Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «НЕЧИСТАЯ СИЛА»

Автор: JustJack

— Как же так? — плакала Катя. — Ну почему другим все, а мне ничего? Я столько лет работала, пыталась всего добиться сама, строила карьеру... а теперь в 38 лет оказалась никому не нужна. Полтора года работу искала, но кому сейчас нужен секретарь или офис-менеджер почти сорока лет, хоть и со знанием английского? Кризис в стране, пыталась за переводы браться, но там платят копейки, да и заказов почти нет. Живем на мамину пенсию втроем. Блин, а я еще так радовалась, когда Артемку родила... Но теперь всё — жесть, мне не вытянуть, зато другие яхты покупают...

Она отхлебнула дешевого пива, такого же прогорклого, как и никчемная забегаловка, где мы сидели. Ее пьяное нытье стало порядком меня доставать, когда она, наконец, перешла к делу:

— Слушай, я понимаю, что это бред, но я слышала, что ты можешь помочь, уже многим помог вроде как... У тебя же свое агентство, студия, салон магии или как там эта херня называется... короче, вроде как можно заговор или приворот на деньги сделать. Мне сейчас вообще край, я хоть душу продам, хоть что... Можешь помочь?

— Не знаю, кто там и что тебе сказал, но я никому не помогаю — только оказываю услуги, причем за плату.

— То есть это реально? Я не верю, сразу говорю... хотя все равно... какая там плата? У меня денег нет, сразу говорю...

— Да успокойся, денег не надо, потом отдашь. У тебя их скоро много будет, — я ухмыльнулся.

— То есть я, ну как принято, должна буду душу отдать? Мы, типа, заключим договор, подпишем кровью, у меня все будет — а потом, лет этак через пятьдесят, ты придешь и мою душу в ад утащишь?

Она допила и заказала еще пива. Честно говоря, ее примитивизм меня развеселил, я даже чуть не засмеялся. Давно не помню такого чувства...

— Да нет, все намного проще. Никакого договора не будет. Вот скажи, ты что, правда думаешь, что Сатана лично прибежит за твоей душой и будет с тобой контракты заключать? — я уже открыто рассмеялся. — Ты для него не более чем червь, хотя, впрочем, как и я. И душенька твоя не стоит ни хрена, этого добра навалом.

— Не понимаю, так что от меня надо?

— Да просто надо идти по пути, и все, а я тебя направлю. Так ты согласна?

— Да, я на все согласна, мне как-то пофигу вообще всё стало...

— Ну так начнем. Значит, первая задача у нас деньги. Квартиру продашь, деньги в дело вложишь — я подскажу куда, прибыль быстро пойдет, у нас промашек не бывает.

— Да какую нахрен квартиру, у меня мать старая и ребенок маленький в ней...

— Ну вот, ты проблему и обозначила. Значит, от матери и ребенка надо будет избавиться.

— Да ты охренел совсем?!!

— Я? Да я-то что? Ты же денег просила. Мать у тебя старая — это хорошо: легко убрать без лишних подозрений. Можешь сама. Если нет — есть те, кто помогут. Ребенка придется продать, есть связи. Проблем с законом не будет. Родишь еще — тоже пристроим. Это хорошие бабки, а они лишними не бывают.

— Ты издеваешься, да?!

— Вовсе нет. Понимаешь, ты была права в чем-то... Душу придется отдать — только это долгий процесс. Ты должна лишиться ее сама. Забрать ее просто по договору нельзя. Следуя указаниям, ты будешь совершать поступки и действия, которые в итоге приведут тебя к желанному результату. А от души в твоем теле и следа не останется, — я засмеялся.

На Катю было жалко смотреть. Смешные людишки — все одинаковые...

— Вспомни — кого называют бездуховным, бездушным? Да того, кто сам себя лишил души и всего человеческого по дороге к своим целям. А цель люди всегда обозначают себе сами. Ты же не попросила меня о здоровье близких, семейном счастье, о мире во всем мире, наконец. Ты четко сказала, что тебе надо — деньги! И быстро.

— Бред, да кто на такое пойдет?! Неужели есть люди, на это способные?

— А ты посмотри внимательно. Убить любого, подставить, предать — необходимое качество, чтобы дойти до конца дороги. Ну, ты же не хочешь остановиться на полпути, да? Вот и они не хотят. И их много. Кто-то же должен яхты покупать.

— Можно подумать, что все, кто яхты покупают, с тобой сделку заключили.

— Не все, не все... но многие. Нам хватает.

— Так и в чем выгода тебе, Дьяволу и всем нахрен вам?

— Да все просто — в конце дороги ты обязательно осознаешь, что совершила. И боль твоя будет невыносимой. Именно твоя агония и приносит Ему наслаждение. А потом ты наверняка покончишь с собой... или нет, но это уже неважно: тебе одна дорога — во тьму. И вот тут вступаю я. Моя задача — отвезти тебя на ту сторону и заработать свою пару монет за перевозку. Ничего личного.

— Да?! А ты не боишься, бл***, что я, такая вся бездушная, отчаявшаяся и богатая, не пристрелю тебя нахрен при встрече?! И ты со мной во тьму отправишься?!

— Девочка, ты не можешь меня убить. Тело — да, но я тебе скажу по секрету: мы вообще все смертны, а иногда и внезапно смертны. Для тебя это новость?

Я улыбнулся и встал из-за стола.

— Я вернусь, я всегда возвращаюсь. Переправа должна работать. А во тьму ты пойдешь одна.

Она бросила кружку и выбежала из забегаловки, не заплатив. Ничего, вернется. Посидит еще с годик без денег, работая за копейки, если работу найдет — и вернется. Они почти всегда возвращаются.

Еще пара монет. Скоро их хватит, и я расплачусь. За все.
Автор: Созерцатель

Мой покойный отец был заядлым охотником и рыболовом. Их, таких охотников-рыболовов, была целая бригада: постоянно одной группой ездили в одни и те же места, били зверя или рыбу удили, по сезону, а после, как водится, культурно отдыхали. В компании травили байки, в основном — похабно-юмористического толка, но бывали и фантастические рассказы про небывалых размеров добычу или рыбу «с вооооот таким глазом». Про мистику и чертовщину историй мужики никогда не рассказывали, а я провёл в этой разношёрстной компании немало вечеров. Никогда. Кроме одной…

Случилось это, когда мне было, по моим подсчётам, лет пять-шесть. На дворе тогда был самый конец мая, и та весна выдалась необычайно тёплой. Часть ватаги, в которую входил и мой отец, впервые за много лет отважилась на поездку в другую область. Планировали наловить рыбы, которой в тех местах, по слухам, водилось в изобилии. Выехали рано утром: кто-то из рыбаков взял по знакомству на карьере машину-вахтовку, в которую погрузили запас продуктов на три дня, выпивку и снасти, погрузились сами. Ехали вшестером, в давно знакомой компании, по дороге играли в карты, травили анекдоты, кто-то просто дремал, опершись на оконное стекло.

Через пару часов пути под капотом что-то крякнуло, чихнуло, машина начала сбавлять обороты и, наконец, остановилась. Вокруг — леса дремучие, по карте ближайший посёлок в десяти километрах приблизительно. Стали разбираться — всё ж, мужики рукастые — что за поломка, как её устранить. Выяснилось, что какая-то беда с карбюратором, и его надо бы разобрать и прочистить. Разобрали, прочистили, обратно давай прикручивать, а время-то идёт… В общем, обедать пришлось на обочине, и, чтобы поправить настроение, решили начать трапезу со ста грамм. Разумеется, водителю, пожилому охотнику Евсеичу, не наливали, отказался и лучший друг отца по имени Игорь — у него язва желудка была недолеченная. Отобедав и заметно повеселев, компания продолжила путь.

Из-за непредвиденной поломки уже в сумерках добрались до ближайшего к водоёму села. Два десятка хат, поля, упирающиеся в лес, в лучах заходящего солнца между деревьев блестит река. Посреди поля возвышался холм, или, как говорят у нас, в Украине, «могила», на вершине которого был установлен кособокий громоотвод. Подогнав вахтовку прямо к могиле, сходили «на поклон» к местным, объяснили, зачем прибыли, обещали не шуметь и не сорить, там же и выпили ещё — за знакомство. Короче говоря, вся компания к ночи была уже изрядно навеселе, кроме Игоря с его язвой и Евсеича, оставшегося копаться в движке.

Когда мужики повалились спать в вахтовке, Евсеич всё ещё ковырялся под капотом, присвечивая себе шахтёрским фонарём.

— Евсеич! Хорош греметь, пошли лучше на реку сходим, — раздался из темноты голос Игоря.

— Да ну его! Какого лешего там делать среди ночи-то? — Евсеич отвлёкся от двигателя, и смотрел на друга, тщательно вытирая руки засаленной тряпицей.

— Как это, «что делать»? Ночью знаешь, как клюёт? Только таскать успевай! Пошли, наловим этим, — Игорь кивнул в сторону будки, из которой доносился громогласный храп, — рыбы. Представляешь: они просыпаются, а мы им: «А ну, алкашня, сварганьте-ка нам ухи живенько»!

Евсеич улыбнулся, блеснув в свете фонаря золотым зубом.

— Вот умеешь же убедить, чертяка. Ну, пошли! Только если клевать не будет, сразу назад пойдём. Я «за так» комаров кормить не горю желанием, знаешь ли.

Взяв удочки, наживку и всё, что полагается, друзья пошли к воде. От могилы до реки было метров четыреста, не больше. Берега густо поросли камышом, и просвет они нашли далеко не сразу, прямо у самого леса. Судя по следам, местные частенько рыбачили здесь: на берегу нашлось тлеющее кострище, рядом — несколько сигаретных бычков и пара консервных банок. Наскоро насобирали в окрестностях хвороста, раздули костёр, чтоб не замёрзнуть, разложили свои снасти и стали ждать клёва.

Сперва клёва не было совсем. Было чуть за полночь, в воде отражалась половинка бледной, похожей на плошку луны, где-то в поле стрекотали сверчки, а в камышах шелестел лёгкий ветерок. Друзьям удалось выудить лишь пару средненьких таранек, и затея с ночной рыбалкой уже не казалась настолько удачной, как час назад.

— А, ну его к нечистому! Ты как хочешь, Игорёк, а я в машину спать пошёл, — докуривая очередную сигарету и с прищуром глядя на неподвижный поплавок, сказал Евсеич. — Не будет до утра клёва, я тебе говорю.

— Ну, давай ещё минут пять посидим, ты докуришь, и сматываемся, — вздохнул Игорь, и тут его поплавок слабо дёрнулся, на мгновение уйдя под воду. Буквально через секунду дрогнул поплавок удочки Евсеича.

— Тащи! — Только и успел крикнуть старший из рыбаков, хватаясь за снасти: пошёл клёв.

Нет, вернее не так: КЛЁВ! Клёвище! И не на пять минут, не на полчаса — клёв был постоянный и обильный, на крючок рыба лезла сама — только забрасывать успевай. Рыбаки тащили из реки рыбу килограммами, ловилось всё — от верховодки и бычка до леща и щуки. И это с берега, на удочку! Когда кончились черви, в ход пошел чёрный хлеб из припасённых бутербродов с салом, когда закончился и он, шутки ради ловили и на сало, но рыба всё равно шла и шла.

Ближе к утру, наполнив подсаки, полиэтиленовый пакет от бутербродов, ведёрко из-под наживки и даже карманы обильным уловом, рыбаки в последний раз забросили удочки. На этот раз пришлось наблюдать за неподвижными поплавками, мерно покачивающимися на волнах в неровном свете догорающего костерка. Разбуженный внезапным клёвом азарт никак не спешил улетучиваться. Рыбаки тихонько переговаривались, обсуждая то, с каким изумлённым видом, должно быть, встретят их протрезвевшие товарищи и как они по-отечески разделят с ними свою добычу.

— Тссс! — Игорь внезапно прислушался, подняв руку в предупредительном жесте. — Слышишь?

— Чего, Игорёня? Тихо ж вроде, — удивлённо приподнял бровь пожилой рыбак.

— Да тише ты! Слышишь, поёт вроде кто-то?

— Ну тебя в баню! Кому тут петь среди ночи? Тут же лес и поля кругом! — Евсеич осенил окрестности широким, почти театральным жестом, и внезапно замер. — Да нуууу…

В ночи явственно слышался хор множества женских голосов. Песня была красивая, протяжная и доносилась, как ни странно, со стороны леса. Слов не было — только интонационный напев. Рыбаки переглянулись, затухающий огонь костерка бросал на их лица пугающие отсветы.

— Вот тебе и «ну», — прошептал Игорь, оборачиваясь в ту сторону, откуда доносилось странное пение.

Конечно же, двое здоровых, крепких мужчин не испугались, скорее крепко удивились. Они всё так же продолжали сидеть на месте, ведь звук ни приближался, ни отдалялся, казалось, ни на метр. Ну, мало ли — вдруг это какая-то традиция у местных девок: идти среди ночи в лес и там петь. Откуда городскому жителю в третьем колене о таком знать?

— Гляди, Игорёк! Девка! — Евсеич вскочил на ноги и тыкал пальцем куда-то в сторону леса.

Из-за деревьев под несмолкающее тихое пение стали по одному появляться женские силуэты, бледные в лунном свете. Их было десятка два, не меньше. Игорь протёр глаза и тряхнул головой.

— Евсеич, да они, кажись, голые.

И правда, одежды на девушках не было. Обнажённые и простоволосые, они медленно выходили из леса и не спеша шагали по полю в сторону села. Высокие и низкорослые, чернявые и светловолосые, худые и плотные — молодые девушки, рассекая колышущуюся на слабом ветру пшеницу, наваждением проплывали мимо опешивших рыбаков на расстоянии каких-то пару десятков метров. Игорь оглянулся на Евсеича — его пожилой товарищ, широко раскрыв от удивления рот, припал к земле, провожая взглядом странную, и в то же время соблазнительную ночную процессию.

Вдруг в поле что-то дёрнулось, всколыхнув колосья. «Зайца подняли» — понял опытный охотник Игорь, и даже ухмыльнулся, пожалев, что ещё не наступил охотничий сезон. Одна из странных девушек, привлекательная, высокая брюнетка, обернулась на звук — заяц уже во всю прыть нёсся к лесу, ломая тугие стебли пшеницы. Девушка открыла рот, издав странный полувскрик-полусмех, эхом разнёсшийся над полем, вскинула руки, а затем согнулась пополам, встала на четвереньки, точно зверь, и с невероятной скоростью погналась за зайцем, в несколько прыжков настигнув животное. Затем девушка снова встала во весь рост: в её поднятых над головой в триумфальном жесте руках едва брыкался крупный заяц; она же, сжимая его передние и задние лапы тонкими бледными пальцами, снова издала тот самый жутковатый полувскрик-полусмех, на который обернулись ближайшие к ней девушки. Они молча стали приближаться к черноволосой, а когда подошли вплотную, та с силой развела руки в стороны, разорвав несчастного зайца пополам. Зверёк при этом жалобно пискнул, его кровь оросила обнажённые тела девушек.

— Ведьмыыы! — Приглушённо взвыл Евсеич за спиной у Игоря, в ужасе наблюдавшего за тем, как группка окровавленных девиц с жадностью оголодавших хищников пожирает сырую зайчатину.

Пожилой рыбак стал на четвереньках отползать вдоль берега в сторону деревни, и Игорь, с трудом выйдя из ступора, последовал его примеру. Где-то над горизонтом занимался рассвет, но сказки часто врут, и странное наваждение не исчезло. Напротив, девушки продолжали медленно подбираться к деревне, странное пение не смолкало, хотя слышалось едва-едва, а их бледные губы совсем не шевелились.

Через какую-то минуту рыбаки уже не ползли — они мчались к своей вахтовке со всех ног, забыв об осторожности. Не добежав до стоящей посреди поля могилы всего дюжину метров, бежавший впереди Евсеич вдруг громко вскрикнул, споткнулся о какую-то корягу, и, проклиная всё на свете самыми чёрными словами, кубарем полетел на землю и скрылся в пшенице. Следом, споткнувшись уже о Евсеича, на земле очутился Игорь. Чувство направления было потеряно, перед его лицом маячили колосья, сквозь которые виднелось синевато-серое предрассветное небо. Странное пение давило на барабанные перепонки со всех сторон, к нему примешивался жалобный стон Евсеича. Старик лежал на боку, держась обеими руками за левую голень.

— Вееедмыыыы! Уууууу! Сломааал! — Причитал пожилой рыбак. На его морщинистом лице блестела то ли роса, то ли слёзы отчаянья.

Игорь перекатился с бока на спину и не без усилий встал на ноги. Голова кружилась, звуки, казалось, окружали его со всех сторон, ещё сильнее сжимая его помутившееся сознание, сводя на нет адекватное восприятие реальности. Он шатался, его тошнило, где-то чуть поодаль копошился, силясь встать, Евсеич. Девицы приближались. Теперь они все смотрели на него. То тут, то там обнажённая девичья фигура падала на четвереньки, и, исчезнув на мгновение из вида, появлялась из пшеницы несколькими метрами ближе.

Игорь окинул странных девушек обречённым взглядом. Они остановились в десятке метров от них с Евсеичем, к протяжному пению теперь присоединились звуки более ритмичной мелодии, становясь всё громче и громче. В ушах зазвенело, и мужчина на секунду закрыл их ладонями. В толпе бледных девичьих тел он разглядел черноволосую красавицу, перемазанную заячьей кровью: вокруг рта и на руках её налипли клочья серо-коричневой шерсти. Девушка издала уже знакомый жуткий звук, ржавым ножом резанувший барабанные перепонки Игоря.

— Да жри! Жри, ведьма! Провались ты на месте, дрянь! — Орал, кое-как встав на ноги, Евсеич.

Он рванул на себе куртку-штормовку и зарыдал, снова бессильно рухнув наземь. Звук новой мелодии всё нарастал, и некоторые из бледных девичьих лиц повернулись к его источнику где-то наверху, над их с Евсеичем головами. Кто-то на холме, не прекращая петь, захлопал в ладоши. Раз, два, три… двенадцать громких хлопков в такт словам песни. Ближайшая к Игорю бледная девушка, с коротко остриженными рыжими волосами, сдавленно охнув, внезапно провалилась сквозь землю. Неизвестный женский голос снова затянул куплет, и снова послышались хлопки в такт припеву.

Затем стало твориться что-то невероятное: обнажённые девицы с нечеловеческими воплями кинулись бежать в сторону леса, расталкивая и топча друг друга. Некоторые бежали, как звери, на четвереньках, другие — как обычно. Те же, кто с перекошенными будто бы в агонии лицами, попытались подойти ближе к мужчинам, протягивая к ним руки, с полными отчаянья и боли криками по очереди уходили под землю, словно под воду. Игорь проводил взглядом последнюю бледную фигурку, скрывшуюся в лесу, и обернулся. На могиле, за их спинами, стояло пять женщин, одетых в длинные белые сорочки: молодая девушка запевала куплет песни: «Рааааноооо, раааноооо...», а две женщины постарше и две старушки подхватывали, и все вместе начинали синхронно, звонко хлопать в ладоши. Евсеич истерично засмеялся и сознание Игоря, наконец, отключилось.

* * *

— Ну и что дальше-то было, дядя Игорь? — Спросил я, глядя на папиного друга широко раскрытыми от волнения глазами. Мне было очень жалко зайку, но до жути интересно узнать, как же всё-таки выбрались они с Евсеичем из той деревни и кто были эти обнажённые девушки.

— А что было? Ну, окончательно очухался я уже в вахтовке, рядом — фельдшер Евсеичу ногу поломанную осматривает.

— Штаны мооокрые… — с хитрой улыбкой протянул папа, затянувшись «Ватрой».

— Мокрые-не мокрые — не важно. Там пшеница по пояс, и роса была, — смутился дядя Игорь, а отец кивнул, всё так же ухмыляясь. — Мужики говорят, утром бабка к вахтовке подошла, и давай в дверь тарабанить. Говорит: «Там ваши в поле лежат, идите, забирайте». Сама вся в белом, ноги босые, а за ней — ещё четверо таких же баб, из деревенских. Батя твой с Лёхой и Серым за нами пришли, перетащили в вахтовку. Мы им всё рассказали, а они, конечно, не поверили.

— Поверишь тут. Всю рыбалку попортили со своим переломом. Хорошо хоть рыбы на всех наловили, — задумчиво буркнул отец.

— Ну, так вот, значит... Потом сходили на то место, где мы рыбу и удочки бросили. Рыбу нашли, живую ещё, по большей части, удилища — всё как оставили. В поле в одном месте пшеница сильно примятая была, целая поляна вытоптана, а посредине…

— Мёртвый заяц!!! — Отец неожиданно схватил меня, с открытым ртом внемлющего страшному рассказу, за бока, да так, что я взвизгнул на пределе возможностей своих детских голосовых связок, с криком выбежал с кухни, где сидели за столом папа и дядя Игорь и, не забыв крепко обидеться на батю, шлёпнулся на диван в гостиной. Из кухни донёсся смех старых друзей, а затем — их приглушённые голоса. Я навострил уши.

— Здорово дёрнул малец! Прям Евсеич тогда! — Сказал, отсмеявшись, дядя Игорь. — В общем, ты как знаешь, Володя, а я с вами на следующей неделе на рыбалку не еду.

— Да как? Тепло же, место новое, просто изумительное! Озеро — шик, вокруг — ни души! А вы с Евсеичем, что дети малые: «Не хочу, не поеду»! Сколько прошло уже? Год? Забудь ты уже!

— Нееет, Володя, нифига. Через неделю — запросто! А на следующей — не поеду.

— Да что случится-то за неделю-то? Поехали, говорю.

— Не-не-не, я в русальную неделю больше не поеду, Вовка. Хоть убей, не поеду…
Автор: Дих Роман

От пустого, от дурного, от наносного, от недоброго, от слова сказанного в худой час завязь завяжется иная, не человеческая и не скотья, да и в хоромину сядет как у себя дома.

* * *

— ... Мама, а в той комнате когда-то, говорят, был повешенный...

— Молчи сынок, то всё бабские сказки... Засыпай быстрее.

— Мама, а ты слышишь, что в той комнате кто-то ходит...

— То мыши шуршат, засыпай быстрее.

— Мама, а дверь приоткрылась в ту комнату...

— То сквозняк дверь открыл.

— Мама, а кто таким глазом жёлтым на нас смотрит?..

— Сынок, то месяц в окно комнаты светит.

— Мама, а почему...

— Спи уже! Не то горло перережу!

* * *

— Ну здравствуй, милый... Погоди, дай хоть верёвку на шее твоей распутаю. Да погоди целоваться, нетерпеливый какой — язык высунул, ровно пёс в жару!

— Мама!

* * *

Теперь их там трое живёт каждую ночку. Днём не живут, а ночью живут... А если хочешь их видеть — туда в полночь приходи, когда месяц на ущербе, да монету неси малую, да с собой хлеба краюху.

А как войдёшь в хоромину, тако глаголь:

— От тёмного, от долгого, слово лихое молвлю, — да хлеб выложи и почни закликать нечистую.

А первым коли мальчик выйдет с дырою в горле, то дело твоё пустое.

А коли его мать выйдет, баба без глаз, то дай ей деньгу принесённую в закуп, да спрашивай, что знать хотел.

А коли третьим выйдет мужик-удавленник с высунутым языком, то краюху ему в ноги кинь, да проси смело чего хочешь, только денег не проси, не то он тебя задушит и в пол уйдёт, и баба уйдёт в пол, и мальчик уйдёт...

… а ты в пустой хоромине останешься один-одинёшенек, с петлёй на шее да языком наружу, да примешься ждать, когда туда ещё заселятся мать и дитя, что невинно.

* * *

Попадут к тебе от тёмных, от долгих, от лешачиного стона, от гуменникова прихлопа, от нечистой закличи.
Автор: Созерцатель

В начале 2014 года я познакомился с одним удивительным пенсионером. Опрятный, интеллигентный и образованный, он был похож на эдакого современного мудреца-Мерлина, только лысого, без бороды и в очках. При совке он объездил многие края и сменил множество мест работы: отучился в институте на географа, поработал в одесском порту грузчиком, потом, когда на комсомольскую романтику потянуло, катался на Ямал, на Сахалин, вернувшись, работал корреспондентом в местной газете. В своих поездках очень любил делать разные краеведческие записки, коих у него скопилось на данный момент уйма. Тут и легенды коренных народов Севера, и описание традиций какого-то старообрядческого скита, пересказанные неким дедом Василием Мищеряковым, и пьяные россказни иностранных моряков, и песни — чего только нет. Есть и странные, мистические истории.

Зовут моего приятеля Николай Николаич, или, попросту, Дед-краевед. Когда-то его так обозвали пятиклашки в школе, куда он приходил поделиться краеведческим материалом Днепропетровщины, а ему такое прозвище возьми, да и придись по душе. В общем, взял я у деда-краеведа пару тетрадок «на почитать». Толстые такие, знаете ли, общие тетради в клеёнчатых коричневых обложках «под крокодила», пожелтевшая бумага в клеточку вся исписана ровными, аккуратными буквами, кое-где — простенькие рисунки, а где песни записаны — нотки. И вот, листая одну из этих тетрадок, наткнулся я на историю, которая сошла бы за сказку, если бы не случилась, если верить Николаю Николаевичу, в 1979 году…

Есть у нас такой город — Жёлтые Воды. Когда-то в тех местах случилась битва между козаками Богдана Хмельницкого и польским войском под командованием Потоцкого. Козаки тогда одержали победу, но не без потерь. До сих пор, бывает, нежданно-негаданно отдает земля археологический материал той поры. Так и случилось летом 1979 года. Рыли строительный котлован на окраине городка, уходившей в поля и огороды, и наткнулись на человеческие останки. Сообщили куда надо, и тут же на место находки выехали все, кто следовало: от милиции и фельдшеров — до научных работников и районной партверхушки.

В тогдашней прессе подобные небольшие находки особенно не афишировались, но и доступа к ним было побольше. Поняв, что останки не криминальные и, к тому же, имеют историческое значение, руководство распорядилось провести раскопки с привлечением всяких пионеров, комсомольцев и студентов-отличников исторических факультетов. Руководителя раскопок прислали из Днепропетровска, и работа закипела.

Понемногу начали проясняться детали. Найдя справа от черепа серебряную серьгу, было подумали, что откопали женщину, но в захоронении были останки высокого, физически развитого мужчины, который погиб от удара в голову — череп раскроен, рана пересекала левую глазницу до скулы. Кроме того, при трупе была сабля в ножнах, богатый пояс, остатки мужской одежды и серебряный крест. Стало быть, козак. А что серьга у черепа лежала, так то знамо дело — запорожцы носили серьги с символической целью, и такая серьга означала, что погибший был последним мужчиной в своём роду.

Раскопки продолжались, но кости из земли извлекать не спешили. На основании такого материала можно было и диссертацию написать, и студентов обучить уму-разуму, так что местные отличники учёбы, хмуря брови, часами разглядывали скелет прямо в раскопе, задумчиво скребли карандашами километры тетрадной бумаги и, под чутким руководством преподавателей, измеряли линейкой извлечённые из могилы артефакты во всех проекциях.

Была среди студентов одна умница-старшекурсница по имени Катя. Девушка была красивая, но требовательная, а потому семьёй не обременённая. Сама была родом из деревни, а в городе жила в общежитии. Так вот Катя эта всё дивилась габаритам погибшего запорожца: «Вот это был мужчина! Не то, что наши ботаники!» И спорить с ней решались немногие, ибо запорожец при жизни был роста высокого, под два метра, а в плечах был необычайно широк.

Вот как-то раз сидели Катерина с подружками вечером у раскопа и обсуждали дела амурные. Мороженое едят, ненаучно полемизируют: кто с кем переженился, кто еще только собирается, кто какую свадьбу хочет играть. Кому только белую «Волгу» подавай, кому — платье не как у всех, кто в кругу семьи праздника хочет, а кто — в компании близких друзей. И у всех женихи — один другого краше. Комсомольцы, спортсмены, перспективные научные работники. Даже фарцовщик один был. И только у Катьки — никого. Подружки её и так, и эдак допытывали: кто, мол, избранник твой, да она всё отнекивалась.

— Уж не облюбовала ли ты запорожца своего? — в шутку спросила одна из подруг, ткнув палочкой от эскимо в сторону ямы.

— А даже если бы и так! — гордо вздёрнула подбородок Катя.

— Ну, так и пошла бы за него! Ишь, всё тебе наши парни не такие! Не угодишь! Балованная! — смеялись подружки.

— А и пошла бы! Всё одно этот мертвец краше будет, чем ваши заморыши!

Со стороны степи подул тёплый июльский ветер, и подружки притихли, а разговор перешёл в иное русло, и шумная компания постепенно разбилась на группки поменьше, разбредаясь на ночлег. Раскопки близились к концу.

До конца лета Катя жила у отца в деревне. Жили они вдвоём, так как Катина мама умерла от болезни задолго до того. Дом был просторный, светлый, всё сияло чистотой. По бокам — соседи хорошие, через пару домов — дом культуры, сельсовет недалеко, а окна Катиной спальни выходили на старую пожарную вышку. Старожилы поговаривали, что на том месте раньше, до революции, стояла очень старая церковь с колокольней. В те иконоборческие годы церковь разобрали по камню на строительство экономически обоснованных коровников, а колокольню решили подорвать. Но ни с первого, ни со второго заряда она не рухнула. Тогда ответственный комиссар, почесав затылок, распорядился колокольню экономически тоже обосновать, и переоборудовать в пожарную вышку.

Днём Катерина в огороде отцу помогала, вечером — гуляла или играла с Найдой, отцовской борзой. Она, на правах единственной в деревне породистой собаки, спала всегда в доме, забираясь на кровать к кому-либо из домочадцев. А вот ночью… ночью Катю стали мучить кошмары. Будто стоит кто-то под окном и зовёт её тихо, по имени называет. Сперва она просыпалась — выглянет в окошко, а там нет никого. Со временем успокоилась, даже привыкать к снам стала.

Как-то ночью снился ей тот самый сон. Будто она лежит в постели, а кто-то стоит под окном и её по имени зовёт:

— Катеринаааа… Катеринааа… Выгляни в окошко, лицо твоё милое хочу увидеть, сил моих нет терпеть. Катерииинаааа…

— Ты кто такой? Я милицию вызову! Уходи! — неожиданно для себя ответила девушка неведомому голосу.

— Не бойся, Катерина! Не бойся, сердце моё! Выгляни в окошко, Христом Богом тебя заклинаю!

«Ну, раз Богом заклинает, то не нечисть какая-нибудь», — подумала девушка и осторожно подошла к окну, приоткрыв шторку. За стеклом стоял самый настоящий козак, каких рисуют на картинках: красивый, высокий, смуглый, с чёрным чубом и длинными висячими усами, в красивой старинной одежде, в которой ходили запорожцы — в шароварах, сорочке и сапогах-сафьянцах, на плечи накинут кунтуш, а на поясе висит сабля. Его лицо с левой стороны пересекал шрам, а левый глаз был совершенно белый, что, впрочем, нисколько не умаляло его красоты. Лунный свет отражался в серебряной серьге в его правом ухе. Уж не о таком ли женихе мечтала она все эти годы?

— Ну, здравствуй, Катерина, душа моя, — улыбнувшись белозубой улыбкой, промолвил козак. — Помнишь меня? Это я, Максим, суженый твой. Что ж так долго не выходишь ко мне? Боишься меня, али не люб я тебе больше?

— Люб… — как зачарованная, сказала Катя, и тут же, испугавшись собственных слов, закрыла рот ладошками. И проснулась, обливаясь холодным потом. За окном была ночь, сквозь шторки пробивался лунный свет, размазывая по дощатому полу тень оконной рамы. Где-то за селом по трассе пронеслась машина, и девушка услышала приближающиеся из глубины дома собачьи шаги.

— Найда! Найдочка! Иди сюда, моя девочка!

Отцовская собака завиляла хвостом, и запрыгнула на постель, устроившись у Кати в ногах. Девушка потрепала пса по загривку, и, устроившись поудобней под тонким летним одеялом, уснула крепким сном.

Утром ночное Катино наваждение казалось далёким и совсем не страшным. Целый день девушка провозилась в огороде отца, убирая урожай помидоров и пропалывая грядки. Потом сходила к соседке, бабе Алёне, за молоком. С удовольствием выпив стаканчик ещё тёплого молока, поставила крынку в холодильник. Весь вечер она провела, общаясь с отцом на отвлечённые темы, поиграла немного с Найдой и легла в постель, прихватив томик любимого с детства Фенимора Купера — почитать на сон грядущий. Когда буквы уже начинали прыгать и размываться у неё перед глазами, а из отцовской комнаты донёсся приглушённый храп, скрипнула калитка.

— Катерина, сердце моё… — донёсся с улицы знакомый голос.

Без страха подошла она к окошку, за которым её ждал гость из далёкого прошлого. При нём была небольшая подорожняя бандура. Он осыпал её комплиментами, потом, скрестив ноги, сел прямо на траву посреди двора, и заиграл на бандуре, напевая какую-то протяжную, печальную песню. Она же, сама не зная отчего, рассказывал ему о своей учёбе, о новинках техники, о том, что кони теперь из железа и называются «мотоцикл», а на огромных кораблях по морю плавают сотни людей.

— Ох и умная ж ты, Катерина, — заправив один из своих длинных усов за ухо, сказал козак. — Хороша моя невеста, всем на зависть!

Катя смутилась и потупила взор. Он снова запел, а она слушала, локтями опираясь на подоконник.

— Ну, пора мне уходить. Да что-то в горле пересохло. А дай-ка мне, сердце моё, напиться в дорогу!

Девушка сходила к холодильнику, достала оттуда крынку с молоком и, открыв окошко, передала козаку. Максим в несколько глотков осушил посуду, вытер рукавом усы и вернул её Кате. Поблагодарив студентку за гостеприимство, запорожец зашагал прочь со двора, а Катерина ещё долго провожала его взглядом, пока тот не скрылся за старой пожарной вышкой…

— И вот представь, он мне и говорит: «Михал Ильич, ты не прав! Не брал я этот карбюратор»! А я ему: «Так а кто взял, шельмец ты эдакий, растуды его в подмышку?! Киплинг?», а он мне: «Во-во, Ильич! Точно! Ты сначала у этого немца своего спроси, а потом на порядочных людей наговаривай!» Так и сказал, вот чудило, представь! Не знает, кто такой Киплинг! А ещё механизатор! — голос отца звучал с кухни, пока Катерина зашивала его рабочую рубаху. — Кать, а ты где молоко брала? У Таньки Гаючки, что-ли?

— Нет, пап. У бабы Алёны, соседки. А что?

— Да прокисло вконец. А ты сразу в холодильник ставила?

— Сразу. Что ж я, совсем, что ли?

— Да нет, нет, конечно. Ну да ладно, ну его! Оставлю. Может, творог будет.

Зашив рубашку, Катя приготовила на ужин густой, наваристый борщ. Они с отцом поели и довольный родитель всё нахваливал: какая, мол, у него дочь хозяйка замечательная выросла! Наелись, телевизор посмотрели и спать по комнатам разошлись.

В эту ночь она уже с нетерпением ждала его. Ей нравился его голос, нравились его чёрные усы, его большие, сильные руки. И он пришёл, как и вчера — такой же статный, такой же красивый.

— Что-то проголодался я с дороги, душа моя, — сказал козак. — Нет ли у тебя чего поесть?

Девушке было так легко с её ночным гостем — институтских парней она сторонилась, всё они ей были неинтересны. То слишком занудные, то излишне хулиганистые, то некрасивые. Не то, что этот. Недолго думая, пригласила она Максима в дом, открыла ему двери, и он, пригнувшись, чтобы не удариться головой о косяк, вошёл в сени, перекрестился. Девушка схватила его за руку и потащила в кухню, а из отцовской спальни выбежала Найда, и принялась обнюхивать гостя, пока Катя доставала из холодильника борщ и наливала его в миску, поставила на стол хлеб и блюдечко и голубую керамическую солонку.

— Ах, какой славный у твоего батьки пёс! Такой друг козаку всегда пригодится! — Максим возился собакой, а та виляла хвостом и довольно ворчала, в шутку пытаясь укусить его за руку — очевидно, запорожец животному тоже понравился.

Мигом прикончив борщ, парень вытер миску краюхой хлеба, которую бросил собаке.

— Хороша хозяйка! Славная будет мне жена! — Козак притянул к себе девушку, и смачно поцеловал, прикусив ей губу. Катя вздрогнула от боли и неожиданности, и, оттолкнув запорожца, прикоснулась к ранке. Во рту стоял солоноватый привкус крови. Максим громогласно рассмеялся и Катя проснулась.

«Наверное, сама во сне прикусила», — думала девушка, разглядывая в зеркало тёмно-бурое, слегка опухшее пятнышко на губе. Она умылась, почистила зубы, причесалась, и заплела косу. День предстоял долгий, работы было вдоволь: половину огорода предстояло переполоть, в район за покупками съездить, а заодно — встретиться с институтской подружкой. Катя вышла из крохотной ванной, и отправилась на кухню, где чем-то стучал отец.

Михаила Ильича она застала за необычным для столь ранней поры занятием: отодвинув от стены холодильник, он копался в его потрохах, проверяя трубочки, на полу вокруг холодильника валялись инструменты.

— Паааап? — вопросительно протянула Катя.

— Ой, Кать, проснулась уже? А я тут с этим идолищем железным воюю. Сломался, поганец, наверно. Я утром борща твоего хотел покушать, достал, понюхал — скис! Главное, другим продуктам — ничего, а борщ скис к такой матери, а я ж его вчера сам в холодильник ставил. На нижней полке, видать, не морозит совсем. Надо бы Василича позвать. Может, вместе чего скумекаем… — отец всё продолжал говорить, а сердце девушки неприятно кольнуло, в висках барабанной дробью забилось чувство тревоги, к горлу подкатил неприятный комок. Она подошла к хлебнице, открыла резную деревянную дверцу и извлекла полбатона вчерашнего хлеба. Хлеб сморщился, тут и там его покрыли пятна серо-зелёной плесени.

— Вот это да! — воскликнул отец, вытирая руки о полу рубахи. — И хлеб пропал! Что за жизнь, куда на хлебзаводе смотрят?

— Это не на хлебзаводе смотрят, папа, это… — хлеб с глухим стуком упал на половицы, а Катя уселась на табурет и залилась слезами. Отец тщетно силился её успокоить. Сквозь всхлипы и рыдания она рассказывала, рассказывала, рассказывала… О раскопках, о легкомысленном обещании, данном у ямы с костями запорожца, о своих снах, о том, как угощала Максима молоком, борщом, хлебом…

Отец слушал. Слушал и молчал. Как ни странно, но Катю это даже успокоило. К тому же пришла Найда и трогательно уткнулась узкой мордочкой в руку девушки. Катя засмеялась и погладила собаку, голос её охрип от слёз.

— Найда, ты стереги эту дурёху, пока я не вернусь, на тебя вся надежда. А ты, дочурка, сиди тихо, я тут к соседке схожу, — с этими словами Михаил Ильич вышел из дома.

Отсутствовал он часа два, а потом вернулся в компании бабы Алёны. Старушка улыбалась и несла в руках что-то, завёрнутое в чистое полотенце. Катя с интересом разглядывала бабушку: та была одета во всё новое, даже обувь на ней блестела, как будто только из коробки. Бабулька извлекла из своего узелка свечу, какие-то травы, связанные в пучок, и старый нож с деревянной ручкой. Перекрестилась на все стороны света, бормоча что-то себе под нос, зажгла свечу и обошла с ней все комнаты дома, не прекращая бормотать. Она крестила свечой окна, печь, двери и ляду, ведущую в подпол. Потом вошла в сени, подожгла свои травы, и ароматный дым наполнил все помещения. Кате стало невероятно легко дышаться: все заботы, казалось, упали с её плеч. Когда свеча почти прогорела, баба Алёна трижды провела лезвием ножа по пламени, а затем, потешно вскарабкавшись на принесённую отцом скамеечку, с силой вогнала нож сверху в дверной косяк, прямо над дверью, что вела из сеней в дом. В тот же миг свеча потухла, а соседка, крякнув, спустилась на пол.

Она уселась на скамеечку и попросила воды. Катя принесла ей с кухни кружку, и старушка с жадностью выпила всё до последней капли. Затем она долго объясняла Кате, что ей следует делать, если вновь придёт её сватать покойный запорожец…

— Катерина! Душа моя, сердце моё, отворяй скорее! Сил моих нет без тебя жить, и свет мне больше не мил без тебя, — его голос зазвучал, как только Катя сомкнула веки. Она отворила дверь и он, войдя с улицы в сени, перекрестился и окинул помещение взглядом.

— Собирайся, милая. Нам путь неблизкий предстоит, рано выходить надо, панотец (священник, то есть) ждёт давно, — поторапливал её козак.

— Да ты погоди, сокол, — отвечала девушка. — Давай поедим на дорожку. Не годится голодным в путь пускаться. Только вот есть в сенях будем — в доме отец спит, слышишь? Вон, и стол я тебе тут поставила.

Сквозь приоткрытую дверь из глубины дома доносился храп. Не дожидаясь ответа, девушка пошла на кухню, и высыпала в миску землю, которую оставила баба Алёна, взяла с полки самую большую кружку и, взболтав, вылила туда мутную, дурно пахнущую болотную воду. Вздохнув и успокоив дрожь в руках, Катя вернулась в сени, где её ждал козак. Вид у него был странно растерянный.

— Вот, милый, каши да пива тебе принесла.

— А ты, сердце моё? Не сядешь со мной?

— А я сухарик погрызу, — девушка извлекла из-за пазухи переданную соседкой проскурку, и откусила кусочек.

Козак ел землю, так, вроде это действительно была каша, запивая болотной водой, как пивом. Катя в ужасе смотрела, как во рту запорожца исчезают полные ложки чернозёма, скрипевшего на его зубах и окрашивающего их в черный цвет. Тут уж будто сама кожа его посерела, а усы и чуб из угольно-чёрных стали светло-серыми. Его белый левый глаз казался теперь совсем уж неживым, хотя… это же был не левый, а правый глаз!

— Что такое, милая? — козак повернулся, глядя на неё мёртвым взглядом. На месте шрама на его лице зияла кривая прореха, из которой сочилась тёмно-бурая, смердящая кровь. — Ужель стал я тебе не люб?

Девушка вскрикнула, вскочила на ноги и молнией ринулась в дом, захлопнув за собою дверь, ведущую в сени. Сердце бешено колотилось, руки тряслись, слёзы брызнули из глаз, и Катя затараторила заученный на память заговор:

— Что я обещала, то кошка украла, то птица унесла, собака забрала. Забрала, перегрызла, в огороде зарыла. Теперь тебе ко мне не ходить, меня не сватать, в чистом поле у тополя землю есть да на гадком болоте воду пить. Сгинь, сгинь, сгинь! Во имя Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков, аминь!

Затаив дыхание, она прислушалась. За дверью кто-то тихонько застонал, трижды топнул ногой, ударил кулаком в дверь, заставив Катю сдавленно вскрикнуть. Из щели между косяком и дверью послышался шёпот, обдавший дрожащую от страха студентку могильным холодом:

— Не забуду я тебя, Катерина. Час настанет — с того света вернусь. Ты меня забудешь, а я рядом с тобой буду.

Потом из-за двери послышались торопливые тяжёлые шаги, Катя глубоко вздохнула, утирая слёзы, и только тут поняла, что там, в сенях, осталась Найда! Она всё вертелась у неё под ногами, пока девушка накрывала на стол. Пересилив страх, Катерина распахнула дверь, но ни собаки, ни запорожца в сенях не было, лишь слабо покачивалась в скрипучих петлях входная дверь. Катя открыла рот, чтобы закричать, позвать собаку, но... проснулась.

Отца в доме не было. Катя обошла весь дом, но нигде не смогла его найти. Она вышла во двор, но и там не обнаружила и следа Михаила Ильича. Найды тоже нигде не было видно. Она волновалась и за собаку и за папу, всё произошедшее с ней казалось одним кошмарным сном, который никак не хотел заканчиваться. Катя побрела вдоль по улице к сельсовету, затем пошла к пожарной вышке, но и там никого не обнаружила. Она вернулась домой, прибралась, оставив на всякий случай нетронутым нож, всё ещё торчавший из дверного косяка. Сотню раз проклинала она себя за бездумно данное тогда, над козацкой могилой, обещание.

Отец вернулся только к вечеру: грустный, усталый, в запылённой одежде. Он рассказал, что рано утром сквозь сон услышал, как хлопнула дверь, и как Найда ринулась на звук. Он встал следом, но было уже поздно и собака убежала. Как ни искал он свою любимицу, да так и не нашёл — Найда будто испарилась, выбежав за дверь в сени. Может, собака, повинуясь неведомой прихоти природы, оставила любимого хозяина, а может, уставший от одиночества призрак запорожского козака Максима забрал пса себе.

Как бы то ни было, но собака так никогда и не вернулась домой. Прошёл учебный год, и вот, снова собираясь на побывку в родную деревню, Катя подобрала на улице, прямо возле общежития, чёрного котёнка с умилительными белыми лапками и белым пятнышком на лбу. Он трогательно бежал за девушкой, пока та с чемоданом шла к автобусной остановке. Сердце студентки не выдержало, и она взяла кота с собой. Котёнок оказался смышлёный, ласковый и игривый, Катерина очень к нему привязалась. Правда, уже позже выяснилась одна неприятная особенность — кот ничего не видел левым глазом…
Автор: Андрей Шарапов

Мелюзга не чувствовала голода, потому что не помнила настоящей сытости — все война да неурожаи, а вот у Генки каждый вечер плавала перед глазами та краюха хлебца с осколками сахара, которую мать когда-то совала ему перед сном, приговаривая:

— Нельзя, Генуш, пустым ложиться — бабай будет сниться!

Да еще, известное дело, в пятнадцать лет такой жор на человека нападает — спасу нет; поэтому, когда мать перед сном начинала просвеживать воздух и ругать лесозаводовское начальство, Генка мотал на чердак, где с нетерпением и ужасом, зажав в ручонках недоеденные горбушки, ждала его международная делегация со всего Острова.

— Подрастающему поколению, — презрительно кивал Генка и неторопливо устраивался на почетном месте — ящике возле теплой дымовой тяги; татарва Загидка, оставшийся Острову от разбомбленного мурманского детдома, — безродный, а потому самый отчаянный, — радостно приплясывал и бубнил:

— Геньса, холос тянуть, давай скази!..

Генка жадно съедал все горбушки и, отвалившись к тяге, недовольно спрашивал:

— Вам про разведчиков, граждане-товарищи, или про страшное? — И хотя Генкины рассказы про разведчика дядю Витю, чуть не взявшего в плен самого Гитлера, были безумно интересны, все, даже крошечный и трусливый Васятка, помучившись немного, шептали:

— Про страшное, Геннадий Никодимыч... Про бабку Лукерью, пожалуйста...

И Генка, почернев от волнения, начинал...

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: Алюша

ТАБОР УХОДИТ...

Этот рассказ я услышал от моей мамы. Немного о себе — я довольно поздний ребенок, поэтому, по всей вероятности, события, описываемые мной, отстоят от сегодняшнего дня как минимум на полвека.

В то время жила в селе, где жил род мамы, очень красивая девушка. Она была отрадой родителей, всяк, кто ее видел, переставал хмуриться. Многие ребята мечтали сосватать ее. Да только однажды проезжал через деревню табор. Как водится, ходили по дворам, попрошайничали. И старая цыганка подошла ко двору той девушки. Увидев красавицу, она сказала: «Вот невеста для моего сына». Родители увели девушку в дом, а цыганке сказали, что девушка уже сосватана. Старуха залилась смехом, да смех ли это был?.. Чудилось родителям, что старая ворона каркает. Затем произошло неожиданное: старуха взяла с земли кусочек (пардон за мой французский) конского дерьма и провела им с некими словами по калитке.

Вечером табор ушел. За ним, как собачка, вырвавшись от родителей, вся в слезах бежала красавица, никто не смог ее удержать.

* * *

ЛЮБЯЩАЯ ДОЧЬ

До революции, говорят, это было. Жила-была в наших краях семья — мать, отец и дочь. Неизвестно, как жили, то молва не донесла. Но случилась беда — умерла мать девушки. Отец совсем сдал от горя, но девушка больше — каждый день вспоминала маму. Однажды отец говорит — дочь, недолго и мне осталось, хочу видеть тебя пристроенной. А вскоре и парень сосватался. Сыграли свадьбу. Отец думал, что недобрые мысли покинут дочь после свадьбы, но она все так же иногда сидела со слезами на глазах.

Наступила летняя пора. Лето в степи быстро сжигает траву, поэтому надо успеть скосить ее зеленой. Поехал парень со своей женой в степь на косьбу. Да только дело не заладилось: коса сломалась. Распряг он коня из телеги, поехал назад в село в кузницу. Жена осталась ждать его. Села в телеге да по привычке начала грустить о матери. Глядь — а издали идет женщина в белом. Все ближе и ближе. И вот девушка уже видит свою маму. Женщина уже рядом и говорит: «Знаю, как ты тоскуешь, и мне без тебя плохо, айда со мной». Девушка спросила, как же она последует за ней. Мать отвечает: «А ты повесься. Больно не будет». Девушка, осмотрев степь, говорит: «Да тут и деревца ни одного нет, и веревки». А лукавый в образе матери учит: «Ты вожжи привяжи к оглобле, а ее подопри дугой». Уж очень хотелось дочери к маме, сделала все, как велел ей нечистый...

А ее жених не доехал до села — почувствовал неладное, повернул назад. Успел вынуть ее из петли. Отходили ее. Она это и рассказала. Да только вскоре снова повесилась... Петля, она никогда так просто не отпустит, зовет к себе.

Так говорили старики, когда человек уж больно убивался в горе.

* * *

НЕ ГОНИ ЛОШАДЕЙ

— Слушай, вот ты говоришь, свет белый не мил, вот жизнь тебе не нужна... А ты послушай меня. Я ж тоже был молодым да дурным. Был у меня друг под стать, не разлей вода. Где я, там и он. Где он, там и я. Помню, как вдвоем спина к спине отбивались от ребят из соседнего села... Вот такой дружбан был у меня.

Он закурил сигарету и подслеповатым взглядом смотрел вдаль. Я не спешил его перебивать. Солнце тем временем бросило прощальный луч и скрылось за горизонтом.

— Ну так вот, беда с ним случилась. Выпил он лишку да в петлю залез. И ведь причин даже я не знаю. Как бы то ни было, но друг же. Выпил я за его непутевую душу. А зима была. И вот иду я домой, да что там — внезапно началась метель, в трех шагах ничего не видно. Но слышу — едут сзади. Песни, гармошка, пьяные крики. Думаю, наши гуляют. И вот внезапно из-за пелены становится видно, что едут сани, полные народа. Вгляделся — а запряжен в них мой беспутный друган, вместо вожжей — веревка, на которой он повесился... Я попятился. Тем временем сани поравнялись со мной, и я увидел тех, кто сидел в них. Черти, ряженые, мерзкие хари... Друг приостановился, я бы и рад ему помочь, но ноги не слушаются, а он и говорит — прости, что так вышло. Думал, там нет ничего, а здесь еще хуже. Молись за меня. Тут его стегнули черти, и они скрылись за пеленой метели. Вот так-то...

Догорел огонек его сигареты. На болоте крикнула выпь. Мир давно погрузился в сумерки. А в моем воображении все продолжали свое вечное шествие обреченные...

* * *

ПЛЕМЯННИК

Говорят, дети видят то, чего не могут видеть взрослые. Тогда моему племяннику было пять лет. Его мать, моя сестра, вынуждена была ехать на сессию, а моя мать работала до позднего вечера. Так что сидеть с ним приходилось мне.

В тот вечер я не нашел корову, надо было искать, ибо могла уйти на посевы, что грозило штрафом. Я взял племяша на плечи и пошел на поиски. Обошел все мыслимые места — коровы нигде не было.

Тем временем отпылал закат, сумерки объяли землю. Все темнее и темнее становилось кругом, но уже из-за горизонта выглядывал хищный взгляд луны... Не люблю полную луну. По мне, лучше полная тьма.

Я как раз проходил мимо кладбища со старыми покосившимися крестами, когда племянник спросил:

— А кто это идет за нами?

Оглянулся — никого, а племянник уже показывал в сторону:

— Вон люди, и вон еще сюда идут.

Не воспринимая его всерьез, я сказал:

— Хватит фантазировать, надо корову искать.

Но когда он буквально заверещал и, вцепившись в меня, лепетал: «Уйдите!» — нервы мои сдали, страх ребенка передался мне. Спрашиваю его как можно спокойнее:

— А что они делают?

— Они тянут руки ко мне.

— Ничего не бойся, я тебя никому не отдам.

Держа его крепче, перешёл на бег — бог с ней, с коровой. Так галопом и забежал домой. А мимо кладбища больше по ночам не хожу.
Первоисточник: barelybreathing.ru

Эта история произошла с моим отцом еще в 70-е годы. Он жил в деревне, до маминого села пешком идти было километров пять. И каждый день отец с другом по вечерам ходили туда, а поздно ночью возвращались обратно. Дорога была длинной и проходила через лесопосадки и глубокий лог.

Однажды ночью возвращались они Колькой, болтали. Когда подошли к логу, сгустился туман. Дорогу не было видно на расстоянии вытянутой руки. Вдруг они увидели прямо перед ними белую курицу. Откуда она там взялась, никто не понял. А в голове возникла только одна мысль — надо эту курицу поймать.

До сих пор отец не может понять, зачем им это нужно было. Он побежал, Колька тоже.

И вроде уже догнал ее, вот-вот схватит. Но нет. Курица всё ускользала. Когда она окончательно пропала в тумане, отец почувствовал, как под ногами шлепает вода. Впереди оказалось болото, в котором Колька уже по пояс увяз.

Кое-как выбрались. И тут Колька сказал:

— Я курицу эту поймал. А она в руках у меня растворилась. И только тогда я понял, что в болоте очутился.

Туман потихоньку рассеялся. Стало видно лес, дорогу, лог. Они оказались совсем далеко от того места, где курицу начали ловить.
Я очень люблю бродить по барахольному рынку по книжному ряду. Здесь люди с рук продают иногда просто уникальные старинные издания по смешной цене. Однако после того, что я однажды услышала, я стала относиться к книгам с осторожностью.

Возле одного книжного ларька место облюбовала себе странная нищенка — бабушка лет восьмидесяти. Бойкая, в здравом уме старушка просила милостыню, кроя всех трехэтажным матом. И были эти ругательства у нее какие-то заковыристые. Несмотря на это, люди охотно давали ей деньги.

Я вертела в руках старую зачитанную книгу, когда она обратилась ко мне и сказала на диво спокойным голосом:

— Не трогала бы ты, деточка, книги старые, в них не всегда добро. Не дай Бог, окажешься еще на моем месте.

Тихий голос и вежливый тон так удивили меня, что я, купив ей беляш, поинтересовалась, что с ней произошло. И вот что поведала мне женщина:

«Босоногой я тогда была пацанкой, почти беспризорной, бегала с такими же, как я, сорвиголовами. Компания состояла из трех девочек и пары мальчишек. В нашем поселке еще до революции жил помещик. Богатый и хозяйственный был человек: владел и мельницей, и конюшней, и псарней. Весь поселок он обнес каменным муром. Нигде больше я не видела подобного камня и кладки. После того, как помещика раскулачили и выслали, люди разгребли каменный забор по дворам, а конюшню и псарню превратили в сеновал и склады. Только один кусочек мура остался не тронутым. Возле него мы и играли.

Однажды наша компания решила разобрать немного камней — так, ради азарта. Самый старший из нас, четырнадцатилетний Алешка, принес лопату и кирку, и мы стали рыть землю под муром. Лопата вскоре зацепила что-то очень твердое.

— Ух ты, а вдруг там клад! — сказал девятилетний Ванька по кличке Попенок.

— Копай, Лешка, дальше! — крикнула я.

Мы действительно отрыли просмоленный дубовый ящик, но вместо злата и серебра нашли… книги: рукописи, свитки, Библию, молитвенники. Конечно, не зная, что это, мы были крайне разочарованы. Теперь бы эти издания стоили целое состояние. Но что мы, дети, которые и читать толком не умели, понимали? Мы решили перетащить их в конюшню, хоть печь растопить сгодятся.

Некоторые книги были с картинками, некоторые были написаны на старославянском языке, и только Ванька умел их немного читать, так как его дед был священником. Тут в руки Алешке попала книга под названием «Изгнание хульного духа», и у него тут же загорелись глаза:

— А давайте обряды проведем, игра будет потешная, заодно и увидим, из кого какие чертики повыскакивают.

— Нельзя такую книгу читать простым людям, — пробормотал Ванька.

— Кто сказал?

— Дедушка мой говорит.

— Раз боишься, то иди отсюда, не мешай, — пригрозил Лешка.

Со мной были еще две девчонки — Катя и Дуся, которую дразнили Косулькой за сильное косоглазие. Все, кроме Ваньки, как ни странно, поддержали идею Алешки и пошли на сеновал читать заговор из этой книги и заодно проведать кошку Цыганку с котятами.

Мы гладили хвостатую, а Лешка открыл книгу и начал читать странную молитву. Он «бекал-мекал» по слогам. Умолкли все, кроме Дуськи. Ее стало бить в припадке, глаза закатились вверх, на губах появилась пена. Потом она вскочила на ноги, а мы завизжали и разбежались по углам. Перепуганный Лешка выронил книгу, но ее, не растерявшись, тут же подхватил Ванька и стал читать дальше. Дуська металась, карабкалась на стены, рвала на себе одежду. Нам стало очень страшно, лишь голос Ваньки звучал так же звонко и четко. Иногда Ванька крестил Дуську, и, наконец, измучившись, бедняга изогнулась и изрыгнула из себя нечто похожее на тонкую белую пружинку, которая живым маленьким вихрем закружилась у наших ног.

— Рты быстро все закрыли! — заорал Ванька, и все подчинились.

«Пружинка» металась по сеновалу, и я почувствовала, как она несколько раз ударилась о мои ноги. Волосы у нас на головах стояли дыбом, а Дуська лежала без чувств на полу. Эта белая дрянь явно искала нового хозяина. И тут дремавшая неподалеку кошка потянулась и смачно зевнула. Эта гадость моментально ввинтилась ей в рот. Цыганка икнула, попыталась рыгнуть, а через минуту уставилась на котят, мирно спящих у нее под боком. Ее глаза как-то злобно сверкнули, и через мгновение любящая пушистая мамочка уже поедала свое потомство.

Мы таращились на это, не в силах пошевелиться, однако Лешка набросил на нее какой-то мешок, взгромоздил его на плечи и побежал к речке. За ним кинулся и Ванька. Я и Катя остались возле подруги, стали пытаться привести ее в чувства. Я набрала в колодце воды и помыла Дусю, Катя у кого-то стащила с бельевой веревки платье — одеть нужно было подругу… Вскоре приползли и ребята, бледные и мокрые.

— Ну что, вы утопили Цыганку? — спросила я.

— Дьявол это, а не Цыганка, вода даже бурлила.

— Слава богу, все позади, лишь бы Дуся в себя пришла, — плача, сказала Катерина.

— Еще не все, — сказал Ванька. — Нужно еще раз обряд провести, проверить, не вселилась ли в нас эта гадость.

Мы жутко боялись. Несмотря на это, Ванька стал читать, и слава богу, на этот раз все обошлось — «тварь» канула на дно вместе с кошкой. Немногим позже очнулась и Дуся. Она была очень слаба, но ее глаза смотрели ясно. Естественно, нам досталось за украденное платье, куда-то подевались и книги, зато Дуся навсегда лишилась косоглазия. А я с тех пор вдруг стала материться так, что земля из-под ног уходит. Жизнь я прожила тяжелую. Может, если бы не было всего этого, и судьба по-другому сложилась...»

Взгрустнув, старуха снова залилась бранью, а мне после этого расхотелось рыться в старинных книгах.
Автор: Minogavvv

Как-то нежились мы с невестой своей, она эту историю и рассказала. Извините за обрывистость речи. Она так колоритно говорит, что не передать ее манеру изложения не имею права. Далее с ее слов.

Она у меня из дремучей глубинки. Есть у них в деревне мужик — крепкий хозяйственник. Имя ну очень оригинальное для тех мест — Иван. Это вам не Фердинанд вшивый, не Вильгельм какой-нибудь, а целый Иван! Не пьющий, с большим хозяйством, добротной хатой, коровой, поросятами и прочей живностью. Сам срубил лучшую в деревне баньку на речке, статный и ладный собой.

Но вот как заколдовали его от женщин! Женился рано, да молодая жена быстро в гроб слегла. Погоревал, да не может один мужчина большое хозяйство тянуть. Женился на красавице местной — да и через время та утопла в речке. После этого молва пошла, что на роду ему холостым быть. Бабы за ним бегали толпой, да все взамуж отказывали и жить с ним в одной избе решительно говорили свое «нет».

Да, странность у него одна была: только стемнело — напрочь на улицу носа не казывал. Было дело, бычок заплутал в лесу, мужики решили по-быстрому поиск организовать, дабы волки не задрали, и к Ивану пришли. А темно уже было, все с фонариками. А он не то что не согласился, даже двери не открыл, чтобы с ними по-человечески поговорить. Ну да ладно, у всех свои тараканы.

И вот однажды загуляли мы, молодые да красивые, дотемна, хихикали, щебетали да парней местных обсуждали. Возвращаюсь я домой уже в потемках, да смотрю — женщина какая-то возле Ивановой избы круги наматывает. То в окно заглянет, то дверь ладонью погладит. У самой длинные черные волосы, пушистые такие, что самой завидно стало. В ночнушке какой-то белесой аль голубой — в темноте-то оно цвета не шибко различимы. Ну ладно, думаю, пригласил к себе бабенку да на ночь глядя выгнал. А она и обиделась — вон опять к нему просится. А он — по своей привычке — не открывает.

Потом я услыхала, как соседи пересуживали между собой, что к нему по ночам какие-то женщины пытаются в хату войти, а он их не пущает. Притом каждый раз другая. То кто Клавдию-швею видел, кто Вальку-студентку, которая в городе учится. Кто, в общем, кого видал, и все по-разному.

Но вот как-то прекрасной звездной ночью я возвращаюсь домой и опять вижу какую-то бабенку возле Ивановой хаты. Только пригляделась в звездном свете — и обомлела! Батюшки — это же я!

Вот не знаю, что на меня накатило, но я как заверещу! Как кинусь на эту… ну меня, которая не я! Как вцеплюсь ей в патлы и давай тягать за космы, мол, самозванка! Ты чье лицо украла, сволочь? Да тебе глаза повыцарапывать надо б! Да я руки поломаю и ноги выкорчеваю, чтобы не смела мной оборачиваться!

И так ее тягаю, что не помню себя от злости. Тут прямо над ухом как бахнет, как сверкнет красно-белая вспышка! Я тут же отскочила ни жива ни мертва — перепугалась крепко!

А то Иван выскочил на крыльцо и с обоих стволов в мою копию в упор стрельнул.

Она стоит, смотрит на него пустыми глазищами, и как засмеется… диким таким, нечеловеческим смехом… как сова умирая аль гиена бешеная какая!

Иван меня в охапку — да в сени. Дверь подпер, и сам за шторку в окошко поглядывает. А та — другая я — все круги наматывает.

А у меня истерика. Сижу, реву белугой, себя от злости кулаками по бедрам шлепаю. Успокоилась. Да не сразу, но все же смогла хоть внятно разговаривать, а не мычать сквозь зубы.

— Дядь Вань, — говорю, — а почему ты в нее стрельнул?

Он посмотрел на меня как вот обреченный перед казнью на исповеди у батюшки:

— А что, в тебя палить, что ли? Ты же вон живой человек, а она — нечисть.

Я оторопела, но разум не потеряла. Задаю:

— А как ты различил? Ты же и меня мог в упор расстрелять!

— А что вас различать? Ты одета-обута, ухожена-причесана, в глазах огоньки молодые бегают — а она босая, в саване, растрепана и холодом веет. Она каждую ночь ко мне приходит под разными личинами, все соблазнить намеревается. То одной красавицей прикинется, то другой. Вот тебя сегодня сделала.

— Кто ОНА?

— Нявка, кто же!

— Какая нявка?

— Ну русалка, только лесная. Понравился я ей очень еще в молодости, и она всех моих женщин сгубила, чтобы со мной быть. Только есть одно условие — она меня сначала убить должна лютой смертью, чтобы дух мой в мире этом остался. Вот так они и размножаются — мужиков со свету сводят, чтобы удерживать призраком их возле себя. Тебе что, бабка ничего не рассказывала?

— Бабка у меня в Компартии активистом числится, так что фольклор и поверья она ненавидит. Но чую, что тут вы правы — нечисто это все.

Мы молчали. Такая тишина тяжелая наступила, так оно все неприятно стало. Только за окном шаги босых ног слышатся, да поглаживание «моих» ладошек на бревнах.

И тут началось. С той стороны как закричит та, которая меня копирует:

— Ты с полюбовницей там кувыркаешься! Я знаю! Я убью вас обоих, что мою невинную любовь попрали! Кости ваши огнем испепелю, да ветром иссушу! Жилы в воде вымочу да тетиву на лук создам! Душу прокляну на веки вечные, да из пустого черепа кубок сотворю!

Тут меня как переклинит, и я как подскочу к двери, как заору той нявке:

— Что ты? Что ты там сделать хочешь? Я сейчас как выскочу, как волосню тебе повыскубываю, коза драная, будешь лысая как коленка, плешкой сверкать ярче солнца! Да я тебе все руки повыдергиваю, да уши пообрываю! Ноги мельничными жерновами перемолю, да на хлеб намажу и без соли сожру!

В общем, несло меня по полной. То ли от злости, что какая-то, прости Господи, лахудра меня копировать решила, то ли действительно испуг вытворяет с людьми всяко, но орала я такими словооборотами, что ни один лингвист отродясь такого не слыхивал!

Первым обалдел дядя Ваня. Вторым все-таки я — от дерзости такой. Но больше всего, по-моему, нявка. За порогом явно притихли.

Тут началось по новой, но уже шёпотом:

— Ваня, Ванечка, Ванюша… А помнишь, как мы с тобой в лесу кувыркались да ласкали друг друга до утра?

Я рот открыла да на Дядю Ваню поглядела. А он красный как рак стал, глаза воротит. И тут как крикнет:

— Да ты сама меня соблазнила телом своим! Лежал, спал, тут ты меня обнимать и целовать начала! А я что? Я же взрослый мужик, не выдержал ласки женской!

А потом добавил:

— Сходил, блин, на охоту, называется… Иди прочь, не люба ты мне!

— Как не люба? А кто меня взамуж звал? Не ты ли? Кто меня ласточкой да звездочкой называл? Не ты ли? Кто грудь мою девичью поцелуями покрывал, не ты ли? Кто мне…

— Замолчи, нечисть, тут дети!

Потом сплюнул так горько на пол:

— Вот же ж женщины! Сама соблазнила, сама виновной сделала! Птьху!

И прекратилось тут все. Выяснили отношения, называется.

А я стою с открытым ртом и не верю себе, что в мире бывает и такое — живой мужик, да с русалкой переспал! И тут меня как током ударило:

— Эй, нечисть, — ору за дверь, — а у тебя потомство от Ивана появилось?

Он аж подскочил, как ужаленный.

— Штыыыоооооооо??? — и морда так вытянулась, а глаза на лоб полезли.

Тут за дверью послышался не то стон, не то протяжный всхлип, и я услышала, как босые ноги побежали прочь от Ивановой избы.

До утра больше ничего не было.

Дядя Ваня налил мне домашнего пива, и я заснула на печке.

Утром мне была, конечно, нервотрепка от мамаши: шутка ли — дочь невзамужняя с взрослым мужиком ночь проводит. Мол, ты хоть с половиной села в сеновале переспи, но так, чтобы никто не видел и не слыхивал, а тут у всей деревни на глазах довольная с Ивановой Избы утром выходит!

Не выдержала я и все рассказала.

Я такой реакции не ожидала.

Мать тут же рухнула на стул и горько зарыдала.

Как оказалось, Ваня еще до армии с моей матерью гулял, и однажды он после охоты ей рассказал то же самое, что и мне, и сказал ей, что расстаться надоб — ибо опасно с ним рядом быть. Мать подумала, что это наврал он ей, чтобы расстаться, и прокляла его на то, чтобы вдовцом быть до конца дней своих.

Так и случилось — мужик он и есть мужик. Не выдержал натиска иной девахи — женился. Овдовел. Потом еще одна на себе женить красавца решила — женила. Утопла.

И вот мать, сколько себя ни помнит, столько укоряет, что это она наслала на него порчу такую. А тут и нявка подтянулась.

Мужики рассказывали, что видели возле болота нявку, которая трупик младенца на руках колыхала, да горькими слезами мертворожденного поливала. То Ванькин, оказывается. Прав был дядя Ваня — чтобы живое потомство у нечисти было, человек должен сначала помереть насильственно и зачинать детей призраком.

Вот так сидели мы с матерью и горькие думы думали.

Потом она сказала:

— Я поеду в монастырь, грех проклятия перед Ликами Святыми замаливать. А ты уболтай Ивана, чтобы сходил на то место, где с нявкой кувыркался, да поговорил по душам.

Так и порешили.

Через пару дней встретил меня дядя Ваня на базаре, схватил под локоток, да в сторонку от людей отвел:

— Слушай, не ходит ко мне нявка больше. Я тут покумекал, может, и взаправду она от меня понесла?

Тут я все и выложила — и про мамино проклятие, и про то, что охотники поговаривают. Дядя Ваня же дальше деревни многие годы никуда не ходит и с мужиками не особо языки точит. Так что не знал новостей таких, которые я ему выложила.

— Вот оно как! — сказал он. — Ты права. Я давно подумывал сходить при свете дня на ту опушку, да попробовать словом с нявкой перемолвится. Да боязно мне, помирать-то не охота.

— А пошли вместе! — ляпнула я, а сама похолодела. Во дура ж дурой, думаю, на такое подвязаться.

Он посмотрел на меня, как умом убогую, но подумавши, сказал:

— А пошли! Ты бесстрашная, так что, может, и сгодишься… Труп мой назад к людям вынести… — тихо так добавил, но я расслышала.

Я ничего не стала говорить родне, а матери не было. Она ж в монастырь поехала, грех замаливать.

Тихо унесла ружье батино с патронами и с дядей Ваней возле леса повстречались.

Пошли в лес. Далековато в чащу зашли, уже солнце начало к закату спускаться. А еще назад воротится надо, а ночевать не планировали. Я так прикинула, что мы или быстро поговорим с нявкой, или перенесем разговор на следующий раз.

Только я хотела это вслух сказать, как дядя Ваня скомандовал — стой сдеся.

Стою. «Отче наш» в голове прокручиваю, да ружжо наперевес держу.

Дядя Ваня ушел. Долго не было. Через некоторое время возвращается, в руках сверток из старого лоскута шкуры волчиной. Разворачивает и говорит:

— Гляди. Вот он, отпрыск нявкин.

Я как глянула — чуть в обморок не бабахнулась! Там у него скелет такой маленький, скрюченный, такой небывало нежный… как мне тяжко на душе от этого зрелища стало… как я нявку поняла, с ее горем! Ни взамуж не выскочила, ни живого ребеночка не родила. Я сама бы при таком раскладе мужика возненавидела!

— Она придет за ним сюда. Тут у ней мало силы, чтобы причинить нам вред. Дальше — ее болото. Там она и морок навести может, и дерево на нас повалить. Погубит ни за что. А тут и света больше, и сил у ней поменьше.

Положил он трупик на пень и сам отошел в сторонку. Курить начал. Много и сильно. Не курил никогда, а тут папироса за папиросой. Я посмотрела на него, а он, видимо, понял и отвечает:

— Нечисть ненавидит человеческие запахи. Дым учует быстро.

Хитрец эдакий, оказалось! Ускорить процесс решил.

Тут слышим, чу! — действительно ломится сквозь чащу кто-то. Только сзади — со стороны деревни.

Я ружжом туда тычу, а дядя Ваня даже голову не поднял. Курит себе да курит.

Тут выскакивает на поляну мать моя — рукава о ветви изодраны, вся запыхавшаяся.

— Что ты удумал, злыдень?! — накинулась она на дядю Ваню. — Сам на тот свет собрался, и дочь свою за собой утянуть решил?

Вот тут у дяди Вани цыгарка и выпала, а у меня ружжо из рук.

Мы с Дядей Ваней рты раззявили, да на мать мою смотрим. А она криком кричит:

— Да-да, Ваня, она — дочь твоя! От семени твого, да кровинушка родная! Ты ж как меня кинул, я уже зачала, вот почему так быстро взамуж за Ваську (папка мой) выскочила, и обиду на тебя затаила. Поматросил, мол, и бросил! Вот я тебя на вдовство и прокляла!

Потом на меня посмотрела:

— А я как только приехала, пошла сразу к Ване, чтобы узнать, что да как. Изба заперта. Я — к дочери, чтобы узнать, что да как. А ее нет. Ружья тоже нет. Вот-то я и смекнула, куда вы могли пойти. Хорошо, что насилу догнала.

Вот тут-то нявка и вышла из-за кустов. Как она раньше там была — я и не заметила.

Она молча подошла к своему мертвому ребеночку, нежно обернула его в шкуру, подняла на руках, прижав к груди. Повернулась к дяде Ване.

— Извини меня, Вань. Я поняла, что своего счастья на несчастье других не построишь. Не буду больше к тебе ходить. Прощевай.

Повернулась к матери моей:

— А ты — дура, что мужиков проклинать удумала! Вон сколько неприятностей только из-за тебя одной!

На меня поглядела мельком и, сделав шаг в сторону леса, как-то сразу растворилась в чащобе.

Постояли мы молча некоторое время, да взад пошли. Молчали всю дорогу, так молча и вернулись.

Что было дальше?

А ничего!

Дядь Ваня только повеселел, дружбу с мужиками завел, недавно узнала, что женился. Папке моему строго-настрого мать запретила говорить, что не его я дитя. Да что я — дура, что сама не понимаю, что можно говорить, а что нет? Все равно я его за родного отца считаю и люблю крепко.

А я вот учиться приехала сюда, да по-моему, счастье свое надыбала…

И прижалась она ко мне пуще прежнего.

Вот такая деревенско-мистическая Санта-Барбара.
Первоисточник: scpfoundation.ru

У опального боярина Карпа Лукича трое подручных, хватких да умелых — Игнашка-конюх, Федор-дьячок и юродивая Марфушка — рябая, хромоногая и глаз лихой. Боится их дворня, уважает: недаром ходят они с боярином на страшные неведомые дела. Да и самим Карпом Лукичом детишек малых стращают что ни день: хоть и носит он крест, и висит на шее его ладанка с перстом чудесным Святителя Пантелеймона, а все же с нечистью знается и заговоры тайные знает. Ну, слово-то заветное, положим, и мельнику ведомо, а только стоит лешему мальчонку захороводить или водянице рыбаря уволочь — бьют челом Карпу Лукичу, даром, что земской он, не опричный. И идет Карп Лукич, никому не отказывает. Такая у него служба перед людьми, а вот о ней и сказ.

Ночь на дворе у Карпа Лукича, темно, хоть глаз выколи. Спит боярин, и спят подручные его. Тяжкий день выдался: задрал волколак девку, первую красавицу на селе, уже и жениха ей сосватали, хорошего парня, работящего и собою ладного. Кликнул вечером Карп Лукич Игнашку, и отправились они в лес. У Игнашки чутье — как у пса борзого, словно и сам он нелюдь. Сирота он, Игнашка-то, мать родами померла. В лес пошла порожней, а вернулась тяжелая. Кто отец — один Бог ведает. Приютил его у себя в доме Карп Лукич, не то жалеючи, не то с умыслом, и то ведь сказать, что младенец-то был страшненький, весь в волосьях, и выл, как младенцы отродясь не воют — словно выпь с болота кричит. Как его кормилица к груди поднесла, так он и вцепился, за один присест все молоко высосал. Рос не по дням, а по часам. Три года ему за восемь сошло, на пятый — уже здоровый парень, молчит только, весь разговор — мычит да пальцем тычет. А сила в нем большая, пусть и рот на замке — зубами колоду разгрызает, быка ударил — умер бык, и нюх волчий, никому от него не спрятаться, из-под земли достанет. Вот только люди Игнашке не надобны, не интересны, оттого и сидит он день-деньской с лошадьми. Те сперва пужались, рвались от него, потом привыкли — разглядели они его, что ли? Так и ходит за ними с тех пор, и за верную службу пожаловал Карп Лукич Игнашке кнут — да не простой, а заговоренный. Хочешь — сечет так, что мясо наружу, хочешь — гладит, как заморский шелк. Доволен был Игнашка, просиял даже через дикий свой волос и с тех пор подсоблял боярину в потаенной его службе.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...