Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ДРУГИЕ МИРЫ»

Начну с предыстории. Родился я и жил до студенческого времени в маленьком посёлке на Среднем Урале, окружённом живописными лесами, невысокими горами и прочими прелестями матери-природы. Рос я обыкновенным провинциальным пацаном: друзья-хулиганы, двойки в школе, ничего особенного. И вот где-то около одиннадцати лет я начал постоянно теряться в лесу. Звучит, конечно, забавно, но на самом-то деле, стоило мне только пойти в лес за грибами с родителями или с друзьями просто так, я сразу исчезал. Только те, кто был рядом со мной, отворачивались, я сразу же терялся из виду. И не помню, что я делал всё время, пока меня упускали из виду. Обычно меня находили через часок-другой (а мне казалось, что я и не отходил никуда, вот только что люди были у меня за спиной, а теперь вдруг спереди подходят) и не придавали этому особого значения — ну нравится парню на природе одному быть, что уж тут такого.

А началось всё, собственно, с того момента, как мы в сентябре 1998 года с классом отправились в что-то вроде туристического похода с ночевкой. Стояло бабье лето, жара почти июльская, ночи ещё совсем тёплые... Наверное, именно благодаря всему этому я остался жив, ибо, как говорят одноклассники, на первой серьёзной стоянке через 3-4 часа после начала похода я, как обычно, исчез. Сначала никто не обратил внимания, мол, сам придёт, но через час я так и не объявился. Мобильная группа учителей тоже не обнаружила моих следов. Они спешно вернулись в посёлок, сообщили об исчезновении, на поиски сразу отправилась куча народу, говорят, даже с вертолёта искали... В общем, нашли меня на той самой стоянке на третий день поисков, будто я никуда и не уходил. Говорят, я просто молча сидел у давно уже потухшего костра с таким видом, будто бы ничего и не случилось, и даже начал просить нашедших меня уже продолжить, в конце концов, этот поход, но потом отключился.

Очнулся я через два дня дождливым утром в больничной палате. Врачи сказали, что я сильно похудел, но зато не обморозился — спасибо тому самому бабьему лету. Расспрашивали меня насчёт того, как я заблудился. В тот момент я, наверное, в первый раз вспомнил, что со мной происходило в это время, хоть это и были просто какие-то обрывки: картины осеннего леса, горящего костра (который, как мне сказали, я как-то сам разжёг, хотя и спичек у меня с собой не было — забыл, хоть и рекомендовали каждому взять), какой-то речки (никакой речки, кстати, километрах в десяти от того места нет). Все эти образы как будто плясали перед глазами, перемешивались, отдельные детали вспыхивали и угасали. В ушах начал появляться какой-то странный гул, не давящий, а приятный, расслабляющий, уносящий вдаль. В итоге я отключился ещё часа на три.

Будучи выписанным из больницы, я тотчас получил от матери строжайший запрет подходить к любому месту, где деревьев на десяток квадратных метров больше, чем у меня пальцев на руках (образно говоря). Но это была сущая ерунда, ибо оказалось, что с вахты вернулся отец. Вообще, он должен был вернуться на две недели позже, но им как-то удалось сделать всю работу намного быстрее, и их отправили домой раньше, да ещё и премию выдали (точно не помню, что там отец говорил, но суть вроде передал). Но и это всё ерунда по сравнению с тем, что он привёз мне «Сегу». Купил с рук в каком-то городе, где был проездом. С целым чемоданом картриджей. Странно, что я тогда снова не отключился, но уж о чём-чём, так о походах в лес забыл точно. Был я тогда, кстати, в 7-м классе, и до самого выпускного (даже до поступления в ВУЗ) ничего со мной интересного не происходило, ибо зимой и летом я всё время просиживал за «Сегой», а потом за «Дримкастом» (благо у меня был свой телевизор — притащил со свалки однажды, а он оказался рабочим) и иногда выходил во двор поиграть в футбол. Никаких лесных походов. Время от времени, правда, тот самый гул, что накрыл меня в больнице, возвращался, иногда по ночам снились странные сны о том, как я хожу по лесу в каком-то забытье, но я не придавал этому значения — мало ли что, переиграл просто, да и всё.

Но в конце концов школу я закончил. Так как у нас в посёлке был всего лишь техникум, а перспектива остаться в посёлке в качестве какого-нибудь электрика меня не прельщала, то я отправился поступать в ближайший крупный город. Несмотря на то, что учился я не больно-то хорошо, поступил легко — помогло то, что в том ВУЗе была какая-то специальная квота для иногородних. И вот за пару дней до начала учёбы староста решила, что будет отличной идеей собраться всей группой и выпить на природе, так сказать, за знакомство и укрепление отношений. К тому времени я уже совсем забыл о моих отношениях с лесом и с радостью согласился, чего, конечно, делать не стоило.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: half_felix

— Да что уж говорить, — тихо произнес Дед, — в той деревеньке так никто и не жил. С войны почитай, ещё. Пропали все. Куда — непонятно. Мужики, бабы, детишки малые — все разом. Исчезли и всё, даже хоронить нечего было…

Дед говорил и говорил, маленький весь, сухонький, изрядно выпивший. Сидел зачем-то возле клуба, из которого вышел покурить Ден.

Ден — студент на каникулах, за встречу выпить и подраться ещё на позатой неделе успел. А сегодня — просто пятница, клуб и можно потискать девчонок, и чего только старик привязался? Ден угостил его сигаретой, буркнул что-то невразумительное и поспешил обратно в клуб.

* * *

Голова с утра, конечно же, раскалывалась. Рядом лежала довольная Машка, от нее пахло сеном и перегаром — девка ладная, только глупая. Вокруг вообще пахло сеном, утро застало их на сеновале. Машка заразительно зевнула, и тут до Дена окончательно дошло, что это — Машка Кузнецова, отец у нее — на голову больной, за дочурку руки-ноги переломает. Странно, что он их до сих пор не нашёл. Бывает, застукает кого посреди ночи: Машке — выговор, ухажеру — медпункт. А у неё только азарт от этого сильнее парня в койку затащить. Или на сеновал.

Эти мысли шли неспешно и довольно болезненно, и собрались мозаикой во вполне очевидный ответ — исчезнуть из деревни на пару дней. Машке достанется чуть больше, но батя у нее отходчивый. А если ещё пару дней по лесу погулять, там, глядишь, Машка ещё с кем погорит.

Ден собрался, умылся и напился из умывальника, вода была ещё по ночному холодной, на траве серебрилась роса, вот-вот должно было показаться солнце. А с ним и Петр Николаевич, Машин папа…

* * *

Уже вовсю разошелся летний день. Гнус безжалостно жрал и жалил, и жужжал свирепым гулом. Укусы подзуживали, и Ден боролся с желанием от души их почесать. Лес возле деревни не слишком густой, свет свободно доходил до тропинок. Вдруг справа что-то зашевелилось и из кустов малины вышел Дед.

— Здорово, Дениска.

— Здравствуй, Дед.

— Ты в лес-то далёко собрался? Сколь добра с собой.

— Да-а-а… — затянул было Ден, думая говорить ли дальше. — С Машкой попутался, папаня её увидит — душу вытрясет, я лучше в лесу погуляю.

Дед рассмеялся как престарелая ворона:

— Так это из-за тебя Петруха пол деревни наматерно перебудил? — Дед ещё раз рассмеялся. — Сам-то что думал? Под хмельком и хрен торчком?

— Ну тебя, Дед. И так тошно.

— Да ты не серчай, у тебя сигареты есть? Больно уж мне твои вчера понравились.

— Держи.

Ден дал старому штук пять и пошёл было дальше. Дед закурил, а потом окликнул парня:

— Ты это, у меня можешь пожить. Вон за тем холмом, на той стороне, за Черной речкой землянка моя. А то по лесу-то совсем замотаешься.

Денис молчал, Дед всегда со странностями был.

— Дениска, ну не сердись на старика. Хочешь похмелю, у меня там за печкой-то осталось?

От Деда повеяло отчаянием и одиночеством. Сколько помнил Ден, он всегда жил один и деревенские его сторонились и ребятам с ним играть запрещали. Да разве ж дитенку запретишь? Дед — он тихий, сказки рассказывал, страшилки. Ну, выпивал бывало крепко, тогда всё в землянке своей сидел, а дня через три появлялся в деревне с жутким, всепоглощающим перегаром, покупал в магазине лимонад, выпивал бутылочку на крылечке и снова принимался рассказывать свои сказки ребятне. Дети те уже давно выросли, а других почти и нет — молодежь-то всё по городам норовит осесть.

* * *

Ден остался у Деда. Второго лежака не было, зато была широкая скамья, на которой и поселился парень. В тот день Дед больше не появлялся, только проводил до дому и пошёл в лес.

Ден похмелялся в одиночестве. К обеду отступила головная боль, потом он жарил сосиски, а потом до темна смотрел на огонь. К ночи стало совсем зябко, и парень вернулся в землянку, освещаемую керосиновой лампой. Лампа немного коптила, но терпеть было можно. У Деда под лавкой оказалась небольшая библиотека, про всякий метафизический бред, собрание мифов разных стран, и целая куча учебников по физике и математике, в основном по школьной программе, но сил на чтение уж не было, и Ден завалился на боковую.

Дед вернулся только глубоко за полночь, снял заплечный мешок, достал из него несколько бутылок водки, а затем вывалил из него на стол ягоды и принялся их перебирать. Лег спать уж под утро, ягод много в этом году. Спал неспокойно очень, бормотал чего-то, проснулся вслед за Деном. Старики вообще мало спят, смерти что ль во сне боятся? Или чтоб пожить побольше успеть? Вроде почти одно, а ведь не едино.

Утром Ден сходил до деревни, поспрашивал у парней про Машку, оказалось папаня её лютует ещё, Дениса ищет, а саму её в сарайке запер.

Говорили, ещё мальчишку какого-то в лесу нашли, тощего, голодного, но не дикого, слова понимает. Дену и посмотреть, конечно, интересно было, да гнева отеческого отхватить по полной программе никакого желания не было. Когда он вернулся в землянку, Дед уже добрался до половины первой бутылки водки. Похоже, у него опять начинался запой.

Дед спросил о новостях и, услышав про пацана, молча докончил бутылку, достал какую-то книжку и начал читать — сначала про себя, а потом вслух, про пределы, бесконечно малые и бесконечно большие числа, про сходящиеся и расходящиеся ряды. Он читал их как заклинания, заплетаясь языком о непростые слова и собственные редкие зубы. Дед впадал в какой-то транс, читая все эти леммы, определения, аксиомы, как мантры, не вкладывая в них смысл, а слушая звук, поэтому парень ушёл гулять в лес. Когда вернулся — опять жёг костер перед землянкой, куда уже не доходил трухлявый голос старика, и лег спать, лишь когда голос этот стих.

Дед проснулся раньше своего «квартиранта», немного опохмелился, чего-то буркнул и пошёл куда-то ни свет ни заря. Правда вернулся до того, как проснулся Ден, повозился на «кухне», пожарил яичницу и разбудил парня:

— Ты на меня не сердись, не сердись. Страшно мне, как с войны не было.

— Да, ладно… Чего боишься-то?

— Найдёныша я боюсь, Дениска. В ту деревню тоже такой из лесу попал, никого ведь не осталось… никого. Только числа.

— Дед, какие числа? Ты что плетёшь?

— Числа-числа, числами стали, а я притворился циферкой, меня так и оставили.

— Ты б меньше пил, а? Уже и в страшилки свои веришь.

— Верю, и ты поверь, и в деревню не ходи.

И долго ещё потом говорил о числах и связях в них, и как важно знать, где можно разорвать ряд, чтобы он тебя не включал.

Машкин отец не казался теперь таким уж страшным по сравнению с сумасшедшим стариком. Дену почудилось, что он уже становится числом, древним и иррациональным.

Почему пальцев на руках 10? Это 1 и 0, значит либо есть, либо нет…Бр-р-р, глупости какие. Погостили и будет, пора и честь знать. Он собрал рюкзак и двинулся в деревню.

* * *

До деревни оказалось 4546 шагов, до первой избы. Это дом Коленьки Погорелова у него 4 окна, 2 комнаты, сруб в 19 брёвен. Коленька сидел на крыльце, и считал своих кур, занятие доставляло ему массу удовольствия. Похоже, дурные Дедовы причитания не прошли Дену даром, теперь вот везде мерещатся чертовы цифры.

Продавщица Валя почему-то начала считать без помощи счёт, сдачу точно дала, вот уж чего за ней отродясь не водилось. Денис открыл пиво, сделал два больших глотка из бутылки, но подозрительность к числам не прошла. Дети вместе с найдёнышем увлеченно рисовали в песке у дороги. Треугольники. И уж так на душе тоскливо от этих треугольников сделалось, что домой не пошёл, а заглянул к Няне-Фене, старушке лет шестидесяти.

Она, как обычно, ему обрадовалась, велела особо по деревне не шастать, Машкин отец ещё не отошёл. Накормила пирогами с чаем. На каждом пироге было по 7 завитушек из теста. Няня-Феня ровно 33 раза перемешала сахар в чае, 3 ложки. Это уже было чересчур. Ден натаскал ей воды из колодца (4 ведра в кадку и половину в умывальник), и прикорнул в сенях.

Его разбудила уже под вечер странная мелодия. Пели дети, голосом выводили мелодию.

Ден сразу же принялся считать такты, поймал себя на этом и выругался. Пели где-то не очень далеко, и он вышел посмотреть, что же там такое. В конце деревни у сельсовета стояли дети и пели, на них смотрели взрослые. Вышли все — и стар и мал, и Няня-Феня, и Коленька, и Катя даже с грудной Викой на руках.

Хором руководил найденыш. Дети стояли, образуя равнобедренный треугольник плечом к плечу. Взрослые обступили их, и вскоре получился двойной треугольник, в центре которого стоял полуголый мальчишка. Очень быстро стемнело. В голове Дена понеслись тысячи цифр и чисел, они завораживали и обещали всё, но он уже немного безумен и может не откликаться на их зов…

Вместо сельсовета появилась река, словно всегда она здесь текла. Из этой воды на землю вышли они, состоящие из чисел, непостижимые и бесчувственные. Они звали с собой — безупречные, идеальные, иррациональные и непостижимые, они доказали человека. 2 глаза, 10 пальцев. 1 и 0, есть или нет. Они — на самом деле — ноль, и река ноль. Люди с пением пошли в реку, Найдёныш стал высоким и круглым, совсем утратив человеческие черты. Сопротивляться пению совсем уже не было сил.

Вырваться из ряда, сходящегося к нулю. И Ден запел, закричал, заорал:

— Дважды два — четыре! Дважды два — четыре! А не шесть, а не пять — это надо знать!

Но тоже делал шаги, против воли делал, к этой реке, прорвавшей реальность своим представлением. Представлением о ней у людей из двойного равнобедренного треугольника…

Денис ступил в реку, но стукнулся головой о дверь сельсовета и упал.

* * *

Раскалывалась голова, кругом — ни души, мычали только не доеные коровы, да петухи драли глотки. «Дважды — два, дважды — два» продолжало крутиться в голове.

Денис осторожно поднялся со ступеней сельсовета. Тошнота подступала к горлу. Он больше никого не увидит из своих — ни маму, ни Няню-Феню, ни даже Коленьку Погорелова. И тут он вздрогнул от человеческого голоса:

— Живой? — это был голос Деда. — А ведь не дурак, не дурак! Хоть и не послушал старика…

* * *

Денис не единственный остался. Машку ещё нашли. Её отец так и не выпустил из сарая. Она себе все руки и коленки изодрала, пытаясь вылезти на зов найдёныша — спас крепкий засов. Её, обессиленную, к вечеру Дед нашёл, когда обходил дворы. Скот передали в соседнюю деревню. Дед остался жить в землянке, Ден уехал в город и забрал с собой Машку на первое время, чтоб отошла.
Автор: Перепелица Олеся

23 АПРЕЛЯ 1986 ГОДА

Кот Васька довольно мурчал, свернувшись клубочком на подоконнике и подставив пушистую морду теплым лучам вечернего солнца. На кухне закипала вода в большой белой кастрюле в горошек, а свежевылепленные пельмени аккуратными рядами лежали на деревянной дощечке.

Уже немолодая женщина в зеленом домашнем халате тщательно оттирала пыль и залипшие следы с поверхности черного, старого и местами побитого радио. Чихнув от клубящейся пыли, она кинула взгляд на часы и засуетилась. Быстро смахнув остатки грязи, домохозяйка прокрутила колесико и поправила антенну.

С хрипом радио поймало сигнал и начало трансляцию то ли «Литературной публицистики», то ли «Литературных чтений». Впрочем, женщину это не волновало, она уже вернулась на кухню и ловко закидывала пельмени в кипящую воду, лишь краем уха слушая передачу.

— ...Но вот, наконец, показалась кухарка с блинами. Семен Петрович, рискуя ожечь пальцы, схватил два верхних, самых горячих блина и аппетитно шлепнул их на свою тарелку. Блины были поджаристые, пористые, пухлые, как плечо купеческой дочки...

Из коридора донесся звон ключей и скрип открывшейся двери, а уже через минуту из гостиной прозвучал усталый мужской голос.

— Все, Лена у твоей мамы. Та счастлива посидеть с внучкой, но только до следующих выходных. Ты что, блины жаришь? Вкусно пахнут!

— Какие блины? Пельмени,— отмахнулась женщина.— Подожди пару минут и будут готовы.

— А что это за чудо техники?

— Ты про радио? Не поверишь, Людка, сплетница из соседнего дома, подарила. Просто так отдала — сказала, что не надо им такое старье. Между прочим, отлично выглядит и работает.

— И вкусные передачи транслирует. Запах блинов аж чувствуется.

* * *

20 АПРЕЛЯ 2014 ГОДА

В чулане скопилась целая груда хлама, так и норовящая упасть вниз и завалить насмерть любого искателя древностей. Чихая от пыли, брюнетка в спортивном костюме осторожно пыталась поднять холщовый мешок, забитый непонятно чем.

— И где эти туфли? — вслух пробормотала она и вдруг натолкнулась рукой на что-то угловатое. — Черт. Сколько же мусора. Это радио, что ли?

Придерживая плечом шаткую конструкцию из вещей и обломков мебели, девушка с трудом вытащила старый, даже древний на вид, радиоприемник. С любопытством брюнетка подула на него, вызвав маленькую пылевую бурю.

— Ну, что нашла? — со смехом выдохнул жующий бутерброд парень. — Это что?

— Радио. Не видишь, что ли? Слушай, да оно, наверное, еще моей бабушке принадлежало!

— Какой бабушке? Из Саратова? Что здесь делают ее вещи? — не понял жених, на секунду отрываясь от еды.

— Да нет, другой бабушки. Здесь куча ее вещей, — осторожно устанавливая технику на трюмо, пояснила девушка.— Интересно, будет работать?

— Ты не говорила, что у тебя другая бабушка есть.

— Ага, моя мама из пробирки родилась. Была бабушка, но я ее не застала. Да и маме было лет шесть, когда та скончалась. Вообще странная какая-то история — у нас в семье не особо вспоминают,— брюнетка с любопытством выпрямила антенну. — Включи, а?

Радио захрипело, из динамиков сквозь шипение стали прорываться голоса.

— ... С добрым утром и хорошим днем! По этому многоголосому хору вы, дорогие радиослушатели, можете судить о том, как много гостей собралось в нашей студии...

— Это что? «С добрым утром»? Это радио еще и советские передачи транслирует? — хмыкнула девушка. — А ну, поймай что-то еще.

— ...Петро Перу означает начало новой эры в истории их родины. Это первая государственная компания, ныне принадлежащая перуанцам, — из динамиков полилась мелодичная игра скрипки, а женский голос с расстановкой продолжил. — Сто пятьдесят лет тому назад после долгой и кровопролитный борьбы, длившейся больше двух сотен лет, мужественные и свободолюбивые перуанцы изгнали испанских конкистадоров...

— Слышу привет из СССР, — хмыкнул парень. — Похоже, снова на «Ретро-Fm» попали.

— Ты чувствуешь?— внезапно спросила девушка, сморщив нос. — Чем это запахло? Как гнилью, или дохлятиной. Фу.

— Только не говори, что снова трубу прорвало. Черт! Действительно. Или забродило, или завонялось. У нас мясо не пропало?

— Иди трубы смотри, горе-инженер! И окно открой. Душно что-то.

* * *

29 АПРЕЛЯ 1986 ГОДА

В комнате витал запах медикаментов, а из туалета доносились хрипы, вперемешку с кашлем. Женщина стояла на коленях перед унитазом и ее нещадно выворачивало. Привычно бледная кожа приобрела яркий красноватый оттенок, а руки, слабо цепляющиеся за белый бортик, подрагивали от накатывающих судорог.

Женщина с трудом пыталась встать, но ноги не слушались, а очередной спазм скручивал желудок. В голове, охваченной странной апатией, все-таки проносилась мысль, что нужно дойти до телефона. Нужно позвать на помощь.

Домохозяйку снова вывернуло, а ее голова закружилась, как от безумной карусели. Она не могла даже встать и крикнуть.

В гостиной, на полу рядом с потухшим, но еще теплым радио лежал Васька. Солнечные лучи играли на пушистой мордочке, но кот не шевелился.

Он не дышал.

* * *

28 АПРЕЛЯ 2014 ГОДА

В квартире, в кои-то веки, было тихо и ничего не мешало девушке сосредоточиться на написании отчета. Ничего кроме жуткой усталости от недосыпа и полнейшего нежелания что-либо делать.

Подавив зевок, девушка кинула взгляд на старое радио, стоящее на полу. Подарок из прошлого отличался странностями и явно приносил несчастья. Мало того, что единственные радиостанции, которые он ловил, относились к «Ретро-Fm», так еще и в квартире с появлением раритета начался полнейший дурдом.

То ли из труб стало вонять гнилью, то ли из-под пола. Вода приобрела соленый привкус. А после того, как девушка попала на программу об отчете о развитии сельского хозяйства, вонь в квартире стала невыносимой. Как ни принюхивались, а понять, откуда воняет навозом, молодожены не могли.

— Починил бы трубы по-человечески, — в ход своим мыслям, пробормотала девушка и, повинуясь внезапному порыву, подошла к радио.

Оно включилось легко, и брюнетке даже не пришлось ловить радиостанции. Сквозь хрипы прорывался звонкий женский голос.

— Внимание! Внимание! Уважаемые товарищи! Городской совет народных депутатов сообщает, что в связи с аварией на Чернобыльской атомной электростанции, в городе Припять складывается неблагоприятная радиационная обстановка...

Дослушать девушка не смогла, так как ощутила резкий, тошнотворный спазм, скрутивший желудок. Она рванула к туалету и, рухнув на колени, мгновенно вырвала.

Голова закружилась. Сглотнув вязкую и горькую слюну, брюнетка дрожащими пальцами схватилась за бортик унитаза.
Мои бабушка с дедушкой живут в Ярославле в деревне. Этой деревне около трех веков, людей там практически нет, большая часть домов уже развалилась. Чтобы добраться туда, нужно идти пешком десять километров. Очень высокая трава, много глубоких кочек, а если дождь или осень, то болото по пояс — проехать не удастся ни на чем. В общем, глушь. Там даже электричество не проведено; кошмар для таких как я — городских. Но, тем не менее, мне нравится в Троицком. Иногда хочется именно такого одиночества, как будто отрезаешь себя от всего мира — хорошо расслабляет.

Так вот, помню, как, когда я еще была маленькой, летом по дороге в деревню мы с мамой шли через бескрайние просторы полей и все время проходили мимо одного-единственного куста — это был у нас такой ориентир, чтобы не сбиться с пути. Он хорошо выделялся на фоне ровной травы. Вокруг него метров на двадцать растет невероятной высоты крапива — и, что самое интересное, только рядом с этим кустом. У меня есть двоюродный брат, который старше меня на 7 лет, и как-то невзначай я услышала от бабушки, что Димка (мой брат) в 12 лет видел «эльфа» в поле. Я, конечно, не поверила (бабушка с дедом верят, что их деревня — сакральное место, можно увидеть, кого захочешь). Но мне стало интересно. Я пошла к брату, он, конечно, из своей вредности ничего внятного не рассказал, только буркнул, чтоб отвязалась: «Ну, видел и видел…». Но я не отставала, и он, наконец, сдался: «Ох… Ну, шел с магазина домой, начался дождь, молнии, гроза. Я испугался, спрятался у куста, весь обжёгся, промок, ну а потом смотрю — рядом эльф маленький, зеленый такой». Он показал размер — где-то 10 сантиметров. Больше я ничего не смогла выпросить. В конце концов я его так достала, что он мне сказал в шутку — если я так хочу увидеть их, то пусть иду к тому кусту — мол, этих эльфов там много. Я была готова пойти туда, но меня испугала вся эта колющаяся поросль — крапива.

Прошёл год. Я приехала в Троицкое одна, и мне было очень скучно. В одну ночь нам с бабушкой не спалось, мы пили чай допоздна. Дома было душно, и мы вышли на улицу. Там было прохладно, хорошо, но очень тихо, даже кузнечиков не было слышно, и воздух был какой-то густой… И тут с неба упала звезда, и не просто упала, а летела, меняя направление полёта — так ни один болид не умеет. Потом появились еще несколько «падающих звёзд», и одна из них упала туда, где находился тот самый куст. Бабушка спросила, какое сегодня число, я ответила (не помню, какое именно, но это было ближе к осени). Как она узнала дату, так сразу загнала меня домой, потушила свечи и уложила меня спать. Оказалось, что в эту ночь нечисть летает и говорить о ней строго запрещено, чтобы ее не привлечь. Тогда-то я и вспомнила, что хотела год назад пробраться к тому кусту.

На следующий день я надела закрытую одежду, взяла палку, чтобы раздвигать крапиву, и отправилась в путь. Крапива меня всю исколола, несмотря на то, что я была плотно одета. Было сложно пробраться между ее стеблями, моя палка совсем не помогала, так что я раздвигала все руками. И тут я остолбенела: передо мной был не куст, а огромные деревья! Что еще странней, эти деревья стояли ровно по кругу. В самом центре стоял высокий репейник, а его окружал белый иван-чай, потом я различила, что в этом иван-чае есть ручеек. Все выглядело так, будто кто-то специально всё это высадил. Присмотревшись, я увидела, что за деревьями тоже по кругу вырыт ров, за которым сразу растет крапива. Но что еще было странно, так это то, что вся трава была вытоптана — это место должны были посетить, по крайней мере, человек десять, чтобы трава так слегла. Я стала определять по натоптанным травяным дорожкам, с какой стороны сюда приходили люди, и тут у меня внезапно так сильно закружилась голова, что совершенно потеряла чувство направления. Спотыкаясь, я взглянула на наручные часы — было 15:30, хотя я пришла сюда примерно в 13:00, а с тех пор прошло не более десяти минут! Я не на шутку испугалась и тут же со всех ног бросилась обратно. Пока пыталась протолкнуться сквозь обжигающую крапиву, было такое неприятное ощущение, что за мной кто-то следит. Я нутром чувствовала, что этот кто-то хочет, чтобы я убралась. Выйдя из зарослей, я оглянулась и увидела над крапивой обычный куст — никаких высоких деревьев там не было и быть не могло...

С тех прошло много лет, но я до сих пор не знаю, что это было за странное место.
— Баранов! Сколько можно! Сам не хочешь учиться, так хоть другим не мешай, — раздался пронзительный голос учителя математики.

Татьяна Петровна смотрела на Сережу поверх очков.

— Ну-ка, покажи тетрадь. Что ты успел сделать на уроке? Я так и думала — чистый лист, — торжествующе сказала она. — Знаешь, мое терпение лопнуло! Прошу покинуть класс! Жду твоих родителей у себя в кабинете вечером.

Сережа понуро собрал вещи и побрел на выход.

Шестиклассник Баранов в математике не «шарил». Да и вообще, честно говоря, учился не очень старательно. Из школьных предметов больше всего любил физкультуру — имел по ней твердую пятерку. Вот и сейчас мальчик решил скоротать урок в любимом зале. Но физрук оказался непреклонен и отказался впускать его.

Расстроенный, Сережа гулял по школьным коридорам и сам не заметил, как очутился на цокольном этаже. Побродив по обычно закрытым от учеников техническим помещениям, мальчик заметил лестницу, ведущую вниз.

Спускаясь по лестнице, Сережа обратил внимание, что она гораздо длиннее той, по которой он привык бегать по школе — он уже миновал несколько пролетов, а никаких выходов куда-либо не наблюдалось. Мальчик уже хотел вернуться наверх, но после очередного пролета лестница закончилась — он увидел зеленую железную дверь.

Как ни странно, дверь была не заперта. За ней оказался узкий коридор, по обеим сторонам которого находилось множество закрытых помещений. Освещение было тусклым, странного зеленоватого цвета.

Мальчик, как завороженный, потянул на себя ручку одной из дверей…

— Так, почему опаздываем? Урок уже двадцать минут идет! — раздался голос из-за двери. — Заходи быстрей, раз пришел.

Сергей замер на пороге. Место, куда он попал, было обычным школьным классом — в три ряда стояли парты, перед ними — доска и стол учителя. Обычный класс. В подвале. С зеленым освещением. Но все эти странности меркли на фоне тех, кто сидел в классе.

За партами и учительским столом сидели персонажи ночных кошмаров Сергея: большеголовые, зубастые, с узкими щелочками глаз и редкими волосами, с невообразимым количество самых разнообразных конечностей и неизвестных мальчику органов.

— Ну что, так и будем стоять в дверях? — рассердился учитель.

Из-под его стола молниеносно метнулось что-то вроде длинного щупальца, схватило Сережу за шею, потащило в класс и бросило на свободное место.

— Так, продолжаем урок, — вернулось чудище к объяснению материала.

Сереже было не до математики — он все еще не мог отдышаться после произошедшего. Кроме того, ему было страшно.

— Баранов! Ты меня слушаешь? А ну, повтори, о чем шла речь?

— Я…

— Ясно. Не слушаешь. Уши тебе не нужны, получается.

С этими словами учитель молниеносно протянул щупальце к Сергею, схватил того за ухо и резко дернул.

Мальчик ощупывал то место, где раньше красовалась его ушная раковина, но пальцы чувствовали только влажную, пульсирующую рваную плоть.

— Алексанян! Может, ты ответишь?

Один из монстров поднялся и стал бодро рассказывать материал.

— Садись, молодец.

Существо уселось, и учитель бросил в его сторону оторванное ухо. Уродец его поймал, запихнул в рот и смачно захрустел.

Сережа, уронив голову на парту, плакал от боли. А его сосед пытался слизывать кровь, текущую по щеке мальчика на парту из раны.

Урок продолжался — учитель продолжал объяснять материал, показывая что-то на доске указкой, ученики внимали и записывали.

— Почему ты не смотришь на доску, Баранов? Глаза тебе тоже не нужны?

Мальчик взвыл от страха и схватился ладонями за лицо. В это время учитель добрался до места Сережи и поднимал его тетрадь, показывая всему классу, что в ней ничего не написано.

— Руки тут тоже лишние, — произнес учитель и занес над мальчиком остро блеснувший в зеленом свете ламп нож.
Первоисточник: semiletov.org

Автор: Петр Семилетов

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику и жаргонизмы. Вы предупреждены.

------

До начала пар Иван Пронин пригласил нас к себе на день рождения — 28 февраля. Это было довольно странно, потому что Пронина в нашей группе мало кто знал. Этот чувак приходил, отсиживал пары, уходил, и никто о нем больше ничего не ведал. С самого начала он держался от всех особняком. Остальные перезнакомились в первый же день занятий, а о Пронине до сих пор, хотя прошел уже триместр, мы знали лишь его имя и фамилию.

На вид ему было лет... А черт его знает. Наверное, разменял третий десяток. Во всяком случае, он где-то работал — как и восемьдесят процентов из нас, заочников. Университет, где я учился, был распределен по всему городу, арендуя ряд помещений в центре и в школе на отшибе. Там и проходило большинство занятий. Если для школьников низкие парты еще подходят, то взрослым людям моего роста напоминают участие в телеигре «В гостях у Инквизиции». Я не могу сказать, что очень высок, однако сидеть за партой с упирающимися в нее коленями неудобно. Хорошо, что такие дурацкие парты были не во всех классах.

Итак, Пронин пригласил нас к себе. Говоря «нас», я подразумеваю эдакую группу сидящих на средних партах людей: Машку — мою подругу, патлатого и одетого в черное здоровяка Игоря, который изображал собой неформала, Алену, работающую в магазине, и меня. Приглашение свое Пронин оформил довольно странным образом.

Мы рассаживались по местам, я болтал с Машей и шмыгал носом, потому что простудился накануне, просидев целую пару на подоконнике (не хватило места). Я выдал какую-то шутку и несколько секунд ждал реакции, а когда ее не последовало, то заметил, что «по идее это был юмор такой». В это время раздался невероятно громкий отхаркивающий кашель.

— Экха-кхаа!

Все повернулись.

Пронин стоял в проходе между партами, одетый в светлый свитер и штаны времен холодной войны. Прибавьте к этому баранью прическу и получите представление о внешнем виде Пронина.

— Будь здоров! — сказал я, — Надеюсь, не запущенная чахотка?

— Я вас всех приглашаю на свой день рождения, — сообщил Пронин, взглядом обводя тех, кто входил в число всех. Впрочем, никого кроме нас в классе не было.

— А когда? — спросила Маша.

— Сегодня после занятий. Придете?

— Ну, придем, — ответила Маша и спросила меня:

— А ты придешь?

— Я с тобой, коварная Матильда. Ты знаешь, отпускать тебя одну, с этим незнакомым мужчиной, Прониным...

— Ладно, хватит прикалываться. Так ты идешь?

— Говорю же — иду.

— Я тоже, — сказал Игорь, — Только у меня нет подарка.

— А не нужно, — возразил Пронин, — Вы как есть приходите, мне подарки не нужны.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: Стивен Кинг

Мы с Ричардом сидели у меня на веранде, выходящей к песчаным дюнам на берегу залива. Дымок от его сигары лениво струился в воздухе, отгоняя москитов на почтительное расстояние. Вода была спокойного зеленовато-голубого цвета, небо — по-настоящему темно-синее. Приятное сочетание.

— Значит, ты — дверь, — задумчиво повторил Ричард. — Ты уверен, что убил парнишку, тебе все это не приснилось?

— Нет, не приснилось. И не я убил его. Я же сказал. Это сделали они. Я — дверь.

— Ты закопал его? — со вздохом спросил Ричард.

— Да.

— Запомнил где?

— Да. — Я полез в нагрудный карман и достал сигарету. Руки, перевязанные бинтами; с трудом повиновались. Они противно зудели. — Если хочешь посмотреть, придется пригнать багги. Это по песку не покатишь. — Я похлопал по своей каталке.

Свой багги с широкими, как подушки, шинами Ричард сделал из «фольксвагена» модели 1959 года. На нем он собирал прибитые к берегу деревья.

Попыхивая сигарой, он смотрел на залив.

— Не сейчас. Расскажи-ка мне еще раз.

Я вздохнул и попытался зажечь сигарету. Он забрал у меня спички и зажег сам. Я дважды глубоко затянулся. Пальцы нестерпимо зудели.

— Ладно, — сказал я. — Вчера вечером часов в семь я сидел здесь, смотрел на залив и курил, вот как сейчас, и...

— Начни с самого начала, — попросил он.

— С начала?

— Расскажи мне о полете.

Я покачал головой.

— Ричард мы уже об этом сотни раз говорили. Ничего нового...

— Постарайся вспомнить, — сказал он. — Может быть, вспомнишь сейчас.

— Ты думаешь?

— Вполне возможно. А как закончишь, поедем искать могилу.

— Могилу, — повторил я. В этом слове был какой-то коварный, страшный смысл, непонятный и мрачный; загадочнее даже, чем тьма того грозного океана, по которому мы с Кори плыли тогда, пять лет назад. Тьма, тьма, тьма.

Под бинтами мои новые глаза слепо таращились в окутывавшую их темноту...

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: Ника Ракитина

Неделю назад пятнадцатилетняя Лялька считала себя самым счастливым человеком на Земле. Сегодня она умерла и теперь сидела за стеллажами, отирая спиной штукатурку. Вопреки последнему явственному воспоминанию, по которому ее облачали в застиранную ночную рубашку инфекционной больницы, была на Ляльке незнакомая интенсивно багряная блестящая кофточка, делающая крупнее грудь (что, опять же, неделю назад заставило бы Ляльку пищать от счастья). Кофточка была измазана по спине мелом. Вот странно, разве можно выпачкать привидение?.. Столь же незнакомые черные брючки, собранные кулиской на щиколотках, открывали Лялькины замерзшие босые ноги с облезлым лаком на ногтях — зеленым в золотые пятнышки. Вороные спиральки кудрей, рыжеющие на кончиках, сосульками свисали на слегка зеленое девчачье личико, веснушки на длинном носу увяли. Примерно такой должны были увидеть Ляльку сердечная подруга Светка Хмара и еще две одноклассницы через окно бокса из осеннего парка, только распростертую на кровати, а не скорченную у стены. Ляльке было очень страшно.

Собственно, ужас вызывало не то, что Лялька вроде как умерла, а сама библиотека. Во-первых, непонятно было, как Лялька в ней очутилась. А во-вторых — что же дальше-то делать. Лялька пробовала обращаться к милой девушке-библиотекарше, сидящей за слегка обшарпанным столиком выдачи перед низкой дверью в хранилище. Пробовала привлечь внимание читателей. Но все они смотрели на Ляльку, словно на пустое место, огибали с сосредоточенным и немного сонным выражением на лицах и шли по своим делам. Лялька от отчаянья даже стала хватать их за руки. Рука проходила насквозь, как в страшном сне. Словно девушка очутилась в параллельном пространстве или на секунду разминулась с ними во времени.

Совсем забыв о страданиях последней недели, девушка бегала по просторному холлу перед выдачей — в нем можно было проводить балы, — и в потолке из стеклянных плит отражалась потерянная Лялькина фигурка и перепуганное лицо. Лялька забегала в бесконечно высокие двери читального зала, где терялись в сумраке однотипные столики с настольными лампами: матовые стеклянные беретики на толстых мраморных ножках. В зале были вытянутые полукруглые окна от пола до потолка с частым переплетом. Лялька выглянула: за окнами не было ничего, кроме тумана, в котором колыхались мокрые сучья голых деревьев. Она отпрянула, ощутив головокружение. И до изнеможения носилась по ярусам и закоулкам, соединенным чугунными лестницами с деревянными лакированными ступеньками. Лестницы, будто корабельные трапы, сотрясались под ногами.

Еще раз или два девушка пробовала заглядывать в прямоугольные и полукруглые окна, прорезанные кое-где в стенах, но за окнами был все тот же туман. Испытав прилив отчаянья, Лялька упала на паркетный пол за стеллажами и сжалась там, отирая стену. За три стеллажа от нее на помосте было место библиотекаря: обшарпанный ореховый столик с грудой книжек, норовящих с него сползти, со старинным листком учета читателей, исчерченным перечеркнутыми квадратиками с узелками в пересечениях. Позади столика висел на крючке пыльный синий халат и стоял, накренясь, каталожный шкаф с ящиками, так сильно наполненными, что не всякий из них удалось впихнуть до упора. На шкафу лежало надкусанное яблоко. Лялька сглотнула. Она вспомнила, как Андрюшка стоял у окна в школьной рекреации и цедил слово за словом, что он не желает с Лялькой иметь дела. Что он не может уважать девушку, которая добровольно вешается на шею ему и половине его друзей. Обвинения были такими несправедливыми, что рот Ляльки наполнился кислой слюной — как раз как от этого яблока. Она разревелась и половину геометрии просидела в туалете. Там ее нашла лучшая подруга Светка Хмара и долго старательно утешала, повторяя сакраментальную фразу: «Все мужики — козлы». Лялька старательно кивала, соглашаясь, а дома проглотила все таблетки снотворного, которые нашлись в аптечке. Тут же испугалась и позвонила Хмаре, сказав, что отравилась грибами. Ляльку отвезли в инфекционную. А потом библиотека. Девушка заскулила. Подтянула к груди коленки, удивляясь, как отчетливо тахкает в них сердце. Это тоже было непонятно. Привидение — и вдруг сердце… и испуганно застыла, потому что услышала шаги.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: Анна Старобинец

Я заглядываю в комнату. Моя пятилетняя дочь играет на полу, бормоча себе что-то под нос. Она сидит на цветастом турецком ковре и, почесывая об него свои голые пятки, заплетает косичку большой старой кукле. Я улыбаюсь, тихо прикрываю за собой дверь, но тут же соображаю, что забыл попросить ее надеть носки: открываю дверь снова и ловлю на себе ее напряженный, испуганный взгляд.

— Никогда нельзя так делать, папа, никогда нельзя!

— Как делать? — удивляюсь я.

— Никогда нельзя два раза подряд открывать дверь.

— Почему?

— Ты не поймешь.

— Но ты все же попробуй объяснить.

— Ты не поверишь.

— А если поверю?

— Потому что, ну потому что, когда ты так делаешь, — возбужденно тараторит она, — когда ты делаешь так, получается щель — не настоящая, вернее, настоящая, но невидимая щель, между мирами, и через эту щель может быстро проскочить Бог, — она страшно округляет глаза, — и утащить тебя туда.

— А если открыть дверь три раза? — интересуюсь я.

— Три раза — это ничего. А вот четыре — даже хуже чем два.

— А пять? — Мне становится все любопытнее.

— Пять можно.

— Шесть?

— Нельзя.

— То есть четные числа? — зачем-то спрашиваю я, и она, естественно, молчит: она не понимает, что такое «четные числа». — И откуда же ты это знаешь? — спрашиваю я.

Видимо, в моем тоне, незаметная для меня, проскальзывает ирония. Во всяком случае, она сразу чувствует, что что-то не так, и обиженно надувает губы:

— Я же говорила, что ты не поверишь…

— Откуда ты знаешь? — повторяю я как можно более серьезно и проникновенно.

Но она больше не доверяет мне; кроме того, наш разговор, кажется, ей наскучил. Она уже снова возится с белой синтетической косой и нехотя отвечает, даже не глядя в мою сторону:

— Я знаю. Просто знаю.

Еду на работу. Час пик.

«Осторожно. Двери закрываются. Следующая станция — «Белорусская».

В вагон продолжает медленно вливаться толпа решительных пустоглазых людей. Мне выходить на следующей, но я даже не пытаюсь сопротивляться, спокойно даю им оттеснить себя в глубь вагона.

Ко мне прижимается невысокий, изящный молодой человек. У него очень волосатые руки — кисти рук. Все пальцы покрыты курчавыми черными волосками, и даже на ладонях, кажется, видна темная поросль. Лицо чисто выбрито, но синеву, предвещающую скорую щетину, не скроешь; эта плодородная синева поднимается до самых глаз. Странно, думаю я, столько растительности на таком юном лице — куда естественнее выглядело бы ее полное отсутствие, гладкая нежно-розовая кожа…

Двери поезда захлопываются и опять открываются. «Отойдите от края платформы!» — раздается из громкоговорителя. Двери сталкиваются и разъезжаются снова. «Посадка окончена», — раздраженно говорит машинист. И еще раз — хлоп-хлоп… «А ну отпусти двери!» — ревет машинист, и невидимый хулиган наконец отступает. Поезд рывком трогается и ныряет в гремящую темноту.

Молодой человек готовится к выходу: своей волосатой рукой лезет в карман куртки, извлекает оттуда гигиеническую губную помаду — на улице мороз — и аккуратно возит ею по пухлым капризным губам.

Мрачный красномордый мужик, как и я — только сбоку — притиснутый к юноше, что-то злобно бормочет. Звуки растворяются в грохоте поезда, но по губам легко читается: педик.

Я пробираюсь к дверям. Молодой человек мне подмигивает. Красномордый, кажется, хочет сплюнуть на пол — но сдерживается.

Устало карабкаюсь по лестнице вверх и выхожу из метро.

Это не «Белорусская». Хотя и очень похоже. Тверская улица, мост… Но под мостом, с шумом унося за горизонт обломки заснеженных льдин, течет широкая, полноводная река. А по мосту неторопливо прогуливаются люди, придерживая руками головные уборы — у воды очень ветрено.

Привокзальная площадь — та, где в любое время дня и ночи автомобильные пробки, — покрыта льдом и практически пуста. Лишь два одиноких конькобежца изящно скользят по ней, выписывая идеальные восьмерки.

Совершенно автоматически я поднимаюсь на мост, в полусне перехожу через реку, сворачиваю в переулок направо, долго безвольно петляю по незнакомым улицам — пока наконец тихая паника не овладевает всем моим существом. Я решаю вернуться обратно к метро, но уже не могу понять, с какой оно стороны. Я ускоряю шаг, почти бегу.

Мне навстречу идет женщина. У нее милое, доброе лицо. Задыхаясь от быстрой ходьбы, задыхаясь от отчаяния, я спрашиваю ее, как пройти к ближайшей станции метро. Она останавливается, приветливо улыбается и издает пронзительный, протяжный крик чайки. Потом прикрывает рот рукой — очень смущенно, словно только что сыто рыгнула за обеденным столом:

— Извините… Вам надо идти прямо, потом налево, и там сразу увидите. — Она кивает мне на прощание.

Я говорю:

— Подождите! Скажите, пожалуйста, где я нахожусь?

Она смотрит на меня несколько удивленно и отвечает:

— Вы находитесь в… И-о-и! — снова кричит чайкой.

— Где? — переспрашиваю я.

— В… И-о-и! И-о-и!.. Извините, пожалуйста. Никак не могу выговорить.

Она уходит.

Я иду, как она сказала, и действительно возвращаюсь к метро. Спускаюсь вниз. Лестница слишком короткая — всего пять-шесть ступенек, и я уже под землей.

Я стою на платформе и смотрю, как сбывается мой самый страшный сон.

Мне с детства снился этот сон. Я стою на платформе, и ко мне приближается красный блестящий поезд. Его цвет не такой, как у «Красной стрелы», что отходит с Ленинградского вокзала в 23.55. Мой поезд — красный иначе. Он красный, как новенький американский гоночный автомобиль, сияющий на полуденном солнце. Он красный, как дорогой лак на ногтях у фотомодели. Он красный, как тонкое ажурное белье на теле шлюхи.

Он приближается, замедляет ход, а потом — нет, я не падаю под колеса, он не превращает меня в жуткое месиво, ничего такого не происходит. Он просто останавливается на перроне — но более сильного ужаса, но страшнее кошмара я не могу себе представить.

На этом месте я всегда просыпался, обливаясь холодным потом.

Теперь я стою на платформе. Ко мне приближается красный блестящий поезд. Он замедляет ход и останавливается на перроне. Я захожу внутрь, берусь рукой за поручень.

«Осторожно. Двери закрываются».

Двери закрываются, и поезд трогается.

Задыхаясь, я мечусь по просторному пустому вагону. Следующая станция. Какая следующая станция?
Первоисточник: barelybreathing.ru

Я уже не знаю, что делать. Дело в том, что я попал в какую-то пространственную ловушку и уже несколько дней не могу выбраться. Начну с самого начала.

В общем, я вернулся уставший с работы в 11 часов вечера, так как была вторая смена. Живу в новостройке, 16-этажный дом, один подъезд, два лифта и пожарная лестница. Так вот, вернулся я поздно, согрел поесть, сел, как обычно, за компьютер, поиграл в «Сталкер» и где-то в часа два пошёл спать. Ничего необычного не происходило, спал крепко и ничего странного не было. А вот с утра началась какая-то чертовщина. Собрался, вышел из дома, закрыл дверь, вызвал лифт — всё, как обычно. Захожу в лифт, нажимаю кнопку первого этажа, двери закрываются и... снова открываются. Так как это лифт российской сборки, то ничего удивительного. Нажимаю еще раз кнопку нужного мне этажа, двери закрываются — и через 3-5 секунд снова открываются. Я сматерился, пнул стенку лифта и вышел. Двери закрылись, и лифт поехал вниз, а я остался стоять на площадке, поминая добрым словом производителей лифтов и лифтёров.

Нажимаю кнопку вызова шайтан-машины (она общая для двух лифтов). Через несколько минут, наконец, прибывает грузовой лифт. Захожу, нажимаю кнопку первого этажа, и повторяется предыдущая история. Сразу же заорал на весь этаж, вышел и решил спуститься по лестнице. Дёргаю ручку двери, которая ведёт на лестничный пролёт — закрыто. Деревянная дверь ни на сантиметр не сдвигается. Вроде бы, ничего странного: «Это же Россия, — думаю я, — чему удивляться». Перестал дёргать ручку, стою, думаю, что за шутки, но тут несмешно стало. Ощущение такое плохое, которое бывает, когда один заблудишься посреди огромного леса. И тишина. Никаких звуков — а я стоял рядом со стеной, за которой была квартира типичных обывателей с орущим ребёнком, постоянными ссорами и криками. Они просто никогда не затыкаются, кто-нибудь, да визжит, а сейчас тишина. Еще вчера я бы этому обрадовался, воздал почести всем богам, но сегодня это настораживало. Забыл сказать, что на площадке 7 квартир, жилые из которых три: моя квартира, квартира тех вечно орущих кретинов, а третью снимает какой-то профессор, хороший мужик, но постоянно в разъездах по всяким форумам.

Естественно, позвонил сначала профессору — никто не отвечает. Позвонил крикунам — та же история. Снова вызвал лифт — опять двери открываются на моём этаже. Только не надо про кнопку вызова лифтёра — я её раз сто нажимал, и тишина. Опустил руки, пошёл домой, сел за компьютер и устроил себе выходной. Самое странное, что никто не позвонил, не спросил, почему я не вышел на работу.

А дальше произошло еще кое-что. Где-то через пару дней после этой «изоляции» я встретил своего соседа — того, что из семьи обывателей. Не думал, что так ему обрадуюсь. Поздоровались, я узнал, что тот идёт в магазин за пивом, пока жены с ребёнком дома нет. Думаю, вот он, мой шанс. Попросил подождать, быстренько оделся, приехал лифт, вместе с ним заходим, нажимаю кнопку первого этажа, двери закрываются, и лифт едет вниз. «Аллилуйя!» — чуть не крикнул я. Сосед смотрел на меня, как на сумасшедшего, а я радовался, как малое дитё. На втором этаже лифт остановился и поехал вверх, а сосед даже слова не сказал. Двери открываются на нашем этаже, сосед спокойно выходит и идёт к своей двери. Секунду я стоял как вкопанный, потом побежал за ним и схватил за плечо. И знаете, что он сказал? «О, привет, сосед, тебе чего?». Я завизжал почти как женщина — какой привет, мы же с тобой только что ехали в лифте, ты за пивом же пошёл, а тот смотрит на меня с интересом и говорит, что он только с работы вернулся — какое пиво? На душе сразу хреново стало. Пошёл домой и заперся, хотя зачем — я и так заперт...

Уже несколько дней я не видел соседа, или его жену, или их дитё. Никого не видел. И по ночам никто не скребётся и не стонет от боли, как подумают многие — это не дешёвый трэш. Что ночью, что днём никаких звуков. Вернее, их будто с каждым часом становится всё меньше, как если бы кто-то убавлял уровень звука. Вчера вечером я выходил покурить на площадку (мог бы и дома, но это моя старая привычка) и около двери, ведущей на лестничный пролёт, почувствовал сладковатый навязчивый запах, похожий на смесь тех советских духов, которые используют некоторые бабки, и запаха бытового газа. Чёрт знает что... Ладно, в дверь постучали, пойду открою — может, сосед объявился.