома он нашёл письмо. Оно было залито каплями крови.

В письме говорилось:

«НЕ ШЛЯЙТЕСЬ ПО НОЧАМ. ВСЁ, ЧТО УГОДНО, МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ».

* * *

Мне бы хотелось сказать, что убийца Изабеллы и Хлои был найден, но это не так. Об этих убийствах почти забыли. В своё время эти убийства имели широкую огласку, но из-за отсутствия улик убийцу так и не поймали. Все продолжили жить дальше.

Может быть, вы удивлены, откуда я так много знаю об этом. Ну, я бы не хотел вдаваться в подробности, учитывая, что расследование (по крайней мере, официально) всё ещё продолжается. Я просто повторю свою любимую фразу:

«НЕ ШЛЯЙТЕСЬ ПО НОЧАМ. ВСЁ, ЧТО УГОДНО, МОЖЕТ СЛУЧИТЬСЯ».