Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «НЕОБЫЧНЫЕ СОСТОЯНИЯ»

Автор: Борис Левандовский

— Лиза! — требовательно задребезжало из комнаты раздраженным фальцетом.

Была середина немного облачного летнего дня, освещавшего сквозь расшторенные окна скромную однокомнатную квартиру, обставленную старой разношерстной мебелью; уличный свет контрастно подчеркивал все шероховатости выцветших обоев с незатейливым рисунком, некогда бывших салатными, и облупившиеся места на давно не беленом потолке. На подоконнике одиноко возвышался большой глиняный горшок с засохшим растением, тянущим в сторону окна чахлый стебель. Вокруг трехрожковой люстры, басисто жужжа, виражировала толстая зеленая муха.

— Ли-иза-а! — повторил спустя секунду тот же старушечий голос, словно ожидал немедленного исполнения всех желаний. — Ты ждешь, пока я сдохну от голода?

— Уже… — в комнату вошла худощавая девушка с бледным анемичным лицом, одетая в домашний халат, неся из кухни поднос с двумя тарелками, чашкой горячего чая и несколькими кусочками черного хлеба. — Уже, бабуля…

Она помогла сесть лежавшей в кровати старухе. Устроившись, та стрельнула злыми глазами, заглянула в поднос с обедом и скептически поджала тонкие морщинистые губы. Но затем все же взяла ложку и начала есть.

Когда бабуля потянулась за хлебом, девушка поспешила на кухню, не дожидаясь, пока та опять заговорит.

Лиза всегда обращалась к ней «бабуля». Не потому, что не знала других форм этого слова, — просто не могла сказать бабушка. Так сложилось: для Лизы бабуля и бабушка обладали совершенно несхожим смыслом, словно в этих словах заключалось даже… противоположное значение — как у одного и того же числа, только с обратным знаком. Ее бабуля не вязалась в сознании девушки с тем наивно картинным образом доброжелательных улыбчивых бабушек, которые лелеют внуков с самых пеленок, а спустя несколько лет (дождавшись, когда те достаточно подрастут, — а дальше уже безо всяких ограничений в годах) балуют аппетитными сдобными пирожками. И так далее… Сколько Лиза помнила себя, бабуля была вечно больной, злобно ворчащей на всех, кто находился рядом, и никогда не улыбалась. Никогда. Возможно даже, у нее отсутствовали необходимые для этого мышцы лица или давно атрофировались за ненадобностью. Бабуля была всецело убеждена (либо… только делала вид? — иногда подозревала Лиза), что главная цель окружающих «загнать ее пораньше в гроб», потому что все желают ее смерти. И постоянно об этом говорила. Однажды, когда Лиза училась в пятом классе, у бабули случилось несварение желудка, и та позвонила в милицию, заявив, что ее пытались отравить.

Еще в те времена, когда бабуля могла самостоятельно выбираться из квартиры, ей почти что удалось убедить некоторых соседей в том, что ее дочь и даже маленькая внучка делают все возможное, чтобы спровадить ее на тот свет, «беспомощную пожилую женщину», обвиняя мать Лизы и саму девушку в немыслимых преступлениях.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: Chainsaw

Я называю свой опыт волонтерством, потому что так оно по сути и было. Психологом на телефоне я зарабатывал в месяц столько, сколько можно просадить за два похода в кафе. У меня был и остается основной источник дохода, поэтому на телефоне я сидел с начала нулевых только из желания приносить людям пользу. Мой стаж — около семи лет, после чего я позорно сбежал и больше к телефонам доверия никакого отношения не имею и иметь не желаю. Более того, приобрел стойкое отвращение к телефонным разговорам в принципе, как это бывает у некоторых социофобов. Эта работа выматывает, очень. Иногда даже сильнее, чем обычная психологическая консультация. Если вы склонны идеализировать людей хотя бы немного — лучше не пытайтесь послужить обществу таким образом, потому что очень многие свои взгляды придется радикально пересмотреть. Я знал людей, которые в результате столкновения с темной стороной жизни, вещающей им из динамика трубки на разные голоса, со временем опускались едва ли не до мизантропии. Я их не виню, и вам тоже не следует. Но сам я сбежал не поэтому: хотя я слышал достаточно дерьма и раньше, после перевода на «детскую» линию я просто сорвался. Ниже я коротко расскажу о нескольких звонках, без хронологии, в том порядке, в котором вспоминаю. Они приходили в разное время суток, не обязательно ночью. Они составляют крошечное количество от всех, простых и сложных, но понятных человеческих драм, что мне довелось услышать. Но они были, и они будут. И прямо сейчас, наверное, какой-нибудь волонтер, поджимая пальцы ног и со вспотевшим лбом, позабыв зафиксировать в программе тему входящего звонка, слушает негромкий шепот в наушниках. Возможно, прочитав это, вы меня поймете.


Моей жене плохо

Начав работать консультантом, я узнал несколько несложных правил. О себе ничего сообщать нельзя. Ты начинаешь разговор с человеком, дозвонившимся на телефон доверия, с того, что обманываешь его, представляясь фальшивым именем. Ты работаешь один — нет огромного колл-центра, есть маленькая душная комната без окон (надо признать, в дальнейшем условия улучшались). Кушетка для сна, стол с облупившимся лаком перед тобой, на столе телефон, китайский электронный будильник и журнал для фиксации звонков. Звонят все. Проблемы разные. В тот вечер позвонил, судя по голосу, глубокий старик.

Тогда я еще был студентом старших курсов, но диагностировать очевидную деменцию было несложно. Мужчина назвался Олегом Геннадьевичем и сообщил, что его супруге стало плохо, а сам он прикован к инвалидному креслу и ничего не может поделать. Глубоко интеллигентная манера речи, словно у старого профессора филологии. И полнейшая дезориентация. Исходя из услышанного, я понял, что жена старика умерла, а сам себя он обслуживать, по всем признакам, не может. Я не смог узнать у него адрес, Олег Геннадьевич отвлекся на что-то в квартире и положил трубку.

Конфиденциальность — важный аспект нашей работы, но в случаях вроде этого мы вправе обратиться в органы. Был шанс, что через коммутатор милиции удастся отследить звонок. Мы написали заявление, и я сходил в отдел для дачи показаний. К сожалению, поиски слишком затянулись. А Олег Геннадьевич позвонил на следующий день. И на следующий. Растерянный старик повторял, что его супруге плохо, в квартире стоит неприятный запах (пенял на газ) и предельно вежливо, но все более слабеющим голосом, просил нас «принять меры». От бессилия мне хотелось плакать. Он охотно вдавался в воспоминания о юности и расспрашивал меня о моей девушке. Дядя и в самом деле оказался бывшим профессором, очень приятным человеком. Но разум его был серьезно поврежден, и мы не смогли добиться от него точного адреса. Через несколько дней звонки прекратились. А потом звонившего нашли.

Нашла не милиция, а соцработница, посещавшая эту престарелую чету раз в неделю. Окончание истории мне известно со слов фельдшера, вместе с которым нас вызвали, чтобы еще раз зафиксировать показания. Женщина лежала на кухне, прижавшись лицом к батарее центрального отопления. Топили в ту зиму сурово, так что... Вдобавок, в тепле она быстро начала разлагаться.

Мужчину обнаружили в прихожей на полу. Ослабнув, он выпал из кресла-каталки и лежал на линолеуме, сжимая в руке трубку дискового телефона, из которой продолжали доноситься короткие гудки.

Через сутки я вышел в ночную смену, и где-то ближе к утру, в очередной раз подняв к уху трубку, я услышал до боли знакомое: «Молодой человек, извините, что беспокою в столь неурочный час, но дело в том, что моей супруге стало плохо...»

Я так сильно прижал трубку, что на мочке остался синяк. Не отдавая себе отчета, я протянул дрожащую руку к телефону и опустил рычаг, впервые нарушив одно из главных правил — не завершать разговор, пока этого не сделает клиент.

Через пару минут, когда мне уже удалось несколько взять себя в руки, в комнату заглянул дежуривший со мной супервайзер. Я солгал, что кто-то ошибся номером. И не стал вносить пометку в журнал.


Непослушная дочь

Сквозь помехи на линии донеслись рыдания, и молодой женский голос, срываясь, сказал: «Помогите, моя мама меня убивает».

Проклиная плохую связь, я старался успокоить девушку и получить больше информации. Девушка (или, вернее, девочка-подросток) забеременела от некоего Никиты. Когда она звонила на кризисную линию раньше, кто-то из консультантов натолкнул ее на мысль откровенно поговорить об этом с матерью. Чего мы не знали, так это что мать — сильно пьющая и не вполне здоровая психически женщина. Услышав такие новости, она, будучи в подпитии, сходила на кухню за ножом и нанесла несколько колотых ран в живот своей дочери, порезав также и руки, которыми та пыталась себя защитить. После чего затащила истекающую кровью дочь в ванную комнату и заперла ее снаружи, а затем вернулась к бутылке, вероятно, дожидаясь выкидыша.

Находившаяся в глубоком шоке девушка сумела продиктовать адрес, мой коллега вызвал по нему милицию, скорую и МЧС. Я же остался говорить с ней, но очень скоро связь стала совсем плохой, из динамика раздавался только белый шум, и линия прервалась.

Сотрудник полиции, участвовавший в «штурме», рассказал в курилке у отделения следующее: МЧСники легко выбили хлипкую дверь и удерживали мать («натуральная фурия, сука»), пока медики и милиция извлекали бессознательную школьницу из ванной, сплошь покрытой кровью и отпечатками рук. Выкидыш, на который надеялась мамочка, все же произошел. Саму девушку удалось спасти. Я видел ее один раз, когда, испытывая смутную вину, пришел к ней в палату с цветами. Совсем ребенок, она спала или была без сознания. Мы не даем прямых советов людям, но именно после общения со специалистом она решила рассказать алкоголичке-матери о своей беременности. Больше я никогда ее не видел и не слышал.

Такая кровавая бытовуха случается не каждую неделю, но немногим реже. А к этому случаю я вновь и вновь возвращался в мыслях: шел 2001 год, мобильные телефоны только начали у нас появляться, и, конечно, в этой бедной семье мобильника не имелось. В ванной, где в истерике и рыданиях билась девочка, умоляя маму не убивать ее, не было никакого телефона.


Кто стучится в дверь

Была тихая ночная смена, большую часть которой я провел за чтением очередной выданной супервайзером методички. Входящий звонок, надеваю наушники и представляюсь. На проводе нервничающая, на грани истерики, женщина средних лет, рассказывает, что соседи ведут себя странно, а она в доме одна и боится. Около трех часов ночи ее разбудил дверной звонок. Заглянула в глазок — ничего не видно, то есть не только лампочка не горит, но и через окошко на площадке никакого света нет, чернота, как если бы глазок залепили жвачкой. За дверью соседка, просит отсыпать немного сахару. Какой сахар в три часа ночи? Обычный, сахар-песок, для компота. Открой дверь.

Звонящая подумала немного и дверь открывать справедливо отказалась. Давай, мол, завтра. А соседка не отстает: открой да открой, шумела за дверью минут десять. Клиентка накинула цепочку и пригрозила полицией. На какое-то время все затихло. А затем по двери заколотили что было силы. Мужской голос орет: «Вы нас заливаете, немедленно откройте!» Клиентка позвонила в полицию, где какой-то сонный дежурный сообщил ей, что все наряды на выезде, но он свяжется по рации и к ней подъедут, ждите. Тем временем сосед снизу оставил свои попытки проникнуть в квартиру. Прошло не более пяти минут, как дверной звонок зазвенел вновь. Официальный голос представился сотрудником полиции, сказал, что им поступил вызов. Пять минут, все на выезде! К трезвонящему и угрожающему последствиями в случае недопуска наряда в помещение «сотруднику полиции» добавились голоса соседей. На вопросы не отвечают, осаждают дверь. Клиентка закрылась в комнате и нашла телефон кризисного центра, оставшийся после смерти мужа, так как не знала, куда еще звонить.

Я попросил вынести телефон в прихожую, подозревая у звонящей делирий, хотя та и выглядела полностью ориентированной, только очень напуганной.

Я услышал грохочущие по железной двери удары и многоголосый хор людей, кричащих на разные лады так, что практически невозможно уже было что-то разобрать. Пока я в некотором шоке слушал это, мне показалось, что к какофонии добавляются все новые и новые голоса, женские и мужские, как если бы все пространство за дверью было заполнено толпой гневных людей. Клиентка начала плакать в трубку и читать Отче наш. Стараясь перекричать хор, я начал спрашивать адрес, снова и снова, но женщина продолжала только плакать и молиться, а на фоне вопили свои истории люди: про сахар-песок, про потоп, коммунальные службы, посылку, полицию... В какой-то момент я, не веря, различил среди шума свой собственный голос, кричащий что-то об обращении в службу социально-психологической помощи и настаивающий на личной беседе. Что-то с другой стороны порога моим голосом обещало помочь и во всем разобраться.

Я успел прокричать в гарнитуру, чтобы женщина ни в коем случае не открывала дверь. Шум в наушниках усилился, связь прервалась.


Братик

Когда я принял вызов, услышал голос заплаканного ребенка. Мальчик рассказал, что никак не может решить домашнее задание по математике, а уже скоро вернется домой папа-военный и сильно побьет, если уроки не будут выучены. Саша (имя изменено) оказался третьеклассником, так что мы довольно быстро справились с элементарными примерами, после чего я завел с ним диалог. Ребенок, обрадованный тем, что сегодня побоев не будет, достаточно быстро раскрылся. Мы обсудили все волнующие его темы: про школу, про друзей и секцию каратэ. Зашла речь даже про красивую и умную девочку из класса. Про родителей Саша говорил неохотно. Мы договорились, что теперь он будет звонить каждую неделю и вообще когда захочет. У ребенка был катастрофический дефицит внимания, в таких случаях часто достаточно просто пообщаться по душам с человеком, которому не безразличны твои мысли и проблемы.

Он дозванивался до меня еще трижды, и два раза (я посмотрел в журнале) разговаривал с нашими девчонками, тоже вполне продуктивно. Но я стал его любимцем, да и мне понравился смышленый парень. В семье я единственный ребенок, так что был совсем не против играть роль доброго старшего брата, главное тут не допустить слишком сильного переноса.

Собственно, это Саша спросил однажды: «Можно я буду считать тебя братом?» Настоящая его семья, как я уловил по косвенным признакам, состояла из парочки отвратительных мудаков.

Однажды вечером мы проговорили около сорока минут. И папа пришел. Саша уронил трубку и сразу начал реветь, «Братик Антон, помоги мне, братик Антон!» Рычащий мужской голос быстро приблизился: «Ты еще что за хуй? Ты о чем говорил с моим сыном, пидор?!» Я постарался объяснить ситуацию и снять ответственность с ребенка, безуспешно. Даже через телефон мне показалось, что я улавливаю перегар, исходивший из пасти этого животного.

— Я тебе бля покажу доверие, гаденыш, родителям он не доверяет, значит, а какому-то хую-педофилу доверяет!

— ПАПА НЕ НАДО АААААА

Короткие гудки.

Той ночью я не мог толком уснуть, что случалось все чаще и чаще. Ворочался, сбив в кучу подушки и простыню. Рано или поздно профессиональное выгорание приходит ко всем. В утренней темноте зазвонил телефон, и я, пребывая в болезненном полусне, постарался отключить будильник на ощупь. Это оказался не будильник, а звонок, и я вывел его на громкую связь. В тишине квартиры отчетливо раздались всхлипывания и дребезжащий от боли и обиды Сашин голос:

— Братик Антон, почему папа всегда такой сердитый?

Вскочив, я сбросил мобильник на пол. Быстро поднял. Во входящих не было никакого звонка. На телефон доверия Саша также больше никогда не звонил, объяснение чему нашлось спустя два месяца на сайте районного суда: непредумышленное убийство, колония общего режима.



Думаю, этого пока достаточно. От некоторых воспоминаний передергивает. Меня можно назвать ветераном телефонов доверия, но подобные истории вам сможет рассказать всякий, кто проработал на нем хотя бы год. Если захочет. Что вряд ли. Если желаете знать мое мнение, мир — достаточно дерьмовое место, куда более темное, чем может показаться на первый взгляд. Сейчас я работаю в службе поиска пропавших «Лиза Алерт», хотя уже и не так активно (а еще недолгое время занимался посещениями недееспособных граждан). Я координатор, и не принимаю обращения по телефону, этим занимаются другие ребята. Но странных и пугающих вещей хватает и здесь, поверьте. Кажется, скоро я окончательно брошу любую соцработу. Да, мне удается помочь некоторым, и это очень важно для меня. Но иногда цена слишком, чрезмерно высока для одного человека. И к черту благие намерения. Простите.
Первоисточник: vk.com

Автор: перевод — Тимофей Тимкин

Можете ли вы сходу сказать, какого цвета таракан? Если ваш ответ — «коричневого», то вы ошиблись.

Это вис. Местами чимекс. С примесью фоэдуса.

Это не просто выдуманные слова. Это цвета, которые вы не способны увидеть. А я могу.

Я — первый и единственный в истории человек, наделённый пентахроматическим зрением.

Это означает, что в сетчатке моих глаз содержится сразу пять видов фоторецепторных колбочек. Практически все люди — трихроматы, то есть их глаза обладают лишь тремя типами колбочек. Каждая такая колбочка способна различать около сотни оттенков, но они работают вместе. Благодаря этому среднестатистический трихромат видит около миллиона различных цветов. А я вижу более десяти миллиардов.

Таким зрением не обладает ни одно млекопитающее. Только голуби и некоторые виды бабочек. Если это звучит для вас как нечто вполне обыденное, то позвольте задать вам один вопрос.

Скажите мне, увидели ли за всю свою жизнь что-нибудь поистине прекрасное? Что это было? Закат? Радуга?

Для меня самым необыкновенным зрелищем стали пирожные. Однажды, зайдя в продуктовый магазин, я увидел на одном из прилавков коробку с пирожными. Не знаю уж, из каких химикатов их создают, но у каждого из ингредиентов есть свой цвет. Когда они смешиваются, получается захватывающая дух мозаика из тысяч и тысяч переливающихся цветов. Конечно, пирожные из-за этого кажутся не слишком аппетитными, но на них уж точно куда приятнее смотреть. Эти цвета неописуемы. Неописуемы в самом прямом смысле, ведь восприятие цвета — это нечто очень личное, крайне индивидуальное.

До того, как я стал пентахроматом, я и представить не мог, что у некоторых явлений есть цвет. К примеру, у движения. Когда какой-либо предмет движется, за ним тянется «хвост» цвета, который я могу описать разве что как «энергичный». Назвать я его решил латинским словом вис — «энергия».

Фрукты в основном раскрашены в несколько разных цветов, но глаз трихромата улавливает только один, самый выдающийся из них. Если бы вы могли видеть персики так, как их вижу я, вы бы, наверное, расхотели их есть.

Я не родился пентахроматом. С младенчества моё зрение было точно таким же унылым и трихроматическим, как и у вас. А затем случилась автомобильная авария. Знаете, какого цвета искры, когда два куска металла на огромной скорости врезаются друг в друга? Я назвал его «энк». Это не латинское слово, а просто звук, с которым машина моей жены столкнулась с Subaru. Цвет энк, на самом деле, довольно успокаивающий — как запах древесного дыма. А кровь... кровь теперь не только красная. Она цвета круор — «кровь». Кровь была последним, что я увидел перед тем, как ослеп.

Виктория была за рулём. Она была пьяна, но не в стельку, в отличие от меня. Мы поссорились. Это была моя вина.

— Стоила она того? Стоила она всего того, что мы пережили вместе?!

Нет, не стоила. Подумать не мог, что я нанял бы проститутку, что я так просто разорвал бы свой брак. Но мне просто стало скучно. Я хотел новых ощущений.

Она отпустила руль, и машина резко завернула на обочину. Я схватился за руль, но повернул его слишком резко, и мы влетели в автомобиль, припаркованный в крайнем ряду. За рулём была семнадцатилетняя девушка. Её позвоночник мгновенно сломило пополам. Она захлебнулась в собственной крови.

Наш автомобиль отскочил и врезался в разделительный барьер посреди дороги. Виктория вылетела из салона, а я оказался прикован к креслу ремнём безопасности. Лобовое стекло разлетелось на миллионы осколков.

Разбитое стекло окрашено в целый ряд цветов. Их так много, что я не смогу перечислить.

Осколки осыпались прямо на меня. Они рассекли мою кожу точно нож скользит сквозь масло. Два крупных осколка впились мне в глаза. Последним, что я увидел, была кровь. Последним, что я услышал, были крики Виктории:

— Боже! Господи! Как больно! Как же мне больно!

Не могу сказать точно, как долго я был без сознания. Без зрения трудно было отличить сон от яви. Рано или поздно я услышал голос:

— Вы меня слышите?

Женский голос. Медсестра.

— Да. Где я?

Она сообщила, что я нахожусь в больнице и что я пережил ДТП, а затем с тяжестью в голосе оповестила, что я останусь слепым до конца своей жизни.

Как оказалось, чтобы «выплакать глаза», сами глаза не нужны. Именно этим я и занимался на протяжении последующих дней — беспрестанно рыдал. Никто не мог меня успокоить. Я прожил в западне темноты неделю, после чего кто-то из руководства больницы сжалился надо мной и вызвал специалиста. Этот учёный работал над неким экспериментальным способом лечения.

— И сколько это будет стоить?

— Нисколько. Я помогу вам бесплатно, — у него был тягучий южный акцент.

— В чём подвох?

Господин Некто с Юга прибыл из исследовательского центра колорадского городка Гилман. Там учёные занимались биомеханическими усовершенствованиями. Им нужен был подопытный с мёртвыми глазами, но при этом с невредимыми оптическими нервами. Кто-то с полностью функционирующим мозгом. Кто-то, нуждающийся в помощи настолько, что был бы счастлив побыть лабораторной крысой во славу науки. И — какая удача — этим кем-то оказался я.

Операция заняла несколько часов. Меня заранее предупредили, что новые глаза будут гораздо мощнее и совершеннее, чем мои собственные. Но они забыли предупредить меня о том, что пентахроматические глаза позволят мне видеть то, чего человечество видеть попросту не должно.

Оправившись после процедуры, первым, что я отметил, были мои собственные ногти. Они были цвета, которого я ранее никогда не видел. Я спросил у медсестры, не покрасила ли она мне ногти. Конечно же нет. Её ногти были того же цвета. Я назвал его фоэдус — «пакость». Это даже хорошо, что вы его не видите. Цвет не из приятных. Дыхание медсестры было цвета нубила — «облако». Дыхание большинства людей для меня не имеет цвета, но если человек регулярно курит, то его дыхание окрашивается в нубила.

Мне пришлось свыкнуться и познакомиться со всеми новыми цветами. Всё выглядело по-новому. Человеческие лица так плотно окрашены, что мне легче опознать конкретного человека по этим цветам, чем по чертам лица. Забавно, как столько людей по всему миру до сих пор сетуют о проблемах равенства рас. Когда видишь десять миллиардов цветов, отличить «чёрную» кожу от «белой» становится невозможно.

Иногда мне думается, что моё зрение — это преимущество. Но затем я сразу вспоминаю, как впервые взглянул новыми глазами на свою жену. Вспоминаю о вещах, которые должны во что бы то ни стало оставаться невидимыми для простого человека.

Прошло два месяца с момента аварии, и я увидел её. Виктория пострадала гораздо сильнее, чем я. Кости её рук и ног раздробило на мелкие осколки. Фрагменты костной ткани страшно истерзали её мышечную систему изнутри. Операция, спасшая ей жизнь, продлилась двенадцать часов. Врачам пришлось ампутировать все четыре конечности. Лицо Виктории стёрлось об асфальт, и пересадкой кожи доктора попытались худо-бедно восстановить его. Получилось, прямо сказать, не очень.

До той поры мне казалось, что я был полностью готов увидеть Викторию в инвалидной коляске. Работники больницы поведали мне о её состоянии заранее и предупредили, что оно крайне плачевно. Сказали, что от её конечностей остались только культи. Но они не видели того, что мог видеть я. Не могли предупредить, что на месте ампутированных рук и ног кое-что всё же останется.

Из её перевязанных культей выходило четыре призрачных отростка. Они в некотором роде походили на отсутствующие конечности, но при этом были искривлены и согнуты под неестественными углами. Когда Виктория шевелила культями, призрачные придатки тоже двигались, точно настоящие руки и ноги, только изломанные в нескольких местах. Они были цвета, который я назвал анима — «душа».

Меня пугает цвет анима. Он проявляет себя только при... определённых условиях. У многих ампутантов есть призрачные отростки, окрашенные в анима. Мясо в магазине иногда окутано в облако цвета анима, но только если оно очень свежее. Я долгое время считал, что анима — это цвет смерти. Но на прошлой неделе я узнал, чем он является на самом деле.

Виктория скончалась в прошлый понедельник. Со дня аварии прошёл почти год. Полагаю, пришёл её час. Моя прекрасная Виктория вовсю боролась со смертью, но в итоге её тело сдалось. Она умерла в нашей постели, пока я принимал душ. Когда я обнаружил её, моё сердце облилось кровью. Только когда её не стало, я понял, как мало я ценил её при жизни. Я позвонил в 911 и прилёг рядом, ожидая приезда «скорой помощи».

Её последние дни были особенно тяжёлыми для нас обоих. Несмотря на интенсивный курс медпрепаратов, Виктория страдала от бесконечных фантомных болей. По ночам ей удавалось заснуть, и во сне она вновь и вновь переживала момент аварии. Я старался не думать об этом, но воспоминания о несчастном случае оживали каждый раз, когда мой взгляд падал на призрачные отростки моей жены. Когда смерть пришла за ней, я втайне надеялся, что так будет легче и для неё, и для меня.

У неё были прекрасные похороны. Я сам выбрал цветы. Они бы ей понравились, несмотря на на то, что она бы не смогла увидеть их во всей красе.

Придя домой, я увидел пятно на той части кровати, где было её тело. Оно показалось мне знакомым.

Это был анима. Цвет её неосязаемых рук.

Я поменял постельное бельё. Через несколько часов пятно появилось снова. Вне зависимости от того, как часто я стирал бельё, пятно продолжало появляться на прежнем месте.

Я стал спать на диване, чтобы убраться от пятна подальше, потому что его цвет напоминал мне о смерти любимой жены. Два дня назад, переодеваясь в нашей комнате, я заметил, что пятно исчезло. Над тем местом, где оно было, теперь парило облако цвета анима. Оно шевелилось. Через пару часов это облако обрело форму человеческого тела. Форму тела Виктории.

Вчера это человекоподобное облако начало перемещаться — пусть и медленно, но очень по-человечески. Сегодня утром оно стояло на кухне, пока я готовил завтрак. Позднее я спросил у соседа, не видит ли он этого силуэта, но он взглянул на меня как на сумасшедшего.

Только мои глаза способны увидеть фигуру цвета анима. У неё нет лица, но я прекрасно понимаю, что она за мной наблюдает. Она следует за мной повсюду. Сидит на пассажирском кресле, когда я вожу машину; стоит рядом, пока я жду очереди в банке; смотрит, как я принимаю душ. Даже сейчас она стоит у меня за спиной. Тёмное, окрашенное в неописуемый цвет подобие моей жены. Наблюдает за мной глазами, которых нет.

Я пытался убежать от него, но оно всегда догоняет. Оно никогда не отстанет от меня. Анима — не цвет смерти. То, что преследует меня, не может быть мёртвым, ведь оно осознанно идёт за мной. И движется оно так же, как когда-то ходила Виктория. Это она. Я знаю, что это она.

Я вижу такие облака цвета анима повсюду, они следуют за людьми. Принимают форму наших родных и близких, которые не могут пережить расставания. Такое облако есть почти у каждого. И у вас оно есть, если вам тоже пришлось однажды пережить потерю любимого человека.

И только я могу их видеть.

Виктория, если это действительно ты, то прими мои искренние сожаления. Я жалею о том, что натворил. Я жалею о всех тех словах, что так и не решился тебе сказать. Пожалуйста, прекрати следовать за мной. Я хочу остаться один. Я знаю, ты можешь это прочитать.

ПРЕКРАТИ ПЯЛИТЬСЯ НА МЕНЯ, ВИКТОРИЯ.

Нет, анима — точно не цвет смерти. Эти силуэты живые... по-своему живые. Они — души умерших, оказавшиеся в ловушке. Они не могут уйти. Человеку не было предначертано видеть цвет анима. Мы не должны были знать о том, что ждёт нас после смерти.

Я вижу цвета, которых не видите вы, и в них сокрыта страшная тайна. Нет ни ада, ни рая. Когда мы умираем, мы никуда не возносимся. Мы вынуждены оставаться и молча наблюдать. До скончания времён.

Оставь меня в покое, Виктория. Пожалуйста. Прекрати за мной следить.
Автор: Виталий «Мр@к» Зайцев

Я стояла на перекрестке Мартин-стрит и Пацифик и ждала, когда светофор покажет белый цвет, чтобы перейти улицу.

Народу вокруг было немного. Во-первых, наш Монтеррей сам по себе небольшой калифорнийский городок. А во-вторых, сейчас был такой час, когда основная часть работающих уже разошлась с работы по домам и приступила к ужину. Я бы и сама проделала то же самое, не обнаружь, что у Мисси — моей персидской кошки — совсем закончилась ее еда. А сесть за стол, не накормив перед этим своего единственного друга (отец умер, а мама жила в маленькой деревне на другом конце страны), было против моих правил.

И тогда я отправилась в магазин за кошачьим кормом. Вообще-то его можно было заказать по Интернету с доставкой на дом. Но это стоило неплохих денег, которых сейчас, в самый разгар кризиса ни у кого не было. Даже воротилы с Уолл-Стрит, и те были вынуждены поумерить аппетит и расстаться с кое-каким своим наиболее обременительным имуществом. Плюс ко всему, стоял прекрасный летний денек — самая середина мая, так что моя прогулка должна была оказаться еще и полезной для здоровья.

Вот так я и оказалась сейчас на перекрестке и стояла, ощущая саму себя — незамужнюю темнокожую женщину средних лет, работающую днем в туристическом агентстве «Уикэнд», а по вечерам изучающая медицинскую науку, чтобы в будущем сдать на врача.

Я видела людей, стоящих на тротуаре напротив: женщину упитанного вида с девочкой. Двух подростков лет пятнадцати, копошащихся в планшетах. А за ними возвышался мужчина. Его необычный вид сразу же привлек мое внимание. Во-первых, его одежда имела такой вид, словно он только что вернулся с войны. На нем был долгополый пиджак военного покроя, и брюки из жесткого материала, заправленные в высокие ботинки. Его лицо, суровое, с коротко стриженными волосами, избороздило множество мелких белых царапин. Словно его полосовали по щеке бритвой или когтями. Губы незнакомца были плотно сжаты, глаза — два колючих шара — горели мрачным огнем из-под насупленных бровей. На фоне остальной улыбающейся толпы он был словно волк, внезапно забежавший на овечью ферму. Не отрываясь, мужчина смотрел в мою сторону.

Но вот цвет светофора, наконец, сменился. И тотчас толпа стронулась с места. Незнакомый мужчина шел вместе со всеми, по-прежнему пристально глядя прямо на меня. Когда он проходил мимо, я постаралась думать, что на самом деле его внимание было приковано к какому-то предмету, находящемуся за моей спиной. Но еще на середине перехода, скорее почувствовала, чем увидела, что он развернулся и пошел за мной.

«Не глупи, Карла!» — строго сказала я себе. — «Скорее всего, тебе это только кажется!»

Но, оглянувшись, я увидела, что незнакомец и впрямь идет позади. Сердце подпрыгнуло и заколотилось с бешеной скоростью. Я лихорадочно огляделась по сторонам в поисках полицейского, но его, как назло, не было. Тогда я решила ускорить шаг в надежде, что незнакомец постепенно оторвется.

Не тут-то было! Я шла уже несколько минут и слышала его шаги и разгоряченное дыхание за спиной. Теперь я была абсолютно уверена, что именно я была целью преследования незнакомца. Я не смотрела, куда иду, а потому сделала ту же ошибку, что и героини голливудских ужастиков, которые раньше полагала глупыми. А именно — отдалилась от людей в глухие, необитаемые места, где не смогла бы позвать никого на помощь.

Осознав это, я остановилась и, словно во сне, принялась озираться по сторонам, пытаясь понять, где нахожусь. Передо мной была обширная заброшенная площадка. Взгляд натыкался на кусты, траву, среди которой лежали кирпичи, куски застывшего бетона и пластика. Посередине росло дерево. Пальма. Наконец, я сообразила куда меня занесло. И это заставило кровь в моих жилах похолодеть. Это был пустырь! Несколько лет назад здесь затеяли строительство магазина. Однако потом, по неизвестной причине, оно было свернуто, а некоторая часть материалов так и осталась валяться.

«Браво, Карла!» — сказала я сама себе, чувствуя, как к глазам подступают слезы. — «Право, ты не могла выбрать для общения с маньяком более идеального места!».

Я уже не сомневалась относительно намерений незнакомца. Я подбежала к дереву, а затем резко остановилась, обернувшись. Незнакомец (лишь слегка запыхавшийся, несмотря на погоню) стоял в нескольких шагах и смотрел на меня. Одна рука его была засунута за пазуху, придерживая там что-то.

— Карла Гудини? — спросил он меня. Лицо его по-прежнему не выражало никаких чувств, глаза были двумя шарами колючих ежей.

— Да! — высоким голосом вскрикнула я, слегка удивленная, что он знает мое имя. — Какого черта вам от меня надо?

— Ничего особенного. Только убить вас! — спокойным, будничным тоном, сказал он. И вытащил наружу руку, которую до этого держал за пазухой. В ней оказался пистолет.

— Но разве... вы не будете насиловать меня? — удивилась я, между тем незаметно отступая к дереву, чтобы спрятаться за его толстым стволом.

— Нет, — усмехнулся незнакомец. — Такого в моих планах точно не было!

Пятясь спиной, я запнулась каблуком о корень дерева и, растянувшись, упала на землю. Весь мой план с треском провалился. А незнакомец тут же шагнул ко мне, приставив свой ужасный пистолет прямо к лбу.

— Но за что?! Почему? Что я такого сделала?! — закричала в слезах я, поняв, что уйти не удастся.

— Не сделала. Сделаешь, — покачал головой незнакомец.

Я посмотрела на него, раскрыв рот, даже на секунду забыв про страх смерти. Видимо, на моем лице отразилось недоумение, и оно было настолько велико, что незнакомец не выдержал.

— Ладно, — пробормотал он, присаживаясь рядом со мной на корточки. — В конце концов, вы действительно имеете право все узнать.

— Прежде всего, позвольте представиться, — начал он. — Уилл Райтер, сержант Объединенных Сил Вирджинии и Сан-Франциско!

— А разве есть такое подразделение? — с недоверием спросила я. Только бы удалось чуть-чуть незаметно подвинуться. Самую малость, чтобы вскочить... То, что передо мной сумасшедший не вызывало сомнений.

— Да, — сказал он. — У нас, там, есть.

— Там? — переспросила его я.

— В будущем. — со вздохом ответил он. И тут же заторопился. — Я знаю, вы мне не поверите, но я прибыл из 2045 года! И у нас там зомбоапокалипсис.

Несмотря на всю серьезность моего положения, я не могла удержаться, чтобы не рассмеяться.

— Зомби? Это те, которые едят мозги и все такое? — со смехом переспросила я.

— Да, — коротко отрезал он. — Только для нас это все серьезно, а не повод для веселья.

— В общем, слушайте, — продолжил он. — В 2044 году одна американская женщина, недавно отучившаяся на вирусолога, проводила исследования в центральной Африке. И там она наткнулась на интересный вирус, похожий на коровье бешенство. Только он распространялся на людей и обладал рядом уникальных свойств. Изучая его, она подцепила то, что сейчас ваши писатели и режиссеры называют «зомбилихорадкой». Это когда человек умирает, а после смерти превращается в живого мертвеца, питающегося плотью и кровью своих еще неубитых собратьев, делая их своим подобием. Убить их можно только выстрелом в голову. Вернувшись в Штаты, эта дама-ученый, привезла с собой и болезнь.

К концу 2044 года, практически все население Соединенных Штатов (а после и мира) было заражено. Уцелевшие из последних сил сдерживают армаду наступающих тварей, но долго им не продержаться. Поняв это, наши ученые соорудили машину времени и послали человека сюда, в прошлое, чтобы он смог остановить эпидемию еще до ее начала.

— И, конечно же, этим посланцем из будущего, стали вы? — насмешливо переспросила я его.

— Да, — ответил он со всей серьезностью.

— А той дамой-ученым, открывшим вирус в Африке, были вы, Карла! — здесь он пристально посмотрел на меня и глаза его похолодели.

Я хотела вновь засмеяться, но, увидев, что он абсолютно серьезен, отложила это.

— Но вы же не можете утверждать наверняка! — разозлилась я — А вдруг... Вдруг я теперь откажусь? От всех своих планов. Что, если теперь, после ваших слов, я пообещаю, что не полечу ни в какую Африку? И не стану учиться на врача?

— Мы не можем рисковать. — с упрямством фанатика покачал головой сержант. — Вы не понимаете. Убить вас — наша единственная надежда! Мы там все заражены — от первого до последнего человека. Эта зараза живет в нашей плоти, крови, костях. Мы получили ее вместе с едой, которую ели, водой, которую пили. Но те, кто выжил, выработали частичный иммунитет. Так что теперь вирус вырывается наружу, лишь когда мы умираем или если нас покусает инфицированный. Это как-то провоцирует его рост.

— Но вы могли бы попытаться выделить вакцину... — вновь попробовала отговориться я.

— Нет, Карла, — жестко отрезал он, глядя мне прямо в глаза. — У нас почти не осталось ученых-вирусологов. Да и особого смысла в этом я не нахожу. Кого спасать? Сто человек?

Он покачал головой и снова начал поднимать пистолет, чтобы убить меня. И я поняла, что время, отведенное им на рассказ, заканчивается. Ужас красной пеленой застил мне глаза. Все это казалось какой-то фантасмагорией, сказкой. Если бы не пистолет, поднимающийся к моему виску.

И тогда я бросилась на сержанта, вцепившись пальцами в его руки. Мы начали бороться с ним, катаясь по траве. Но силы были не равны. Все-таки он был мускулистым и сильным мужчиной, явно проходившим специальную тренировку. А я — хрупкая и беззащитная женщина. Что я могла противопоставить его напору?

Он почти скрутил меня, как вдруг, в один из моментов, его правое запястье, с зажатым в нем пистолетом, оказалось прямо передо моим лицом. И, так как никаких других вариантов мне не оставалось, я вцепилась в него своими крепкими зубами. Он взвыл от боли и выронил оружие. Я тут же схватила его и поднялась на ноги.

— Ну?! — закричала я, направляя пистолет в его сторону, широко расставив ноги. — И что, козел, кто теперь здесь хочет умереть?

В моем носу хлюпала кровь, черные волосы были растрепаны и взлетали на ветру.

— Что ты делаешь? Ты не понимаешь!.. — он лежал на боку, с ужасом переводя взгляд с прокушенного запястья на дуло в моей руке.

— Все я прекрасно понимаю! — закричала я. — Ты просто сумасшедший и весь твой рассказ — бред!

— Давай лучше поговорим!.. — примирительно начал говорить он, подняв ладонь. После чего стал становиться на карачки, собираясь вставать. И вдруг, сразу же из этого положения, кинулся на меня. Испугавшись от неожиданности, я пронзительно закричала, а затем мой палец сам собой нажал на курок. Последовала оглушительная вспышка, грохот, пистолет в моей руке окутался дымом. А когда он рассеялся, я увидела незнакомца (впрочем, теперь он был мне вполне знаком) лежащим на земле.

Он был мертв. Я убила его, попав выстрелом прямо в голову.

***

...Я сидела на корточках возле трупа убитого мной мужчины. Меня бил озноб, изо рта вырывались отдельные всхлипы, хотя я старательно закрывала его рукой. Еще никогда я не убивала человека. И вот это произошло. Что будет дальше, что теперь ждет меня? Я представила заголовки будущих газет: «Афроамериканка предстает перед судом по обвинению в умышленном убийстве!». На карьере медика после такого можно смело поставить крест, даже если доказать, что я сделала это в порядке самообороны. Крест на карьере, крест на жизни.

«А что, если?..» — пришла мне в голову безумная мысль. — «Что если все, что он говорил — правда?»

Ведь откуда-то он знал мое имя и фамилию! Даже угадал дальнейшие планы. Ведь я и в самом деле собиралась стать врачом. Но не просто терапевтом, а вирусологом, чтобы изучать этих маленьких переносчиков болезней, живущих в окружающем мире. А ведь я никому не говорила об этих планах, даже маме... В случае, если он не соврал, искать его никто не будет. Для нашей государственной машины его как бы не существует. Как и наказания за его убийство...

В конце концов, решение пришло само собой. Я решила пока закопать незнакомца здесь. Я похороню его. А дальше — будь что будет! Осознаю, что со стороны это решение выглядело довольно странным. Но попытайтесь представить себе мое тогдашнее настроение!

Медленно-медленно, я отлепилась от пальмы, а затем поднялась и пошла домой за лопатой…

Домой я вернулась в самом разгаре ночи, около часа. Я закопала сержанта Райтера вместе с пистолетом прямо там, где он лежал — на месте убийства, под деревом. Ну а что — земля там мягкая и нести тело далеко не придется. Да и, если вдуматься — чем это место хуже остальных?

Наскоро приняв душ, я сразу же завалилась спать — есть не хотелось совершенно. А когда проснулась, уже пели птицы и светило солнце. Вчерашний озноб, бивший меня, не прошел, а лишь усилился.

«Что со мной такое?» — стуча зубами, думала я. — «Может быть, на нервной почве?»

На скорую руку я приготовила себе омлет из трех яиц, но почти сразу же выкинула его в мусорное ведро — аппетит отсутствовал полностью. От запаха еды меня даже вырвало в раковину.

Помучившись таким образом с полчаса, в конце концов я позвонила на работу и сказалась больной. Мне почти не пришлось притворяться. Начальник принял это с пониманием. Словно сквозь туман, я слышала его слова. Он советовал лечь в постель, выпив что-нибудь противовирусное. Меня знобило, вдобавок начало ломить конечности.

«Определенно, это какая-то болезнь», — подумала я. — «Но какая?»

Последовав совету начальника, я выпила две таблетки аспирина и легла в постель, укрывшись с головой. А к вечеру мне стало еще хуже. Я не могла сидеть на одном месте и бесцельно бродила из комнаты в комнату. Меня трясло и качало. Вконец отчаявшись, я пыталась позвонить в скорую, но когда на другом конце трубки ответили, я поняла... Что не могу говорить! Из горла вырывались лишь хрипы и стоны, похожие на рычание собак. В конце концов, я оставила трубку повисшей, а сама, покачиваясь, потащилась, подволакивая ноги, в соседнюю комнату.

Меня мучала жажда. Но я знала, что просто вода не сможет ее утолить. Нет, мне была нужна влага особого сорта. Та, что течет по венам у человека. Густая, вкусная, соленая кровь! Вот, что могло бы напоить меня. И еще мясо. Много-много сочного, человеческого мяса!

Как раз сейчас на моем пути встретилось зеркало и я взглянула на свое отражение. Оттуда на меня смотрел совершенно больной человек с пепельно-серым, одутловатым, лицом. Мешки под глазами украшали его лик, а из приоткрытого рта стекала струйка блестящей слюны, оставшаяся после мыслей о мясе. В целом, мое лицо напоминало сейчас лицо покойника. С ужасом, я вспомнила слова того мужчины, Райтера, которые он сказал перед схваткой.

«Инфекция», — говорил он. — «Мы все заражены. Эта зараза ходит в венах каждого из нас, даже тех, кто пока еще не превратился.».

И, когда я укусила его за руку, вместе с его кровью в мой организм проникли бактерии того страшного вируса. Райтер ошибался. Попав в прошлое, он изменил собственное будущее, став заложником временного парадокса. Только в одном он оказался прав — именно я стала первым распространителем эпидемии зомбилихорадки...

Но неужели ничего нельзя поделать? Неужели будущее предопределено? Я должна предупредить их!

Поняв это, я схватила со стола чистый лист бумаги и начала писать предостережение. Но ручка не слушалась моих пальцев. В голове стояли туман и шум, сквозь который проносились лишь отдельные мысли.

«Кровь... мозг... свежее мясо...» Нет, я должна писать! Должна предупре... «Кровь... мозг... мясо...». Пол вдруг приблизился и оказался рядом. Недописанный лист улетел со стола и, кружась, лег на него.

И последнее, что я помню, было лицо склонившегося надо мной врача «скорой помощи». С озабоченным видом, он светил фонариком мне в глаза, а потом, с облегчением, крикнул кому-то:

— Кажется, еще не все потеряно!

Я хотела предупредить его, рассказать о том, чем стала. Но все, что я смогла, когда он наклонил ко мне свое лицо, чтобы получше разглядеть, так это вцепиться зубами ему в щеку.

«Боже, какое наслаждение!» — жуя, думала я, улетая во тьму...

Ноябрь 2016г.
Автор: Юрий Мамлеев

Время было хмурое, побитое, перестроечное. Старичок Василий об этом говорил громко.

— И так жизнь плохая, — поучал он во дворе. — А ежели ее еще перестраивать, тогда совсем в сумасшедший дом попадешь... Навсегда.

Его двоюродная сестра, старушка Екатерина Петровна, все время болела. Было ей под семьдесят, но последние годы она уже перестала походить на себя, так что знакомые не узнавали ее — узнавали только близкие родственники. Их было немного, и жили они все в коммунальной квартире в пригородном городишке близ Москвы — рукой подать, как говорится. В большой комнате, кроме самой старушки, размещалась еще ее сестра, полустарушка, лет на двенадцать моложе Катерины, звали ее Наталья Петровна. Там же проживал и сын Натальи — парень лет двадцати двух, Митя, с лица инфантильный и глупый, но только с лица. Старичок Василий, или, как его во дворе называли, Василек, находился рядом, в соседней, продолговатой, как гроб на какого-нибудь гиганта, комнате.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: В.В. Пукин

Не задумывались, отчего среди людей старшего поколения суеверных в разы больше, чем среди молодёжи? Мне кажется, как раз — накопленный жизненный опыт, а вместе с ним и понимание того, что не всё в окружающем нас мире подчиняется фундаментальным теориям. Сам в своих наблюдениях видел много чего непонятного. Вот один из примеров…

Ещё в далёком детстве, любознательным пацаном, любил я с братьями-сёстрами лазить по шкафчикам и комоду дяди Васи. Дядя Вася (правильнее было бы называть — деда Вася) — родной брат моей бабушки по матери. У него сложилась незавидная судьба. Где-то в восемнадцатилетнем возрасте Василия, молодого горняка, завалило в рудничной шахте. К счастью, не погиб, как другие. Но остался инвалидом на всю жизнь. В общей семейной квартире ему выделили отдельную комнату. Там у дяди Васи создался свой мирок, с кучей старинных предметов, которые перебирать и рассматривать было жуть как интересно. У многих вещиц — свои занимательные истории, которыми не очень словоохотливый дед всё же делился под натиском вопросов маленьких «почемучек».

Как-то в самой глубине ящика старого дяди васиного комода, закрывавшегося обычно на ключик, я нашёл древний, позеленевший от времени нательный крест на обычной верёвочке. Крест оказался большой, размером 6 на 4 см. Металл, из которого сделан крест, был похож на серебро, но со слегка желтоватым оттенком. Видно, что его носили очень долго — изображение на лицевой стороне здорово стёрто. Грани креста были неровными, с замысловатым узором, как у старообрядцев.

Не помню сейчас уже, то ли выпросил тогда этот крест у дяди Васи, то ли так взял потихоньку. Короче, из скучного тёмного комода перекочевало изделие старых мастеров в весёлую мальчишечью коробку с перочинными ножичками, компасом, пистонами и прочими важнейшими вещами. Наигравшись вскоре, я позабыл про старый крест на много лет.
Только уже после службы в армии, обнаружив его в старом барахле, прицепил длинную серебряную цепь и надел на шею. Так, для прикола. Тому, что белая серебряная цепочка как-то сразу почернела, не придал особого значения. До поры, до времени. Пока не начались необъяснимые, неприятные события.

Сначала я потерял несколько ценных вещей, хотя никогда рассеянным с улицы Бассейной не был. Непонятным образом один за другим пропали фирменный английский зонт-автомат, самодельный боевой нож с резной перламутровой ручкой, новый мохеровый шарф и ещё ряд недешёвых и нужных предметов.

Потом сам по себе свалился с письменного стола на пол и треснул японский кассетник «Сони», который мне незадолго до этого подарил родственник-моряк.

Дальше-больше, преподавательница географии на заключительном экзамене подготовительных курсов в институт завалила меня по полной программе! К тому же, совершенно несправедливо. И это после того, как я на отлично сдал высшую математику, экономику, английский и все остальные предметы!!!

Причём на пересдачу (а это в другом городе) уже не оставалось времени. Т.е. год упорных подготовительных занятий после работы чуть не до полуночи — коту под хвост.

В приступе бешенства я послал географичку в места, которые не отыщешь ни на одной карте, кинул на стол зачётку и пошёл прочь, проклиная всё на свете. Только благодаря чудом остановившей меня кураторше, старенькой Рите Соломоновне, не наломал дров. Немного успокоившись, набрал жидких и сладких презентов, наступил на горло буянившей гордости и вернулся к географичке. Уже с помощью дипломатичной Риты Соломоновны мы таки решили вопрос положительно. Зачёт по географии был получен. Но с какими тратами и страстями!

А не прошло и пары дней — новая беда. Вечером с товарищем, тихо-мирно идя по улице, нарвались на толпу хулиганов, и в неравной схватке нахватались таких фингалов, что недели две старались на улицу не показываться, чтоб народ не пугать.

Тут уже я начал догадываться, что выстраивается какая-то подозрительная связь между надетым на шею старинным крестом и чередой катаклизмов, обрушивающихся на мою несчастную голову. Причем, крест носил я не всегда, а именно в те дни, когда и происходили все эти чёрные события.

Тогда я ни в Бога, ни в чёрта не верил, но снял крест и убрал с глаз долой, от греха подальше.

И всё сразу наладилось. В институт поступил, перешёл на хорошую работу, встретил любимую, женился, ну, и т.д. Даже в нескольких жестоких драках, в которых после пришлось поучаствовать, вышел победителем, без физических и материальных потерь.

Постепенно, с годами, чёрная полоса событий, связанная со старинным крестом, подзабылась. И однажды, не знаю зачем, я снова нацепил его на шею. Видно, в компании хотел выделиться — крест-то оригинальный. А я ещё молодой, да глупый…

Кара не заставила себя долго ждать. В тот же вечер поскользнулся на мокром полу в ванной, и в падении острым бритвенным лезвием, которое сжимал в руке, чуть не отчекрыжил себе пол-ноги. Кровищей весь пол в ванной залил. На больничном недели три проторчал.

Больше экспериментов со зловещим крестом над собой не проводил. Но совсем от вещицы не избавился, подвесил в дальнем углу на серебряной той же цепочке.
А как-то раз рассказал о необычных свойствах крестика одному знакомому. Так, полушутя, потому что не верил до конца в его зловещую силу, в глубине души считал, что всё это череда неприятных совпадений. Знакомый, Валера, тоже смеясь, вызвался на спор поносить «заколдованный» крест несколько дней. Для проверки, так сказать, его магических свойств. На кон поставили бутылку молдавского коньячка «Дойна» и ударили по рукам…

Уже на следующий день Валера, чернее тучи, вернул мне крест обратно. Ну, и от «Дойны» я не отказался.

Вышло так, что Валера, по-глупому, капитально накосячил на своей ответственной работе и тут же получил расчёт!

Совпадение, скорее всего. Но товарищ на меня обиделся и ещё долго дулся после…

Другие приятели, кто был в курсе, помятуя о случае с Валерой, больше в спор не вступали. И лишь года четыре назад, один мой новый знакомый, так же, как и Валера в своё время, рискнул поспорить. Как полагается, на пузырик вискаря. Я, грешным делом, думал, что опять какой-нибудь мелкой неприятностью обойдётся. Но, к сожалению, на этот раз не угадал.

Этот знакомый мужик, Саня, позвонил мне на сотовый через три дня. Из урологического отделения городской больнички. После операции уже. Ладно, хоть успели вовремя и успешно провели. Оказывается у него камень большой из почки пошёл и застрял по дороге.

Но Саню это не убедило. Всё пытался втолковать мне, что наоборот, ему повезло. Мол, давно камень беспокоил, а тут вот как удачно от него избавился. То, что мог и загнуться, не приди медпомощь вовремя, в качестве контрдовода не принимал. Ну, упрямый, как… понятно кто.

А чтобы окончательно разбить веру в необычные свойства креста, как только вышел из больнички, снова надел его себе на шею. Договорились, что через неделю крест вернёт. А взамен получит (само собой!) законную бутылку вискаря!

Только мне ждать неделю не пришлось, Саня отзвонился уже через пару дней. И снова из больнички. На этот раз из травматологии. Слетел на своей «королле» с ночной трассы в глубокий лесной кювет. Уснул за рулём. Хорошо, находился один в машине и никого не угробил, благо дорога односторонняя оказалась. Но поломался сам от души и «тойоту» свою ушатал капитально.

С тех пор, вот уже четыре года, я этот дяди васин крест и сам не трогаю, и другим (даже на спор) не даю. Зачем судьбу искушать.

Висит себе тихохонько в углу, на серебряной цепочке…

01.11.2016
Автор: Олди, Дяченко, Валентинов. «Пентакль»

К тридцати годам Клаву стали звать Клавдией Васильевной.

Она работала бухгалтером в самом большом ПТУ райцентра Ольшаны и безнадежно влюбилась в Олега Викторовича, директора. Олег Викторович был статен, в свои сорок пять совершенно не лыс, красив и властен. Имелся у него единственный, тщательно скрываемый порок: в дни народных праздников, когда коллектив ПТУ собирался в буфетной за составленными в ряд столами, Олег Викторович сперва просил ему не наливать, потом пригублял по маленькой, потом веселился, как барин в гостях у цыган, и заканчивал вечер где-нибудь в рюмочной, откуда его, тревожно спящего, забирали потом друзья.

Друзей у Олега Викторовича хватало — из-за несомненной щедрости натуры.

В другие дни, непраздничные, Олег Викторович не пил, более того — считал себя строгим трезвенником, спортсменом и поборником здорового образа жизни. Воспитанники ПТУ его любили; когда об этом заходила речь в каком-нибудь разговоре, Олег Викторович обязательно прикладывал руку к груди и добавлял проникновенно и просто: «Как отца!»

У Олега Викторовича была жена, крашеная блондинка, и дочь-школьница. Жена числилась в ПТУ буфетчицей, но никто никогда не видел ее на работе. По мнению Клавы, она занималась неблаговидными и тайными махинациями: во всяком случае, ее замечали то на знаменитом «Рынке-на-Обочине», который по дороге на Житомир, то в городском комиссионном магазине. Мужа-директора блондинка не ценила, иногда кричала на него, а тонкие стены деревянного домика, стоящего позади кирпичного двухэтажного здания ПТУ, не умели хранить тайну. Особенно громко крик блондинки раздавался после отмеченных как обычно народных праздников.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: денис владимирович

Однажды со мной и с моими друзьями случилось нечто необъяснимое и, я бы даже сказал, невероятное. Дело было осенью. Погода стояла сухая и не очень прохладная, самое то, чтобы выехать куда-то на природу. Собрались мы в Чердынский район. Думали пройтись с металлоискателем по одному полю, поковыряться, монетки поискать. Я и ещё трое из нашей компании на «Ниве» поехали, а двое — за нами следом, на мотоцикле «Урал» с коляской.

Приехали мы на место, разложили снаряжение, взялись за работу. Сначала гладко всё выходило, находки, хоть и не очень ценные, часто попадались, а как прошли примерно треть поля, металлоискатели стали сигналы всё реже подавать, ещё дальше — почти совсем ничего и не стало. Тут наши товарищи, ехавшие на мотоцикле, решили от нас отделиться. Нас шестеро, а поле-то маленькое, в такой компании по нему не больно-то разгуляешься. Неподалёку было ещё одно поле, дорога к нему вела через перелесок. Ехать минут 10-15 от силы. Сотовый в той местности не ловил, и мы договорились связываться по рациям, которые предусмотрительно взяли с собой.

Мы остались «добивать» не разрытый участок первого поля. Через час-полтора из рации раздался голос одного из тех парней:

— Поле раскопано, искать тут особо нечего, мы возвращаемся. Наша компания к тому времени уже изрядно устала. Мы достали съестные припасы, подкрепились, зачехлили металлоискатели и стали ждать, когда подтянется вторая часть группы. Прождали мы часа два, не меньше, но ребята так и не появились. Всё это время мы пытались связаться с ними по рации, только ничего не добились: из динамика доносились одни помехи, на позывные наши никто не отвечал.

Поняв, что ждать больше нечего, мы собрались, сели в машину и отправились на поиски. Недавно прошли дожди, на влажной почве следы от колёс виднелись хорошо. Доехали до соседнего поля, смотрим — несколько ямок свежих. А потом следы идут по дуге в обратную сторону. Не иначе, как они решили через поле развернуться и выехать обратно через перелесок к нам, но с другой стороны. При въезде в лес была огромная лужа. След от мотоцикла дошел до её края, а дальше… исчез! Грунтовая дорога на другой стороне была ровная и чистая.

Тут мы все просто оторопели. Как так? Куда они делись-то? В луже, что ли, утонули? Вроде бы впору посмеяться, но не до смеха нам было… Вдруг, думаем, это вовсе и не лужа вовсе, а котловина какая глубокая? Я и ещё один парень взяли лопаты, и давай проверять глубину той лужи. Но она и вправду была мелкая, в самом глубоком месте не больше 20 сантиметров. Попробовали на связь выйти, и опять только шум из рации доносится. Лишь один раз вроде как проскользнул сквозь помехи голос одного из наших товарищей, но слов мы не разобрали.

Каждый понимал, что с ребятами что-то случилось, надо было их выручать, вот только как? Не придумав ничего другого, мы поехали в ту сторону, куда вели следы. Дальше вообще что-то странное стало твориться: как выехали из перелеска, вся местность до неузнаваемости изменилась; до поля оставалось метров 200, но его впереди видно не было. Тем временем наша машина стала как-то сама собой замедлять ход, хотя приборы показывали всё те же значения. Вскоре вдали показалась невесть откуда взявшаяся деревня. Мы глазам своим не поверили: ведь, судя по карте, никакой деревни поблизости и быть не должно!

Совсем рядом с деревней мы вдруг ощутили что-то странное: время будто бы совсем остановилось, всё вокруг как в замедленном кинофильме происходит, и сами мы тоже еле двигались. Тут из-за пригорка на дороге показался мотоцикл наших друзей. Ехал он, как и наша «Нива», очень медленно. Ребята махали нам руками и пытались что-то кричать, но мы их не слышали… Мотоциклисты были явно напуганы и жестами показывали, чтобы мы поворачивали обратно. Медленно и неуклюже, словно под действием гигантского магнита, наша «Нива» развернулась и двинулась в обратную сторону.

Мы ехали (а вернее было бы сказать — ползли) целую вечность. Ощущения были просто ужасные: двигаться было очень трудно, а говорить — вообще невозможно. Казалось, что обратный путь длиной чуть больше километра занял у нас несколько часов. Но доехав до этой «заколдованной» лужи, и машина, и мотоцикл вдруг рванули на полную, будто после пробуксовки. Остановившись, мы вылезли из машины. Все были настолько шокированы, что долго не могли прийти в себя. Звенящую тишину нарушил один из парней с мотоцикла. Он нервно и сбивчиво начал описывать, что с ними произошло.

Въехав в эту «зону», они долго не могли понять, где находятся, хотели обратно вернуться, но ни того леска, ни дороги уже не было, словно сквозь землю всё провалилось. Едут и диву даются: деревня какая-то показалась, домишки убогие, старые.

Поскольку на карте никаких населённых пунктов нет, они подумали, что деревня эта заброшенная, и из любопытства заехали посмотреть. Но деревня казалась заброшенной только на первый взгляд. На её улице случайных гостей вдруг окружили жители. Выглядели они очень странно, будто бы только что со съемок исторического фильма: одежда такая, какую теперь только в музеях встретить можно. Говорили жители деревни как-то чудно, вроде и по-русски, но многие слова были непонятны. А ещё предлагали остаться у них жить, мол, некоторые вот так же приезжали, да здесь и живут теперь. Парни, конечно, быстро сообразили, что дело тут нечисто, сели на своего железного коня и ну оттуда. Потом, как и у нас, машина стала замедляться. А через какое-то время (трудно точно сказать) они увидели нашу «Ниву».

Казалось, всё было кончено, но не тут-то было… Это мистическое путешествие имело ещё одно последствие: когда наша компания вернулась в город, выяснилось, что мы отсутствовали не несколько часов, а трое суток, и на поиски уже отправили отряд спасателей. Случай этот я уже много раз всем знакомым и друзьям рассказывал, многие не верят, конечно.
Первоисточник: mrakopedia.org

Автор: Chainsaw

Я приехал в бабушкин дом ближе к концу августа, добирался поездом, автобусом и остаток пути — на попутках. Довелось даже проехаться на тракторе. Сельский люд оказался достаточно дружелюбен. Последние километры шагал, сшибая насквозь промокшими кроссовками росу с высокой травы. Доставали тяжелый рюкзак и ноющая поясница. Ходок из меня не очень. До сих пор я вообще не ходил в походы.

Просека вела к лежащему где-то впереди крохотному поселку с нейтральным среднерусским именем. Поречье, Заречье? Как-то так, точно уже не помню. Немного странно, потому что как раз рек в округе я на карте не видел — только кляксу большого озера неправильной формы. Приезжавшие на озеро туристы и рыбаки не забирались так далеко, что позитивно сказывалось на количестве мусора. Последняя раздавленная пивная банка попалась мне на глаза еще вчера. Случайный и пыльный призрак оставленной позади цивилизации. Тогда же я обратил внимание, что еловые леса кажутся значительно темнее лиственных. На рассвете непроницаемые тени сгущались в зарослях буквально в пяти шагах от кромки леса. На прямую как луч просеку не выходила ни одна тропа.

Вокруг стояла благословенная тишина. Именно за этим я и забрался в такую глушь. Когда бросаешь рюкзак и задерживаешь тяжелое дыхание, тишина смыкается вокруг как купол, образованный деревьями и безмолвным светлеющим небом. Немного зловеще. Сначала необычно для городского жителя, затем все же привыкаешь. В лесу сломается ветка, пропищит какая-то птица. Понимаешь: ты не оглох, просто ты здесь на километры во все стороны один. И несложно представить, что ты вообще один, один на всей земле. Напялив убивавший меня рюкзак, я побрел вперед, стараясь держаться линии телеграфных столбов, уходящих в редеющий утренний туман.

∗ ∗ ∗

Дом оказался на месте. Я немного опасался, что он мог сгореть за три года, прошедших с похорон бабушки. Никто не приглядывал за ним, да некого было и попросить. В отдалении над деревьями я видел еще несколько поросших мхом шиферных крыш, но круглый год здесь не жил никто. Может, пара семей приезжала на месяц в отгорающий уже сезон. Если так, следов после себя они не оставили. Идущий вдоль берега проселок зарос травой.

Ключа у меня не было, но он быстро нашелся под одной из ступенек крыльца. Пощелкав тумблерами, я убедился в наличии электричества. Большая удача, не зря тащил с собой старенький ноутбук. Газовый баллон в кухне-пристройке оказался полон примерно наполовину, а вот дрова под навесом, как и сам дом, основательно отсырели, превратившись в труху. Поленницу облюбовали мокрицы и длинноногие пауки. Сказывалась близость озера: дальний конец участка полого опускался прямо в заросли камышей, среди которых затерялся маленький покосившийся причал. С дровами я ничего поделать не мог, а вот сам дом предстояло основательно проветрить и протопить.

Я начал располагаться в своем новом доме.

∗ ∗ ∗

Несколько недель я живу на этом отшибе. Быть может, месяц. Следить за ходом времени нет никакого желания, но ночи становятся холоднее, а листья деревьев начали желтеть. Вчера утром заметил на траве иней. Днем работаю по дому, читаю или пересматриваю старые фильмы. Вечера провожу на причале, притворяясь, будто ловлю рыбу найденной на чердаке удочкой. Слушая плеск холодной воды. По ночам, лежа на вечно слегка влажной перине, прислушиваюсь к ветру и шуму близкого леса. Здесь не очень богатый звуковой фон. Как я уже говорил, здесь очень тихо.

Первое время я ходил на разведку: проверил остальные дома (пусты или вовсе заколочены), деревянную церквушку (вот-вот обрушится, возможно, этой зимой). Карта, должно быть, осталась в одной из машин, которая подбрасывала меня еще на трассе, но я смутно помню, что километрах в десяти по берегу должна быть какая-то деревня. Добраться до нее по проселку не получилось: он почему-то свернул от воды в лес, а там довольно быстро сошел на нет, и я остался стоять на топком чавкающем при ходьбе мху посреди молодого ельника. Раза два направлялся по берегу пешком, но выбивался из сил, форсируя непролазные заросли и настоящие горы валежника, еще до того, как видел или слышал хоть какие-то признаки присутствия людей. В одном из сараев обнаружился ржавый велосипед, и я все обещал себе починить его, но руки так и не дошли. Днище единственной найденной лодки прогнило настолько, что пробивалось тычком ноги. С тем же успехом я могу находиться на необитаемой планете, и, в целом, меня это устраивает.

В моем доме нашелся запас крупы и макарон, даже консервы с каким-то мясом. Этикеток давно нет, но вполне съедобно, а я не очень привередлив. Выкинув совершенно отсыревшее и испорченное, я пополнил привезенные с собой запасы. А еще, не слишком-то терзаясь угрызениями совести, совершил набег на дома соседей. Не знаю, сколько времени мне предстоит находиться здесь. На всякий случай я наколол большую поленницу дров, ворочая тяжеленным ржавым колуном. Лучше и жарче всего горит молодая сосна, а на растопку есть кипы старых газет с чердака. Да, мне нравится здесь, и я практически не вспоминаю о своей «городской» жизни, надуманность старых проблем очевидна с моего берега, окруженного полукружьем древнего леса, отгородившего меня от мира еще надежнее ледяных вод озера. Вместе с безмолвием и покоем, с ежевечерними туманами, укрывающими едва видимый противоположный берег, на меня опустилась странная апатия. Вся атмосфера этого места и сам его воздух погружают меня в бездумный тихий катарсис. Глубокий и темный, как омут под досками полюбившегося мне причала.

∗ ∗ ∗

Около недели назад отключилось электричество, так что я и не думал, что буду продолжать вести свои заметки, в которых, к тому же, нет никакого особенного смысла. Но в моем краю добровольного отшельничества кое-что изменилось.

Три дня назад, когда сумерки уже превратили лес за моей спиной в непроницаемый взглядом черный бастион, я, по сложившейся привычке, сидел на краю причала, выдающегося из полосы камышей. Каждый вечер над поверхностью воды, напоминающей жидкий металл, собирается туман, будто поднимаясь прямо из нее, становясь все гуще по мере восхода луны. Он образует вторую стену, и я оказываюсь отрезанным со всех сторон, как бы в центре кольца. Или на дне колодца. В такие моменты накатывает спокойная уверенность, что никакого мира за пределами этого кольца вовсе не существует, а есть только лишь мое личное пространство, остров абсолютного уединения, поровну поделенный между землей и водой. Созданный специально для меня Лимб.

Три дня назад я впервые увидел в тумане мерцающий красный огонек.

Был ли он далеко или близко? В воде, или на том берегу? Невозможно сказать. Да и берег ли напротив меня — это запросто может быть остров. Очертания озера, виденные на карте, уже стерлись из памяти, но если бы там было какое-то жилье, я видел бы огни каждую ночь. Насколько можно судить, источник света располагался не слишком высоко от земли, так что я подумал о свечении болотного газа. Слышал где-то, что такое бывает, и по сельским поверьям это души захороненных в лесу детей стремятся завлечь путников в болото. Однако огонек загорелся и на следующую ночь. И на следующую. Неподвижный, бесшумно мерцающий красный глаз, всегда в одном и том же месте. Пристально всматриваясь в него, я неизбежно зарабатывал давление в висках, переходящее в мигрень.

Очень странное явление. Я хотел бы исследовать его, но мне не на чем к нему подобраться, в моем распоряжении нет никакого плавсредства. К тому же днем огонек невидим, а у меня нет при себе компаса, чтобы засечь направление. Я же говорил, путешественник из меня никакой. И это значит, что плыть к свету пришлось бы ночью через туман. Что ж, продолжу наблюдать. Не то, чтобы у меня здесь было много занятий.

Что-то я разогнался. Нужно беречь заряд аккумулятора.

∗ ∗ ∗

Прошло семь дней. Огонек на месте. Черт, он просто сводит меня с ума, день за днем. Бесформенные темные тени поднимаются из глубин разума и застилают зрение, если смотрю на него слишком долго. Остальное окружающее пространство начинает раскачиваясь плавать вокруг рубиновой точки, провоцируя тошноту. Но не смотреть не выходит, взгляд возвращается к ней снова и снова. Далекий, но яркий свет, и едва подсвеченный им туман как багровый ореол.

∗ ∗ ∗

Решено. Я построю плот. Я попросту должен выяснить, что это такое. Может, просто принесло течением буек со встроенным аккумулятором — такие бывают? Не важно, меня устроит любой ответ. Туман, конечно, скрадывает расстояния, но, думаю, источник света находится недалеко. Вкопаю на берегу три высоких столба и буду вычислять направление по ним, на глаз. Всего-то требуются столбы в углах равнобедренного треугольника, чье основание перпендикулярно нужному направлению, чтобы взять огонек «на мушку».

∗ ∗ ∗

Ну что же, надо признать: я не умею строить плоты. Уверен, гугл помог бы с инструкциями, но — разумеется — здесь не ловит сотовая сеть.

Первый мой плот перевернулся вместе со мной. По счастью, у самого берега. Вода действительно так холодна, что, случись это среди озера, я мог бы утонуть. Мышцы ног свело судорогой мгновенно. Второй плот был больше и оказался чуть более удачной конструкцией. Я отплыл не более чем на десяток метров от берега: взмахи тяжелым самодельным веслом преимущественно крутили плот вокруг оси. Кто бы мог подумать, что настанет день, когда я буду жалеть об отсутствии вокруг куч мусора. Мне бы очень пригодились пластиковые бутылки.

Ладно, кажется, я понял основные принципы. Инструменты есть, и гвоздей хватает. Мне предстоит тяжелая работа.

∗ ∗ ∗

Огонек словно издевается надо мной. Он стал моим идефиксом. Что-то вынуждает меня стремиться к нему, как мотылька на свет. Выталкивает в его направлении из моего уютного обжитого мирка — участка берега с домом, колодцем и парой сараев. Я забросил начатый было ремонт протекающей крыши и не хожу за дровами. Дело уже даже не в любопытстве. Мне нужно плыть к нему.

Плот еще не готов.

∗ ∗ ∗

Я думал, что ошибаюсь, но нет: каждый день туман над озером встает все выше, и все ближе подбирается ко мне, к берегу. На улице уже холодно, а по ночам — откровенный мороз. Ну, я всю жизнь прожил в городе и не знаю много о том, как положено себя вести туману. По крайней мере огонек не стал более тусклым.

∗ ∗ ∗

Я готов. Плот закончен. 12 бревен, нормальные весла и уключины под них. Устойчиво стоит на воде, мой вес выдерживает спокойно. Все руки покрыты волдырями от рукояток ржавой двуручной пилы, а уж как я спускал его на воду... Спина еще припомнит мне это. Но оно того стоило.

На берегу я вкопал три высокие палки, как и собирался. Сегодня уже темнеет. Еще раз сверю с положением огонька этот импровизированный компас. А завтра днем отправляюсь в свою великую экспедицию.

∗ ∗ ∗

Черт, черт, черт. Я не нашел нихрена! Я не сбился с курса, может, мой метод навигации слишком наивен? Уж извините, я никогда не состоял в кружке юных скаутов. По крайней мере мой плот показал себя хорошо.

Вернувшись, я пинал столбы, пока не повалил их. Не знаю, что тут творится, но я греб, пока мой берег не стал полоской на горизонте. Волдыри на ладонях лопнули, руки болят невыносимо — мышцы и спина тоже. Кажется, спину я все-таки повредил. Без толку, я едва приблизился к противоположному берегу, и да, это остров или полуостров, причем полностью заросший сухим шепчущим на ветру камышом и какими-то уродливыми, отвратными кривыми корягами. Похоже, суши там нет, только большая скользкая болотная кочка. Согласно курсу, я должен был его миновать, но за ним только вода и ничего кроме воды! Я смотрел и смотрел, пока голова не начала раскалываться вновь. Временами казалось, что вижу что-то — но то был обман зрения и остатки тумана над водой. Как проклятое озеро может быть таким большим? Отдал бы половину оставшихся у меня припасов за бинокль... Нужно чем-то забинтовать руки.

∗ ∗ ∗

Ладно. Не проблема. Тогда я просто поплыву ночью. Почти уверен, что потерял направление, оставшись на воде без толковых ориентиров. Сяду на свой крепкий плот, поплыву ночью, плевать на туман, все равно он уже подобрался вплотную к берегу. Разведу на участке большой костер, чтобы найти обратный путь. Если не сумею доплыть, брошу в точке разворота буек. Сделал его из веревки с грузилом и крашеной бутылки из-под воды, пара которых была у меня с собой. Все будет нормально. Я справлюсь.

Я доплыву.

∗ ∗ ∗

Что ж, привет. Странно, страшно было читать написанное выше. Я крайне смутно помню те два месяца, которые провел у черта на куличках. Воспоминания, отчасти вернувшиеся во время терапии, похожи на затянувшийся сон. Я помню, как сидел на полу у печки с ноутбуком и нажимал на клавиши, да. И в то же время знаю, что это писал другой человек. Ха, да тот парень даже не курил.

Прежде чем я все объясню, хочу закончить историю, чтобы она не выглядела такой рваной. Закончу, как я ее помню. Как сон, в котором вплотную подошел к границе, за которой бездна. Ноутбук мне вернули, когда выписали из стационара, но я не хочу больше к нему прикасаться, так что допишу этот текст с планшета.
Итак, я сказал, что справлюсь, что доплыву. И я доплыл.

∗ ∗ ∗

Я доплыл, и это было самое страшное путешествие в моей жизни. В чьей угодно жизни. Уже после двух взмахов весел туман закрыл меня с головой. Тяжелый влажный плащ, брошенный на спину. Передо мной сквозь молочный занавес полыхал, удаляясь, сложенный моими руками огромный костер. Позади — я то и дело оглядывался — бесстрастно мерцала красная точка, которой я стал одержим. Остальное тонуло в темноте. Вскоре я уже не мог различить концов весел, они плескали воду за бортом, оставаясь невидимыми.

Я греб, пока не выдохся, снял куртку, греб еще. Усилившийся ветер сушил пот, но не разгонял туман. Напротив, тот становился все гуще. В какой-то момент застилающая глаза дымка не дала мне увидеть собственных ног. Где-то далеко трепыхался крошечный язычок огня. Я испугался, что костер затухает — но нет, виной всему окружившая меня белесая мгла. Поднимая голову, я больше не видел неба или даже луны. Виски сдавила ставшая привычной в последние дни боль. В мозгу предельно натянулась стальная нить, продетая сквозь кости черепа.

Я продолжал слепо грести. Красный свет не приблизился ни на метр, не стал ярче... Но в то же время я чувствовал, что каким-то образом — стал. Мигрень разрывала голову на части, без толку шарящие по сторонам глаза выкатились из орбит. Отчаянно вцепившись саднящими руками в весла, я не мог понять, двигаюсь ли вообще, или застыл на одном месте, завязнув в сгустившемся молочном мраке. В темноте раздался горестный детский плач. Неуместность этого звука превратила мой пот в ледяную испарину. Костра больше не было видно. Полностью дезориентированный, я помнил только, что должен продолжать плыть во что бы то ни стало. Слышал шепот камыша под ветром, но никакого камыша там не было. Шепот со всех сторон выговаривал чье-то имя, и имя, как я вдруг понял, было моим. Шепот обвинял в чем-то страшном. Нить в голове все натягивалась, звеня от напряжения. Справа появилась тень — торчащая из воды кривая коряга, больше похожая на чуть притопленный обгоревший скелет. Она быстро пропала из виду, и стало ясно, что я все же двигаюсь, и двигаюсь быстро. Облегчения это не принесло — на меня обрушилось знание, что я приближаюсь к чему-то ужасному, что жаждало прорваться наружу, и этот поджидающий меня посреди безликого нигде ужас символизирует красный свет, к которому я так стремился. Свет окрасил туман в багровый, я плыл теперь в облаках взвешенной в воздухе крови, и капли с тем самым привкусом оседали на лице и губах. К невыносимой головной боли добавилась тошнота. Я не хотел этого, отчаянно не хотел, часть рассудка бунтовала против происходящего, молила вернуться домой, на одинокий берег, в царившую там тишину, где затихнут шепчущие голоса, говорящие отвратительную правду. Но выбор был мне дан, и я каким-то образом понимал это, между встречей с кошмаром лицом к лицу и полным безумием.

Плот легко зацепил что-то, плавающее в воде. Склонившись над черной поверхностью, я увидел, как мимо проплыла одетая в грязное платье кукла. Закрытые глаза распахнулись, неподвижный рот прошептал слова обвинения и проклятья, вплетающиеся в общий хор. Детский плач в ночи не утихал. Плот развернуло в воде, теперь немигающий глаз смотрел прямо на меня. Что-то еще задело борт и быстро скрылось позади, проплыв мимо — игрушечная детская коляска с беспомощно и трогательно задранными вверх колесиками. Я плыл в пылающем мареве среди миллионов покачивающихся на воде вещей — детских игрушек, косметики, фотоальбомов, книг. Правое весло задело оплавленный детский манежик. На левом повисла мокрой тряпкой до боли знакомая синяя женская ночнушка. Не в силах больше этого выносить, я отбросил весла, зажал ладонями уши, отсекая ставший громоподобным шепот, и что было сил закричал. В тот момент я хотел только одного — умереть. Умереть самому.

Плот ткнулся в невидимый берег и остановился. Натянутая в голове струна лопнула со звуком, который мне не забыть никогда. Мутными от слез глазами я наблюдал, как туман отступает, расходится в стороны, открывая один за другим огни: обычные, а не красные, множество огней стоящего на крутом берегу поселка, окна и фонари, подсвеченный биллборд, фары проехавшего по дороге над пляжем такси. Вернулись нормальные звуки, шепот стих. Над берегом стояла красно-белая мачта с антеннами и ретрансляторами сотовой связи. На ее вершине ровным светом горела красная лампа. В панике я обернулся и увидел в каком-то жалком километре свой дом и костер на берегу. Никаких признаков тумана.

Здесь память вернулась ко мне, ударив в череп, как в похоронный набат, и я свалился в воду, теряя сознание, временно возвращаясь в блаженное небытие.

∗ ∗ ∗

Ну вот. Готово. Я записал это. Было больно, но врач верно сказала, что мне теперь следует готовиться к долгой, долгой боли. Главное — безжалостно давить мысли о своей вине, гнать их от себя что есть мочи. Если бы это было так просто.

На том самом пляже меня вскоре и нашла компания загулявшей молодежи, помешав захлебнуться на двадцатисантиметровой глубине. Я пока не решил, стоит их благодарить за это, или же проклинать.

Меня лечили от подхваченного воспаления легких и травмы спины, полученной во время постройки плота, но главная часть работы досталась специалистам по мозгам. Мой случай показался психиатру любопытным, хотя и нес в себе классические симптомы диссоциативной фуги. Побег от реальности, побег от себя. Амнезия как защитная реакция. Одна моя бабушка десять лет как покойница, вторая спокойно живет во Владимире. Я поехал куда-то наугад. Вломился в чужой дом. Жил там, бредил наяву, воображал себя кем-то другим, писал эти чертовы заметки. Жестокий выход из фуги в виде острого галлюцинаторного психоза я и пережил на том проклятом плоту.

Не знаю, что еще написать. Я очень скучаю по своей жене и дочке. Мне не стоило так гнать, не стоило брать их вообще с собой, не стоило позволять малышке отстегивать ремень. Перечитываю заметки, написанные тем, другим, из его маленького локального лимба, отделенного от мира, отделенного от памяти. Это был человек гораздо более счастливый, чем нынешний я.

Врачам я улыбался. Принес коньяка и конфет, потому что вроде бы положено приносить коньяк и конфеты. Горячо всех благодарил. Они не виноваты, что не смогли меня переубедить. Виноват я один. На столике в прихожей лежит билет на поезд.

Я пока ничего не решил. Возможно, я просто съезжу туда ненадолго. Очень хочется вновь услышать тишину, окунуться в забытье. Постараться хотя бы минуту не слышать испуганных Катиных криков, плача дочери и визга шин. Ну а если не выйдет, что ж, я помню, под маленьким покосившимся причалом был глубокий и спокойный омут.
Автор: Игорь Кременцов

В июле, когда зной делает из квартир духовые шкафы, Марат Палухин убил жену. Это произошло из-за другого мужчины, чьи рост, имя и вес были тщательно задокументированы в многочисленных блокнотах.

Марат до мелочей продумал варианты мести. Тщательно спланированные убийства во время сна, отпуска или приемов еды, прятались в шелестящих блокнотных листах.

Блокноты Марат прятал в собственноручно изготовленном, втором дне коробки с инструментами. Каждый день он ждал подходящих условий.

Они наступили.

С утра, когда солнце распалило температуру до сорока, Кошечка (так ласково Марат называл жену) легла в ванную.

Это было условием номер один.

Марат вышел на лестничную площадку и выкрутил пробку на электрическом щите. Затем он проделал фокус с карманной отверткой, закрепив ее в опустевшем гнезде. Если произойдет замыкание, то оно будет длиться, пока не расплавятся провода.

Условие номер два.

Когда супруга расслабилась и задремала — условие третье — Марат включил траурно-черный фен в свиной пятачок сетевого фильтра и бросил прибор в воду.

Извергая искры и треск, фен опустился жене на промежность. От воды повалил пар. Хлопнув, рассыпалась лампочка.

— Сделай так, чтобы она умерла, Господи. — Марат подумал о том, молился ли кто-нибудь из мужей, убивая жену с помощью фена? Возможно.

Супруга одеревенела. Задымились вздыбленные волосы. Ресницы сгорели, превратившись в крошечные спекшиеся сгустки. Один глаз закатился, обнажив голубой, в прожилках, белок.

Марат нащупал в кармане пробку и направился к щиту. Кончик отвертки превратился в оплавленную каплю. Марат извлек инструмент, морщась от запаха горелой стали.

Предохранитель щелкнул, и…. ничего не произошло. Свет не вспыхнул. Видимо, проводка все-таки сгорела. На всякий случай, Палухин вышел проверить еще раз, а вернувшись, встретил Кошечку.

Она стояла в коридоре, исходя паром, словно стылая говядина в микроволновке. Глаз, закатившийся под лоб, теперь смотрел в угол. Марат с ужасом понял, что белок в глазнице свернулся. Второй, зрячий, двигался — с ненавистью зондируя наполненную болью реальность.

Марат запаниковал. Почему-то сомнений в том, что она выживет, не было. Ведь смогла же она выскочить из ванны.

Скажет отцу…. Она обязательно скажет отцу.

Шатаясь, жена шла вперед, хотя должна была рухнуть замертво!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...