Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «НЕОБЫЧНЫЕ СОСТОЯНИЯ»

Первоисточник: ffatal.ru

Остались две из четырёх ламп. Пока что у меня ещё есть время, чтобы записать всё с самого начала и до самого конца. Описать весь тот ужас, жертвой которого я стал, и который привел меня тому плачевному состоянию, в котором я вынужден теперь находиться. Тем более, что развязка всей этой истории, начавшейся много лет назад, теперь уже близко. И пусть это послужит предупреждением всем, кто, как и я, соприкасался и продолжает соприкасаться с темной стороной.

Страшные истории я любил с детства. Да и какой ребенок их не любит? В пионерском лагере, уже после отбоя, мы рассказывали друг другу то, что придумывали сами или слышали от старших: «Пиковая Дама», «Красная рука», «Гроб на колесиках»... Но хитом была моя история о корабле-призраке за авторством Вильгельма Гауфа. Эта сказка заметно выделялась среди тех баек, которые ходят по лагерям, и слушатели частенько впадали в ступор от страха. Я был похож на бродячего барда, путешествующего каждый год из города в город, снова и снова срывающего овации одной и той же песнью.

Потом в страну ворвались девяностые. Это было удивительное и парадоксальное время. И вместе с долларами, рыночной экономикой, гласностью и приватизацией из-за границы появились видеомагнитофоны, кассетные проигрыватели и кабельное телевидение. Я смотрел всё: «Зловещие мертвецы», «Восставшие из ада», «Кошмар на улице Вязов», «Чужой» и фильмы Ромеро. Вслед за видеокассетами на пустующих полках книжных магазинов самой читающей страны, как грибы после дождя, стали появляться книги: Стивен Кинг, Дин Кунц, Клайв Баркер, Говард Лавкрафт, его современник Роберт Говард и классика жанра — Брэм Стокер. В то время как мои ровесники после уроков гоняли мяч на стадионе, я жадно поглощал всю эту литературу ужасов, открывая новые неведомые для себя миры.

Несколько лет спустя удалось немного подзаработать денег на автомойке, что-то мне добавили родители, и, наконец, в моей комнате появился самый настоящий компьютер. И тут началось: «Doom», «Alone in the Dark», «Phantasmagoria», «7th Guest» и ещё множество других игр. Это было полное погружение. Я ложился спать под утро, только для того, чтобы проснуться через 5-6 часов и снова пережить весь спектр эмоций, порождаемых виртуальной реальностью. Бережно, неторопливо и аккуратно я растил тьму внутри себя.

В таком темпе я прожил около десяти лет, а в конце нулевых я женился, не сказать, чтобы по большой любви, а скорее, потому что в какой-то момент моя, тогда ещё будущая, жена обрадовала меня тем, что я стану отцом. Супругу я уважал и оберегал, и вскоре она подарила нашей семье чудесную дочку, которую назвали Альбина.

К тому времени я пересмотрел, благодаря Интернету, все фильмы ужасов, которые смог найти, а их было немало, это были и голливудские, рассчитанные на широкий круг, картины, и менее известные европейские. А особое удовольствие доставляли мне азиатские фильмы; показанная в них восточная культура, в которой призраки умерших и духи вплетаются в обыденную реальность, была непонятна, а оттого еще более притягательна своей загадочностью. Уже казалось, что ничего нового для себя найти уже не смогу, но как я ошибался!

Как-то, возвращаясь поздним осенним вечером домой, я перебирал в голове, что ещё можно посмотреть, как вдруг мои ноги встали на месте. Кто-то незримый произнес в моей голове: «Стой». Вокруг тишина, даже случайные прохожие, торопящиеся домой, куда-то пропали. Ветер неторопливо плескался в сухих древесных кронах.

Я стоял и прислушивался к своим ощущениям: стучит сердце, легкие, как кузнечные меха, расширяются и сжимаются, искрящейся проводкой урчит голодный желудок. Почему я остановился?

И тут пришло осознание, что где-то внутри зародилось новое чувство, которое не приходилось раньше испытывать, — тьма, всю жизнь так бережно вынашиваемая внутри, теперь переполняла меня и требовала выхода. Её стало так много, что даже тусклые окрестные фонари стали светить слабее. Я встряхнул головой и поспешил продолжить свой путь. И в тот же вечер была написана первая история.

Затем последовали робкие короткие рассказы, которые складывались в стол. Но вскоре мой слог осмелел, и я опубликовал один из своих «крипи» на тематическом интернет-сайте. Совершенно неожиданно для меня эта небольшая история получила невероятный успех.

Мои читатели требовали еще, а я выдавал им один рассказ за другим, нанося грубые мазки тьмы на чистый лист реальности. После каждой публикации внутреннее напряжение на некоторое время оставляло меня, но проходил день или неделя, и чернота снова подступала к горлу, просясь наружу. И я чувствовал, что с каждым разом её становится всё больше.

Я уже не мог не писать, мне даже пришлось поменять работу на вахтерскую так, чтобы в ночную смену появилось время печатать текст на стареньком ноутбуке. Семья очень болезненно отреагировала на уменьшение доходов, и жена уже не была со мной ласкова, как раньше. Она видела происходящие перемены, видела, как я стал замкнутым и неразговорчивым, видела, как что-то съедает меня изнутри, но никак не могла это для себя объяснить. Но я уже не мог остановиться. И только Альбина была тем маленьким человечком, в присутствии которого тьма рассеивалась и отступала. В те минуты, когда я прижимал её, баюкая, к своему плечу, казалось, что я выходил на свежий воздух из какого-то удушливого тумана, наполненного пеплом и гарью. Но стоило положить её в колыбель и выйти из комнаты, как черная трясина возвращалась, изнуряя меня раз за разом с новой силой.

Создание новых рассказов стало просто вынужденной необходимостью. Ведь только через них тьма, как гной, выходящий по капле из болезненной раны, покидала мое тело.

И тогда пришла Она. Сначала я решил, что начались галлюцинации, ведь причины на то были: перманентное напряжение в семье, хроническое недосыпание, еще я начал прикладываться к бутылке, чтобы иногда забыться коротким беспокойным сном. Она появилась в тот момент, когда я выдавливал из себя очередной сюжет. Длинная тень, отбрасываемая моим телом в бледном свете экрана, разделилась надвое, как это происходит при делении клетки живого организма, и породила новое темное пятно. Достаточно большое, чтобы его заметить, и достаточно маленькое, чтобы не обращать на него внимания. Мало ли что это. Например, тень мотылька попавшего в свет настольной лампы. Буквально через секунду после рождения оно уже быстро скрылось под защиту окружающего мрака. Зря я не придал этому значения, может тогда можно было всё изменить. Хотя кого я обманываю — менять надо было намного раньше!

И только позже, через несколько недель, я увидел, что Она всегда рядом, где бы мне ни доводилось находиться. Вы спросите, почему Она? Вот как человек смотрит на кошку во дворе и говорит, это она, хотя между лап он ей не заглядывал? Он определяет ее пол по изящным движениям и стройным изгибам тела. Вот так и я интуитивно решил, что это Она. Просто увидел женскую грацию в этом темном пятне.

Она появлялась везде, где был свет и тень. Время суток не имело значения, я мог заметить её, как и днем, под освещенной солнцем кроной дерева, так и ночью, в призрачном лунном свете, который льется через окно.

Иногда я улавливал Её быстрые размытые движения на стенах. То Она скользила по потолку над моею головой. На улице Она меня сопровождала на протяжении всего пути, перепрыгивая от одной тени к другой. И еще Она росла. Сначала Её размер не превышал ладонь, но вскоре Она уже была крупнее средней собаки, а в неясных очертаниях стала угадываться маленькая голова и четыре тонкие вытянутые конечности.

Это была игра. Как только Она чувствовала мой взгляд, то пыталась от него укрыться, и при этом настойчиво мелькала перед глазами, словно хотела, чтобы я Её увидел.

Я начал бояться. Включал везде свет, ломал и выбрасывал всю мебель, чтобы ни малейшей тени не появилось в поле зрения, а потом часами всматривался в какой-нибудь темный угол, пытаясь уловить Её движения. Но ведь это была игра, и Она никогда не появлялась, если я Её ждал. А в те небольшие промежутки, когда я забывался коротким сном, подпитанным алкоголем, мне снилось, как Она касалась носа и лица своими холодными едва заметными конечностями, отчего мой собственный крик будил меня, и я просыпался. Откидывал липкое от пота одеяло и долго вглядывался в ночные тени.

Конечно, от такого поведения жена решила, что у супруга окончательно едет крыша. Собрав вещи и сказав что-то про развод, она забрала дочь и уехала к теще.

Она увезла мою девочку! Ту, которая рассеивала наполнявшую меня черноту! Мою Альбину, которая была той дверью, что впускала дуновение свежего ветра и теплый солнечный свет, не позволяя мне забывать о том, что есть другой мир, свободный от тьмы и удушья, которые окружают меня. Теперь эта дверь захлопнулась. И я остался наедине с порождением своей тени и пристрастия.

На следующий день я вышел на улицу и удивился тому, какой кромешный мрак окружал меня. Едва-едва сквозь темноту пробивались и пропадали фары проезжающих автомобилей. На часах уже было 8 утра, и солнце давно должно было взойти, но его не было! Я сделал несколько шагов и на что-то наткнулся, кажется, это была предподъездная урна. Мне пришлось отказаться от мысли куда-то ехать и остаться дома. День, судя по стрелкам часов, вступал в свои права, но я этого не видел — тьма застилала мои глаза. И только к вечеру я увидел едва заметные маячки городских фонарей и окон соседних домов, которые пробивались сквозь этот океан черноты. Город жил своей обыденной жизнью, но не я.

На работе я не был уже несколько дней, телефоны отключены, и все это время я держал включенным всё, что давало хоть капельку света. Недавно освещение стало гаснуть. Нет, лампы не лопались и не перегорали, они просто потухали, словно кто-то вытягивал из них весь свет. Сначала в одной комнате, потом в другой, так что в итоге я оказался заперт только в одном помещении, в котором сейчас и нахожусь, а вокруг сужается тьма.

Я не знаю, что ей нужно, и чем Она является по своей сути. Очевидно только то, что Она — порождение моей тени. Моей страсти ко всем этим историям, фильмам, играм. Ведь человек — это кувшин, который наполняется всю свою жизнь. Но наступает момент и его объема не хватает, тогда всё накопленное начинает литься через край. Тьмы внутри меня стало так много, что она начала изливаться в виде рассказов, а потом породила что-то, что я даже не могу назвать живым существом.

Пора заканчивать, последняя из четырех ламп тускнеет. На периферии зрения я вижу, как Она медленно подбирается ко мне, скользит по паркету, ползет по ножке стола, на столе старается избежать моего взгляда, прячась за экраном ноутбука. Она никогда не была так близко.
Автор: Gin

То, что со мной происходит, ужасно, и этому не должно было быть места в нашем мире. Но не буду забегать вперед — расскажу всё по порядку.

Жил я вдвоем с матерью. Мой отец умер, когда мне был один год, поэтому я совсем не помню и не знаю, каким человеком он был. Мать не спрашивал, потому что не хотел напоминать ей об этом, так как ей пришлось и так тяжело после смерти отца. Мать очень часто работала, и мне пришлось рано повзрослеть и многое учиться делать самому. Из родственников у нас остался только один дед по отцовской линии. Он нам чем мог, тем помогал, хотя виделись мы с ним крайне редко. Он был доктором химических наук и вел курсы в институте на вечернем отделении. Дед был со своими причудами, но мне тогда казалось, что с возрастом у всех появляются свои причуды.

В 16 лет у меня появились головные боли, бессонница по ночам и начали болели суставы. Было такое чувство, что в 16 лет я превращался в старика. Дальше было больше — боли становились все невыносимей. Я начал принимать много обезболивающих, что бы хоть как-то заглушить боль. Днем постоянно спал, но ночью меня не могло усыпить даже снотворное. Я не говорил об этом матери, так как не хотел, чтобы она переживала. Все мои походы в поликлинику по докторам не увенчались успехом — они только разводили руками и советовали обратиться в платную поликлинику, на которую у меня не было денег.

Конечно, мое отсутствие на учебе заметили и об этом сообщили матери. После того? как я все рассказал матери? она со слезами на глазах велела мне собрать самые необходимые вещи — сказала, что мы срочно едем к деду. На мои расспросы, зачем и что происходит, она ответила, что дед мне все объяснит, а сейчас надо срочно ехать.

Собрав все нужные вещи, мы вызвали такси и отправились к деду. Хотя время было уже далеко за полночь, к моему удивлению, дед не спал, но и нас он явно не ожидал увидеть в столь поздний час. С порога мать сказала деду, что перемены во мне начались, несмотря на все. Дед велел нам пройти на кухню, где мне пришлось рассказать все то, что я уже сообщил матери.

Повисла недолгая пауза. Мы молча сидели на кухне втроем. Мать рыдала, я смотрел на деда — тот явно собирался с мыслями. Встав и налив нам чаю, он поведал мне следующее.

Во время Второй мировой войны его отец попал в плен к немцам. В концлагере его и еще несколько человек забрали эсэсовцы и отправили в некую «крепость», где над ними ставили медицинские эксперименты. Прадед мало что помнил о происходившем в крепости, говорил о каких-то сыворотках, которые им вводили. Позже, когда союзники уже вовсю наступали, его и еще двоих человек нашли полуживыми французские партизаны и отправили в госпиталь.

Когда деду исполнилось 14 лет, с прадедом начало происходить то же, что и со мной. Он и поведал деду о той крепости. Еще через полгода прадед пропал, когда ушел на работу в поле. Деду удалось поступить в институт. Несколько лет он спокойно учился на биохимика, и всё было хорошо но потому него начали проявляться те же симптомы, что и у отца. С помощью институтской лаборатории дед смог вывести препарат, который снимал симптомы «недуга». К сожалению, со временем препарат приносил все меньше действия. Как оказалось, мой отец не выдержал и покончил жизнь самоубийством — на заводе залез под прессовальный станок. А мне в детстве до 3 лет дед делал инъекции препарата. По его расчетам, так можно было предотвратить проявление болезни совсем, но где-то, видимо, он ошибся.

Попрощавшись с заплаканной мамой, мы с дедом отправились в деревню, где раньше жил дед с родителями. Так мы прожили месяц. Дед вел свои эксперименты с препаратом, но никак не мог вывести нужную формулу. Тем временем мне становилось все хуже. Выглядел я плачевно, кожа моя приобрела серый оттенок, нос впал, глаза покрыла черная пленка, дневной свет стал для меня невыносим. Постепенно даже дед начал боятся меня, я стал замечать это по его поведению.

Четыре дня назад дед ушел за едой — сказал, что вернется на следующий день, как и всегда. Но этого не случилось. В первые дни одиночества мне было страшно, но теперь у меня осталась одна злость.

И еще я очень голоден.
Этим летом мы со старым знакомым решили встретиться. Взяли поллитра коньяка и пошли в парк посидеть на лавке перед фонтаном. Начался внезапный летний ливень, и мы забежали под лапник растущего рядом высокого хвойного дерева. С нами под природным навесом оказалась неопределенного возраста девушка. Она, как мне показалось, была то ли под воздействием наркотиков, то ли в средней степени опьянения. Девушка вела себя весело и общительно и активно пыталась наладить с нами диалог, но мне ее состояние, внешность и поведение показались... не в моем вкусе, в общем. Однако мой знакомый поддерживал с ней разговор. Через десять минут речи этой особы мне окончательно надоели, и я решил их избежать с помощью плеера. Первые пару минут она или не замечала, или не обращала на это внимание, но потом вдруг возбудилась, забыла про моего спутника и начала проявлять агрессию по отношению ко мне.

Молча улыбаясь, я стоял и смотрел на нее нарочито отсутствующим взглядом, и в какой-то момент сквозь музыку из достаточно хорошо изолирующих наушников услышал обрывок фразы: «... я — ведьма...». Я вынул наушники из ушей и не слишком любезно спросил:

— Какая ещё ведьма? От «синьки» поехала, дура?

— Ты чего, не веришь, что я ведьма?!

— Двинулась совсем? Мы в двадцать первом веке живем!

— Не зли меня, или я... — она запнулась, подбирая угрозу.

— Ты своими «или» пугай детишек пятилетних. На одном месте я вертел твои «или». Иди отсюда.

— Ну смотри у меня, — процедила девушка и наконец пошла под ливнем к фонтану. Дальше «ведьма» начала выполнять какие-то нелепые ритуалы — ходила вокруг фонтана, кланялась ему, падала на колени, воздевала руки в неопределенном направлении и что-то бубнила, но мы не разобрали ни единого слова. Не переставая бубнить и размахивать руками, она минут через десять удалилась вглубь парка.

Мы пожалели об отсутствии рядом санитаров и двинули в бар, ибо от поллитры коньяка захотелось пригубить еще. Бармен нас встретил прямо у входа и радостно сообщил, что сегодня бар закрывается раньше. Мы решили не искать приключений и разойтись по домам.

Я всегда, выпивши, иду домой пешком, чтобы проветрить голову перед сном. Идти от этого бара до моего дома было километра два. Ну, я и пошел.

Я раньше часто ходил домой в самых разных состояниях, иногда буквально на «автопилоте». Я бывал вымотанным, уставшим, пьяным, но мне никогда не было так тяжело идти, как той ночью. Каждый шаг давался мне с неимоверным усилием. Я чувствовал себя вполне трезвым, но очень грузным. Пройдя половину пути, я понял, что идти сил больше нет, и сел на лавку. Что произошло дальше, я хорошо помню, но абсолютно не понимаю. Я достал перочинный ножик, сделал надрез глубиной 5-7 миллиметров на большом пальце правой руки и стал водить им по своему лицу. После этого я встал и спокойно дошел до дома.

Проснувшись утром, я сразу вспомнил, как «играл в индейца», и осторожно проверил, проснулась ли жена. Она уже встала, и я порадовался тому, что спал лицом в противоположную от нее сторону. Потрогав лицо, я увидел на пальцах шелуху запекшейся крови. Я осторожно проскользнул мимо своей половинки в ванную комнату, взглянул там в зеркало и оторопел.

Матерь божья! У меня лицо не просто было испачкано кровью. На нем были какие-то узоры и символы. Какие-то спиральки, круги, полосы от волос до шеи, символы, по моим скудным познаниям в лингвистике более всего похожие на санскрит... И все это было нарисовано достаточно «густыми», выпуклыми, багровыми «штрихами», как будто я рисовал не пальцем, а кисточкой.

Я стал быстро все это смывать, но тут в ванную вошла жена и ошалела вместе со мной.

Позднее, после обеда, я заметил, что у меня зверски затекли мышцы спины и плеч, как будто я всю ночь мешки с цементом таскал.
Около полугода назад я решил продать дом в деревне, доставшийся мне по наследству от моего деда. Перед продажей я поехал в дом, чтобы забрать нужные мне вещи. Когда разбирал чердак, наткнулся на старую детскую книжку с простым названием «Малыш и сны». Так как я особо не спешил и это была последняя коробка с вещами, то решил прочитать пару строк из книжки.

Очнулся я на первом этаже. Книга лежала рядом. Я не помнил ничего, что со мной было, а за окном уже спускались сумерки. Голова немного гудела. Взяв собранные вещи, я забросил их в машину. Когда пошёл закрывать дверь, увидел на полу ту самую книгу. Немного подумав, я взял ее с собой.

В выходной день я решил прочесть книгу опять. При этом засек время — было 12:30. Эффект повторился — я очнулся на кухне, хотя читать начал в комнате. Книга лежала в коридоре. В памяти снова было пусто — я не помнил ни одного слова из книги и не помнил, что делал. Часы показывали 5 часов вечера.

Впоследствии я читал книгу ещё пару раз, и каждый раз история повторялась. Пробовал читать её с другом — как только начали читать, эффект распространился на обоих. У нас была включена камера, снимающая нас — при просмотре записи выяснилось, что пять часов мы вели себя как зомби, шатаясь туда-сюда по комнате.

Не узнав ничего конкретного про книгу и её содержание, я решил от греха подальше сжечь её. Горела книга очень странно, с шипением, а пламя меняло свой цвет в течение всего процесса горения.
Эту историю рассказывал брат с друзьями. Было им где-то по 22-23 года, и собрались они большой компанией на отдых «дикарями». Приехали, расположились, выстроили чуть ли не целый палаточный городок: семь палаток, полевая кухня, все дела. Компания шумная, веселая — песни под гитару до самого утра. На третий день (точнее, вечер) отдыха случилось вот что: лучший друг брата Иван отделился от компании, взял с собой гитару, отошел от остальных метров на пятьдесят, сел на камень, на гитаре тренькает — песню сочиняет, вдохновение его посетило. Ванька у нас вообще не парень, а картинка — красы невиданной высокий блондин с очаровательными голубыми глазами, спортсмен, отличник, ни единой вредной привычки: не курит, не пьет, только на Новый год бокал шампанского, и все. Рисует великолепно, стихи, песни пишет, увлекается экстремальными видами спорта — сноуборд, альпинизм, прыжки с парашютом, полеты на параплане... Единственная у Вани проблема по жизни — очень не везет с женским полом. Такой уж у него характер мягкий, я бы даже сказала, нежный. Уже через пару недель встреч девушки из него такое макраме плетут, что с одной стороны, чисто женской — залюбуешься, а с другой, чисто человеческой — Ваньку жалко.

Вот сидит, значит, наш Ваня на камне, под нос себе мурлыкает. Тут обращает внимание, что перед ним стоит кто-то. Голову поднял — девушка стоит симпатичная, в легком белом сарафанчике, голову набок склонила, смотрит на него, улыбается. И не заметил, как подошла, увлекся. Говорит, нравится очень, как ты играешь, можно я рядом посижу, послушаю? Ваня и рад компании. Сам на девушку любуется во все глаза: вся она такая нежная, хрупкая, личико открытое и милое-милое, длинные светлые волосы трогательными кудряшками. Ну просто тургеневская девушка во плоти, эдакий цветочек-василечек. Поговорили они о музыке, о стихах. Ваня наш совсем растаял. Говорит, что хотелось Алену (так девушка представилась) на руки схватить и до самого дома так и нести: «ВСЕ! МОЕ! НИКОМУ НЕ ОТДАМ!». Тут Алена говорит: ноги затекли сидеть, давай погуляем по пляжу, поболтаем еще. Пошли…

Через некоторое время мой брат Костик с другом Толиком пошли загонять безнадежного романтика обратно в стадо. Смотрят — нет его уже на камне, только гитара лежит. Ну, они так и подумали, что Ваня гулять по пляжу пошел, вдохновения набираться. Пошли искать, время от времени окликают друга. Не отзывается. Наверное, ушел далеко. Идут дальше. Дальше пляж каменистый пошел, невысокие скалы впереди. Идут туда. Слышат Ванькин голос. Разговаривает с кем-то, смеется. Рассказывает, как в прошлом году зимой в Карпатах отдыхал, как там здорово на сноуборде кататься. Они ему кричат: «Ваня, ты где?». Тот не отзывается, даже паузы в разговоре не сделал, как будто и не услышал их. А Костик с Толиком понять не могут, где Ванька — голос слышно, а самого не видно. Тут Костик голову вверх поднимает: вот он, наш герой, на скалу карабкается. Да как! Идет, спотыкается, падает, встает, идет дальше, опять спотыкается, опять встает. А падений своих как будто не замечает: у нормального человека после падения естественная реакция — отряхнуться, ушибленное место потереть, а этот как встал, так и прет дальше. И это все какой-то неестественно ломаной походкой, как марионетка. И при этом все говорит-говорит, отвечает на только ему слышимые вопросы, смеется. А рядом с ним нет никого. Парни ему кричат: «Ванька, ты что, спятил? Алё! Ваня! Стой!». А тот ноль внимания. Костик говорит, прямо волосы дыбом встали — поняли, что не видит, не слышит нас, как будто он вообще не здесь находится. Рванули они за ним на скалу. Костик по дороге тоже споткнулся и упал. А Толик успел. Уже на самом краю схватил Ваню и оттащил. Тот сразу же обмяк, смотрит на друзей, как баран на новые ворота: «Вы здесь откуда? А Аленушка где?». Костик с Толиком на него орут: «Какая, нафиг, Аленушка?! И вообще, козел ты, Иванушка! Ты на кой черт на скалу полез? Мы тебе орали, ты чего не отвечал? Ты что здесь чертей ловил, с кем разговаривал?!». А Ваня твердит, мол, ни на какую скалу не лез, с девушкой Аленой по пляжу гулял. Толик ему говорит: а ты глянь, где я тебя перехватить успел. Ваня по сторонам оглядывается, видно, что сам не понимает, как его сюда занесло. Подошел к краю, вниз глянул — поплохело. Высота небольшая, метра четыре, но внизу в воде большие валуны стоят. Если бы свалился, то оглушило б об камни и как пить дать захлебнулся бы, прямо на мелководье. Вот так погулял с девушкой Аленушкой…
Это произошло со мной три года назад. Я стоял на остановке в наушниках, и тут внезапно перестала играть музыка. Не успел я дотянуться до кармана, чтобы снова её включить, как она снова заиграла. Но в эту секунду, пока она не играла, в ушах стрельнуло и как будто током чуть-чуть ударило. Я не особо обратил на это внимание и просто протёр наушники. Подъехал автобус, я сел в него и доехал до своей остановки. Выйдя из автобуса, я увидел на той стороне улицы мужчину с большими чёрными усами, в белом халате. Он стоял и пристально смотрел на меня. Я мельком посмотрел на него и пошёл по своим делам.

И началось. Я начал видеть этого мужика каждый день — на остановках, в метро, просто на улице. Я всегда его видел в таких ситуациях, когда просто не мог к нему подойти. В метро на встречном эскалаторе; на перроне, когда поезд уже отъезжает со станции; я подхожу к зданию университета, а он на меня из окна на втором этаже смотрит; ну и так далее. Во всех случаях я никак не мог к нему приблизиться.

Так продолжалось 11 дней. И вот я увидел его в очередной раз — ехал в трамвае, а он стоит на улице и смотрит на меня в окно. Я не вытерпел и закричал водителю:

— Остановите, мне срочно нужно выйти!

Хотя там и не было остановки, водитель остановился. Не сводя глаз с мужчины, я шёл прямо к нему. Он по-прежнему спокойно стоял и смотрел на меня. Я подошёл к нему и спросил:

— Кто ты? Чего ты от меня хочешь?

В ответ он спокойно взял меня за руку и начал говорить:

— Ну, молодец, давай теперь просыпайся.

Я не знал, что делать, и стоял в ступоре. А он продолжал:

— Просыпайся! Посмотри вокруг, разве не видишь, где ты?..

Я начал оглядываться, и вдруг словно что-то в голове щелкнуло. Я вскрикнул, дернулся и... проснулся на больничной койке.

Оказывается, на остановке меня и ещё трёх людей сбил автомобиль, и я впал в кому. Всё, что со мной происходило, было бредом травмированного мозга. А этот мужчина в белом халате, которого я постоянно видел, оказался моим врачом (кстати, в реальности прошло всего 6 дней, а не 11).

Когда я полностью пришёл в себя, я рассказал врачу об этом. Он спокойно меня выслушал и сказал, что не стоит обращать на это внимание, что из-за сотрясения мозг человека способен выдавать и не такие фокусы.

После этого прошло уже три года, и меня преследует навязчивая мысль, что я до сих пор «там». Ну или «тут», не знаю, как это объяснить.
Автор: Сектор СВАТ

В тот весенний день у меня разболелась рука. Полгода назад, будучи в командировке в Москве, я неудачно упал. В итоге перелом лучезапястного сустава, гипс, в котором я работал все два месяца командировки. Перелом сросся идеально, не болел, не беспокоил, и вот на тебе! На любое движение большим пальцем — болезненный щелчок, стоит потянуться спросонья — адская боль. Печатать текст на сенсорном экране телефона стало невозможно. И так две недели. А в этот проклятый день я проснулся от боли и понял: велика моя глупость, а отступать некуда. Придется идти к костоправу.

Будучи немного с бодуна, я оставил автомобиль на стоянке и поехал маршруткой. Взяв талон, я посмотрел номер кабинета. Ага, пятьсот седьмой, значит, пятый этаж.

Поднялся я на лифте. Двери, открывшись на пятом этаже, предоставили моему взору две приколоченные доски, перекрывающие выход. Сматерившись на тупых джамшутов, я пролез под досками и осмотрелся. Дверь напротив выбита, окна зияют пустыми рамами, по полу ветер гоняет листву, хотя на дворе весна. Давненько я не был в нашей поликлинике, лет десять, если не больше. Перелом, и то лечил в Москве. В суровые девяностые здесь веселее было. Видимо, ремонт прошел с применением нанотехнологий. Хотя, может, мне на другой этаж? Нет, на валяющейся двери написано «540»...

По полу пробежала крыса, и я брезгливо отошел к лифту. «Может, ну его на фиг, — подумал я, — эту вашу бесплатную медицину?».

Там, где должна была находиться кнопка вызова лифта, густым слоем была наложена шпатлевка. Черт с ним, решил я, спущусь пешком, но сначала поищу травматолога, а потом сразу к главврачу. Такой беспредел в лечебном учреждении — уму непостижимо.

В коридоре стоял запах тухлятины, прелых листьев и сгнивших матрасов. И ни одного человека. Некоторые кабинеты были распахнуты, другие — наглухо затворены. Вот ворюги! А ведь первый этаж сверкает пластиком — белые потолки, пластиковые окна, наманикюренная регистраторша сверкает фарфоровой улыбкой... Ох, показушники. Сделали для комиссий, а выше не пускают, сразу в сауны. Я зло сплюнул на лежащую под ногами дверь с надписью 512. Значит, по логике, мой кабинет рядом.

За поворотом я увидел людей. Ну, наконец-то! Все смирно сидели на ублюдочных лавочках из кожзама и обреченно смотрели в стену. Человек десять, кажется.

— Кто к травматологу крайний?

Бородатый мужик с огромными кустистыми бровями ответил глухим прокуренным голосом:

— Все к патологоанатому.

Он повернул голову и посмотрел на меня пустой глазницей с мерзко сочащейся кровью. Кровь сочилась из многочисленных ожогов и порезов сквозь дыры в одежде. С моей стороны, прикрытое волосами, свисало полуоторванное ухо. Да его на каталке в реанимацию надо, а он в очереди сидит. Вот тебе и бесплатная медицина. Докатились. Сдерживая рвотные порывы, я пробормотал:

— Да, братишка, патологоанатом тебе в самый раз.

Я еще раз осмотрел очередь. Кто-то изрезанный, кто-то обгоревший, у одной женщины вместо ног обрубки, из которых хлещет кровь. Бабушка рядом заботливо придерживает вываливающиеся кишки... Да с таким не живут, а они сидят, как ни в чем не бывало, только что хвори не обсуждают.

Я переспросил:

— В пятьсот седьмой есть кто?

Молчание. Оно и логично. Я б с такими болячками тоже особо не болтал бы.

Намереваясь обматерить ленивого эскулапа, я дернул дверь и застыл. Мужчина в белом костюме покачивался на веревке, весело выпучив глаза и высунув язык. «Ходяков Игнат Юрьевич», — гласил бейджик. На моем талоне значилась та же фамилия.

— Вылечил руку, называется, — мой голос от страха и злости дал петуха. — Гребаный бардак!

Надо найти хоть кого-нибудь, чтобы помогли тем доходягам, чтобы сняли доктора, вызвали полицию... Да хоть что-то сделать!

Захлопнув за собой дверь, я понял, что один я уже никуда не пойду. У меня началось что-то, близкое к ступору и к истерике одновременно. Я осмотрел еще раз толпу калек и с моей стороны с краю увидел красивую брюнетку в темно-красном платье и с добрыми глазами. На вид она была целая. А это уже плюс. Я плюхнулся рядом с ней.

— Слушайте, девушка, как вас зовут? — мой голос дрожал.

— Алевтина.

— Меня Леша, — и тут меня прорвало. — Аля, я сойду с ума, мне нужен хоть один нормальный человек, врач там или медсестра, или, на худой конец, долбаная уборщица баба Клава, ворчливая, полная, знающая все на свете, и чтобы она не придерживала кишки и не болталась в петле под потолком! Я боюсь. Пойдем со мной!

— Я не могу. У меня ноги не ходят. Еще с утра садилась в маршрутку, а сейчас не ходят. И, к тому же, — она кивнула на очередь, — скоро наши врачи придут.

— Да пока они придут, тут все передохнут! — я успокоился и облокотился на стену. — Аль, ты куришь?

— Курю.

Решив, что от сигарет обстановка хуже не будет, я достал початую пачку и протянул ей.

Очередь оживилась:

— Молодой человек, а можно мне?

— И мне.

— Я б тоже не отказалась...

Пройдя по рукам, пустая пачка полетела в угол.

Да, надо что-то решать, думал я, затягиваясь горьким дымом.

Из-за угла вышли два здоровых мужика с каталкой, скальпелями, ножами и прочим инструментом. Оба — в светло-зеленых костюмах. Очередь устало и как-то обреченно посмотрев на них продолжила тянуть сигареты.

— Алексей, — девушка нервно потушила окурок, — мне страшно, я не хочу это видеть.

— Да что ж бояться? Сейчас всем помогут, а потом и нам подскажут выход, — начал я ее успокаивать и осекся. Одноглазый бородач, бывший первым в очереди, разделся и лег на каталку: глаза закрыты, руки по швам. А врачи деловито начали его вскрывать. Вот уже вскрыта грудная клетка, руки сортируют внутренности по тазикам...

И я понял: это не просто врачи. Это патологоанатомы. Безумные патологоанатомы, вскрывающие живых людей.

Я зашептал:

— Аля, Алечка, валим отсюда, пока не поздно...

— Мне нельзя, мне туда, — она показала на маньяков. — Побудь со мной, ты живой, тебя не тронут. А мне страшно.

Это ее «ты живой» меня окончательно разозлило:

— Твою мать! — зарычав, я взвалил девушку на плечо. Спина тут же испачкалась чем-то липким, просачивающимся сквозь красное платье на груди. Стараясь не думать, что это, я рванул по коридору прочь из этого ада.

Входная дверь была закрыта. Все, приплыли.

Раздался скрип, из ближайшего кабинета выглянул двухметровый мужик, не иначе, ряженый. Все тело покрывала шерсть, на голове рога, а вместо носа пятачок. «Интересный костюм», — подумал я отстраненно.

— Эй, рогатый! — черт оглянулся. — Помоги дверь открыть.

— Тебе открою, тебе здесь не место, а девушку оставь.

— Брось шутить, а то перекрещу, — не знаю, почему я вспомнил эту фразу. То ли Гоголя перечитал, то ли Высоцкого переслушал, но рогатый пожал плечами и одной рукой сорвал амбарный замок.

— А девку оставь, пожалеешь. Ей в котел пора.

— Леша, — раздался жалобный голос. — Бросьте, вам жить надо...

По лестнице поднимались еще двое. Поняв, что это ни хрена не ряженые, я самым натуральным образом обгадился, а черт с лестницы произнес:

— Мы тебя не тронем, а вот Алевтину оставь.

— Хрена вам под воротник, — злобно зарычал я и рванул обратно.

Паталогоанатомы разделывали бабушку, а рядом вертелся висельник в белом халате и канючил:

— Ребят, меня, вообще-то, вне очереди надо, я ж медработник.

Увидев его, просто так расхаживающего с веревкой на шее, я чуть повторно не наложил в штаны.

Забежав в пятьсот седьмой, я рванул к распахнутому окну. А там, на улице, на свободе, заканчивалась осень и раздавался запах тлена. Я не знал раньше, как он пахнет. Так вот, тлен пахнет прелой листвой, землей и спиртом. И легкий запах тухлого. На облезлых деревьях сидело воронье. И куда делась весна, радовавшая меня буквально час назад?

Я снял Алевтину с плеча, вынул свой брючной ремень и пояс ее платья, мокрый от крови. Я решил ни за что не отдавать ее монстрам, спасти во что бы то ни стало, пусть и ценой своей жизни. Я никогда не был героем, убегал даже от уличных драк в детстве, но сегодня я понял: ради нее стоит умереть.

Привязав девушку к себе так, чтобы она была впереди меня, спиной ко мне, я поковылял к окну.

— Леша, оставьте меня, не надо...

— Заткнись и слушай, — я был уставший и злой, мой голос дрожал от страха. — Сейчас мы отправимся в полет. И не вздумай пошевелиться, угробишь обоих. А тебе здесь не место. У тебя глаза красивые.

С грузом на груди я взгромоздился на окно, встал в полный рост, лицом к двери, и прыгнул спиной вниз. У меня нет шансов выжить, но мое тело смягчит падение девушке, и, может, она сходит потом на мои поминки. Главное, упасть спиной.

Долгие секунды полета я видел блеклое небо и белоснежного мужика с огромными пушистыми крыльями. Он ухватил нас за пояса, следом подлетел второй такой же, потом третий, и я почувствовал, что мы летим вверх и вправо. Если есть черти, то почему бы не быть ангелам, подумал я.

— Самопожертвование — высшее проявление любви, — услышал я неимоверно добрый мягкий голос. — Ты спас...

Потом меня вырубило.

Очнулся я в больнице, на этот раз в нормальной. Оглядев себя, я обнаружил, что забинтовано почти все тело. На ноге гипс, рука перевязана, грудь что-то сдавливает.

— Где Алевтина?

Надо мной склонилось лицо в маске:

— Какая Алевтина? Вам отдыхать надо.

Сзади раздался второй голос:

— Маш, как его зовут?

Ответил я сам:

— Соболев Алексей Петрович.

— Во втором боксе ваша Алевтина. Тоже Лешу спрашивала. Вас, наверно.

— Жива? — я задал самый глупый вопрос.

— Жива, жива, еле вытащили, отдыхайте, после поговорим.

— С меня коньяк, — я с облегчением откинулся на подушку.

Через две недели я уже мог перемещаться на костылях, кое-где начали проходить ожоги. И хотя врачи ворчали, все время я проводил у постели Алевтины. А через месяц она приехала ко мне в палату на инвалидной коляске.

Друзья принесли мне ноутбук, и я прочитал про ДТП, в которую угодила наша маршрутка. Пьяный водитель «КамАЗа» размазал нас по асфальту. Что-то загорелось, случился пожар. Из девяти пассажиров микроавтобуса выжили только двое — я и Алевтина. Оба водителя погибли. Я пролистывал фото с места происшествия и узнавал людей, сидящих в той очереди. Бровастый бородач был виновником ДТП, бабушку выбросило на асфальт, по пути распоров ей живот. Кстати, Ходяков повесился в то утро от несчастной любви, правда, не в кабинете, а у себя дома. Об этом я узнал из разговоров медперсонала.

Меня выписали через четыре месяца. Алевтина выехала через полгода на инвалидной коляске. На ней же моя будущая жена въехала в ЗАГС.

Как-то после нескольких операций, прогуливаясь по парку уже на своих ногах, Алевтина рассказала мне о том, что было с ней. Ее воспоминания полностью совпадали с моими, за исключением одного момента. Ей, как и остальной очереди, дали направление в морг.

— Знаешь, как мы тебе завидовали, — она вздохнула. — Ты-то был живой...
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Морф

Летом 2007 года я потерял троих друзей. Как это произошло, кто виной, я не имел понятия, но в душе винил себя, что не досмотрел, вовремя не помог. Все трое сидели на наркотиках, причем нестандартных.

Тут нужно сделать маленькое предисловие. Мне повезло родиться в этом городе, в этом районе. Почему? Да потому, что встретил таких друзей. Изначально нас было пятеро: я, Сергей (мой самый лучший друг), Игорь, Саша и Кирилл. Мы вместе росли, ходили в школу, гуляли с девчонками. Уже когда повзрослели, от нас отдалился Кирюша, он нашел девочку, которая была при деньгах, и они вместе уехали за границу, так наши контакты и оборвались. Нас осталось четверо. Много чего происходило, но наша крепкая дружба не рушилась. До одного дня.

Помню, в тот момент все увлекались мистикой и тому подобным. Мы тоже это стороной не обошли. Читали всякие книжки, пытались вызывать духов, «потусторонние сеансы» устраивали. Ничего не происходило. В то время я встретил прекрасную девушку, нынче мою жену Ларису. Мне уже начал надоедать весь этот сатанизм, и потихоньку я начал отходить от этого. Но парни всё продолжали, будто помешались на этом. Я отговаривал, пытался вытащить в клубы, да хоть куда — всё без толку. Ссорился с ними, говорил, что уже парни взрослые, а верят во всякую чушь. После одной из таких ссор я в ярости вылетел из квартиры Сергея, и мы не разговаривали, может, месяца два. И вот я пришел к началу этой ужасной для меня истории.

За месяц до самоубийства Сергея (его смерть была последней, но все три произошли на протяжении одного месяца) он позвонил мне и пригласил в кафе выпить пивка. Я удивился столь резкому и удивительному звонку, в душе даже обрадовался. Встреча была назначена на 17:00. Я сидел в кафе, когда ко мне подсел парень, лишь частично напоминавший былого Серегу. Старые нестираные вещи, капюшон, красные глаза, бегающие по сторонам, странный запах... Нетрудно было догадаться, он сидит на наркотиках. Впрочем, это была не догадка — были некоторые слухи о том, что парни занимаются нехорошим делом, но я до последнего отказывался верить. Я заказал пиво и пиццу. Некоторое время мы молчали, тишину нарушил я.

— Ну и под чем ты, Серый? — я попытался завязать разговор и поэтому сказал первое, что пришло на ум.

— Макс, дело не в этом. Я пришел увидеть тебя, парни не смогли, им сейчас нелегко, но вскоре ты их увидишь. Мы скучаем. Короче, пришел сказать, что у коробки моего компьютера снизу двойное дно. Если что-то случится, ты там найдешь одну вещицу, она предназначена тебе. Ты поймешь всё сам.

Я пытался остановить его:

— Что за чушь ты паришь?!

Он же стеклянными глазами посмотрел вокруг, затем произнес:

— Они уже здесь. Они не должны видеть тебя со мной. Запомни: нижний потайной отсек. Еще увидимся.

После этих слов Сергей резко вскочил, обронив на себя пиво, и стрелой вылетел из кафе. Я сидел ошарашенный, чувствуя на себе с десяток глаз посетителей кафе.

Мы так и не встретились — ровно месяц спустя он повесился. Саша за пять дней до Сергея кинул на шею веревку, на другой конец которой он привязал много всякого металла, и прыгнул в озеро с кладки. Игорь сам себя изрезал ножом. Вы не представляете, каково мне было: три смерти за месяц, да еще и чьи... парней, которых я знал еще детками. Тех, кем дорожил, как родными.

За траурным столом мне не сиделось. Пару раз выпив, я встал и вышел покурить. Когда возвращался обратно, заметил, что дверь в комнату Сергея открыта. Я вошел — на стенах висели плакаты любимых музыкантов, на столе стояла чашка с кофе. Как я понял, после его кончины никто ничего не трогал. На тумбочке возле кровати стояла фотография, где мы были вчетвером на рыбалке. Тут я и не сдержал слёз. Уже собираясь выходить, вспомнил слова о компьютере. Прикрыв двери, я достал системный блок, отвинтил крышку и начал искать хоть что-то напоминающие потайной отсек. Моему удивлению не было границ: там, где он говорил, действительно было двойное дно. Внутри я нашел тетрадку в красной обложке. Спрятав её под рубаху, я вернулся обратно.

Уже вечером, дома, я достал её и принялся листать. Из 46 листов было заполнено лишь 18, как будто он начал вести её в последние два месяца жизни. Как оказалось, так оно и было. Дальше я постараюсь передать содержимое этого дневника, пропуская ненужное и местами сокращая.

Первая запись была такой:

«05.06. Вечер.

Он сказал завести дневник и записывать все, что с нами происходит, если этого не сделать, мы потеряем чувство реальности. Вчера мы встретились с ним. Имени он не назвал, но величать его велел Некро. Где его отыскал Игорь, ума не приложу, но он должен нам помочь в наших стремлениях связаться с потусторонними силами. Как-то глупо написал».

Эта фраза меня порадовала, сразу вспомнился Сергей со своими словечками. Следующая запись датировалась двумя днями позже:

«07.06. Вечер.

Он гений! Это работает. Вчера получил письмо, в нём место и метод. Все мы получили по письму — как-то по старинке. Первое место — дом, в котором пьяный отец ночью зарезал двух дочерей и жену, а сам повесился. Я знаю это место, читал в газете. Сеанс прошел отлично, я видел их. Сначала следы на толстом слое пыли, но чуть позже появились они. Две девочки бегали по второму этажу, я их видел!!! Мелкие смешки — как отдаленные звуки, они пытались говорить со мной, я не разобрал ни слова, зато парни беседовали с их мамой, я и её видел, но не мог отказать девочкам в том, чтобы поиграть с ними. Это безумно с одной стороны, но гениально с другой. Есть и некий нюанс: когда действие проходит и они исчезают, то принимают предсмертный вид. Ух, от этого мурашки по коже. Эти маленькие крошки улыбались кровавой улыбкой, шрамы от перерезанного горла были видны очень отчетливо, даже можно было анализировать, у кого оно перерезано ровней. Это реально, и боже, какой адреналин!.. Буду заканчивать, устал, да и надо готовиться, завтра второе место, которое указано в письме Саши».

«14.06. Вечер.

Пора бы снова записать сюда, что я наблюдал. Вторым местом был берег речки на окраине города. По слухам, именно там в каком-то году была вырезана семья, приехавшая провести ночь на берегу реки. Поговаривают, будто оно проклято. После принятия этого чудо-зелья где-то с час ничего не было. Как потом я выяснил для себя, тогда была убита не одна семья, потому как я их насчитал около десятка. Они просто стояли и смотрели на нас. Один мужчина махал рукой, указывая на что-то, но проверить указанное место так никто и не решился. Отход (я назову так последействие зелья) был не так уж и ужасен. Просто окровавленные вещи на призраках. Нет, вру, был жуткий момент, когда девочка, сидевшая на кладке, начала надевать на шею какое-то подобие веревки с камнем. Она поднялась, улыбнулась и прыгнула. В тот момент, могу поклясться матерью, я видел расходящиеся в том месте волны. Вот такой был сеанс у озера.

Но самое жуткое было на заброшенной фабрике, где соорудил себе логово маньяк — он заманивал туда девочек, насиловал, затем убивал ножом. Уже трупы он приводил в порядок, красил, расчесывал — ну, ухаживал. Эти детали я выяснил непосредственно во время сеанса. Девчонок я не считал, но их было многовато. Все перепуганные, они прятались по углам и что-то тихо шептали друг дружке. Отход был тяжкий, почти у всех в одно время из живота начали вываливаться кишки. Фу, не хочу вспоминать. А так, все даже очень ничего».

Читать этот бред не хотелось, но, пересилив себя, продолжил.

«20.06. Ночь.

Я не знаю, что сейчас творится со мной. Мне кажется, я постоянно сплю. Эти сны меня убьют. Я плохо начал соображать — день сейчас или ночь? Думаю, ночь, на улице же темно.

Какие я сделал выводы для себя? Это опасно, не стоит шутить с тем неизведанным, что таит тот мир. Да, вот так. Теперь я их вижу. Всех их. Они говорят со мной. Я узнал много интересного. Но писать об этом мне запрещено. Игорь и Сашка тоже их видят, как и я. Я спрашивал. Я-то думал, крышей тронулся, а оно нет. Ну что еще написать? Тяжело с ними и страшно, особенно ночью, когда являются другие».

Бред безумца, характеризовал я для себя это подобие дневника. И вот я дошел до последней записи.

«03.07. Максу.

Макс, если ты читаешь это, значит, тетрадь у тебя, а я, наверное, мертв. Попытаюсь объяснить суть написанного в ней. Первым делом ты должен понять, все это реально. Чтобы увидеть и поговорить с покойниками, есть много способов. Этот предназначен для разговора с теми, кто умер не своей смертью. Это безобидные души, они не вредят. Нужно найти место, где случилась трагедия, смешать порошок дурмана со святой водой. Доза должна составлять столько, сколько влезает в маленькую ямочку на твоей руке. Это для того, чтобы узреть незримое. Так сказал он. Обязательно нужно прочитать любую молитву наоборот. Для чего это, я не знаю. Вроде все.

Так, следующее. Есть побочные эффекты. Если ты будешь делать это очень часто — ну, устанавливать контакт, — то оно увяжется за тобой, и на каждом месте, где человек умер не своей смертью, ты будешь видеть их.

Ты спросишь, зачем я тебе это пишу? Это мой тебе подарок. Если ты поможешь им — они помогут тебе. Главное, не больше одного контакта в год. Если превысишь лимит, за тобой придут они. Как и за мной. Вот и всё.

Храни тетрадь. Ведь ему она тоже нужна. Правда, не знаю, зачем. Ладно, Макс всех благ, уже темнеет, нужно искать людное местно, одному оставаться страшно. Еще увидимся».

Это последняя запись в дневнике Сергея. Не знаю, поверите ли вы мне или нет — решать вам. Дневник по сей день у меня, а проверять я ничего не стал, оно мне и даром не надо. Вот такая вот история.
Меня пытаются убедить в том, что всё нижеописанное — моя фантазия, и что ничего этого не было и быть не могло. Что все мои шрамы — следствие моего же припадка и что мой рассудок сильно пострадал от детских травм, оттого-то я и выдумал эту историю. Однако моя память слишком отчётливо рисует события того дня, чтобы я принял их за плод воображения.

Если переложить историю моей жизни в стихи, получится отличная ода одиночеству. С самого детства мне казалось, что о моём существовании другие дети вспоминали лишь в тех случаях, когда возникала острая необходимость дружно над кем-то посмеяться, потыкать в кого-нибудь пальцем или кого-то побить. Понятное дело, что такое травмоопасное для души начало жизни не могло остаться без последствий. Я стал бояться людей. Мне всегда было неловко в небольшой компании — а что происходило со мной в толпе! В каждом лице я чувствовал общий укор, общее презрение и общую же насмешку (сам не понимаю, как во мне умещалась такая палитра чувств). Мне казалось, что люди вокруг вот-вот прыснут со смеху или разом отвернутся с таким видом, с каким обычно отворачиваются от немытого бомжа. Я понимал, что всё это выдумано мною, что людям нет до меня никакого дела, и это понимание не раз спасало меня от панического бегства из людных мест.

Несмотря на эти фобии, которые сильно мешали мне жить, меня нельзя было назвать несчастным человеком. У меня были богатые любящие родители. Причём богаты были оба. А поскольку они развелись (без лишней драмы, криков и слёз, за что я им благодарен), то подарки, деньги и внимание я получал в удвоенном количестве: и от матери, и от отца. К сожалению, люди они очень похожие и фантазией, хоть оба уверены в обратном, не отличаются совершенно. Так что подарком ко дню окончания института и от того, и от другого оказалась квартира. Одну из них я решил продать.

Продажа квартиры — дело долгое. Куча документов неясного предназначения, множество одинаково безобразных и хамоватых тёток, эти документы перекладывающих (предназначение этих тёток, мне, к слову, тоже неясно). В общем, я проклял тот день, когда решил избавиться от лишней жилплощади, уже часам к двенадцати, и было за что: помимо нашей бюрократии, заставившей меня ездить из одного конца города в другой, в столице нашей Родины царила невыносимая жара. Солнце заливало всё нестерпимо ярким цветом, горячий воздух был пропитан гарью, а единственным спасением была ванна с холодной водой. И как же я жалею сейчас, что не остался лежать в ней тогда!

Из-за моих фобий в метро мне особенно неуютно. Замкнутое пространство с кучей людей — что может быть для меня хуже? Однако, мужественно превозмогая свои нелепые детские страхи, я раз за разом заставлял себя спускаться туда.

Моё состояние в тот день было вполне обычным: снова эти мнимые насмешки, гримасы, снова мнимый укор. Но позже какое-то новое чувство начало подкрадываться ко мне. Сначала я не замечал его вовсе, но со временем оно росло, пока, наконец, не сжало мне сердце. Страх. Животный страх, обычно дремлющий, просыпающийся лишь тогда, когда человеку угрожает серьёзная опасность и со словами «сейчас всё будет» заставляющий того бежать так, как тот никогда не бегал, прыгать так, как тот никогда не прыгал, лазить туда, куда в здравом уме не полезет никто, терпеть боль, от которой обычно помер бы, и соображать со скоростью, которой позавидуют многие хищники. Я увидел в этом неуместном пробуждении безусловно полезного, но не сейчас, инстинкта логическое продолжение моих фобий и попытался с ним бороться, но тщетно: несколько раз я всё же выбегал из вагона в поисках более уединённых мест.

К концу дня страх полностью завладел мной, и мне пришлось приложить титанические усилия воли, чтобы заставить себя последний раз спуститься в метро.

В вагоне пока было немного людей, но даже этого количества хватило, чтобы страх выбил из моей головы всякую мысль. Я с тоской посматривал на закрытые двери, на медленно ползущие провода в тоннеле, принятые моим воспалённым сознанием за гигантских змей, и на полупустой вагон, который на следующей станции перестанет быть таковым. Я задыхался, меня била становившаяся всё сильнее дрожь. На станции я хотел было выйти, но страх сковал моё тело, и мне пришлось покорно смотреть на вваливающуюся толпу. Я вжался в дверь между вагонами и пристально глядел на свою обувь, пока не осознал один очень неприятный факт — состав остановился. После довольно долгого ожидания я решил оторваться от созерцания своих кроссовок и поднял глаза. Слабым криком вырвался из моей груди воздух: все люди в вагоне смотрели на меня. Десятки пар широко раскрытых, не моргающих и не выражающих ровно никаких эмоций, глаз не отрываясь смотрели на меня! В глазах потемнело. Ноги отказались меня слушаться. Сердце, забыв о своих обязанностях, перестало биться. И, когда огромная рука рослого мужика потянулась ко мне, сознание не выдержал и покинуло меня.

То, что происходило дальше, я помню смутно, отрывками, и допускаю, что некоторые из этих отрывков — плод моего воображения. Во всяком случае, мне самому хочется так думать.

Я помню тоннели с идеально гладким полом. Не могу сказать ничего ни об их форме, ни об их размерах: своды и края терялись в глубинах мрака. Помню ненормальной формы фонари, служившие скорее маяками, нежели полноценным освещением: слишком далеко они отстояли друг от друга, и слишком слаб был источаемый ими густой и тусклый бирюзовый свет. Помню тащившую меня за голень огромную руку. Помню множество тёмных силуэтов. Помню, наконец, фантастических размеров помещение с чем-то наподобие алтаря в центре. Его контуры были обозначены всё теми же фонарями, и те из них, что были наверху, я принял бы за звёзды, если бы не слишком правильное их расположение.

Конечно, я могу воскресить в памяти и другие картины, но, как уже было сказано, я не до конца уверен в их достоверности. К тому же есть то, о чём человек не хочет вспоминать вообще...

Когда сознание вновь вернулось ко мне, я обнаружил себя в одном из московских парков на берегу мелкой речушки. Усталость одолевала меня. На всём теле было нацарапано огромное количество непонятных символов самых причудливых и пугающих форм. Одежда моя превратилась в лоскуты. К тому же я был абсолютно лыс: ни единого волоска ни на теле, ни на голове. Не было даже ресниц и бровей.

Как оказалось потом, я пропал на три дня. Сколько из них я пролежал в парке, а сколько пробыл в тоннелях, мне неизвестно. Мне неизвестно и то, что это за тоннели и что со мной сделали. Загадкой остаётся для меня предназначение того огромного помещения и природа его происхождения. Но больше всего меня интересует другой вопрос: было ли это помешательство вызвано какими-то неведомыми мне силами, или же это истинное лицо тех людей?
Автор: Сектор СВАТ

Рассказ написан по реальным событиям, описанным в книге одного психолога или лингвиста (название книги и автора не вспомню, хоть убей, да простят меня защитники авторских прав). В книге этой под проклятия подводилась научная основа, и случай, описанный ниже и несколько мной видоизмененный, приводился в качестве примера действенного проклятия. Подчеркиваю, случай этот абсолютно реальный и может произойти с кем угодно.

* * *

Я возвращался домой, где меня ждал ужин, заботливо приготовленный моей женой перед уходом на работу. Был обычный летний день, на площадках резвились дети, полная продавщица разливала квас из желтой цистерны. Тихий шелест листьев успокаивал душу. И несмотря на то, что в кармане у меня лежало всего ничего, а до зарплаты еще ого-го, настроение было радужным. Я вдыхал ароматы лета и улыбался, пока ко мне не подошла цыганка:

— Позолоти ручку, касатик, всю правду расскажу.

Парень я тертый, и на их штучки меня не купишь. А почему бы и не словить ее на какой-нибудь лжи?

— Ой, мать, правду я и сам про себя знаю, но черт с тобой, смотри.

— Вижу, жена у тебя красавица, сам молод да красив, зовут тебя Володя. Работу имеешь, да достатка пока нет, но все еще будет. И повышение будет, и жизнь золотая, да только враги у тебя хитрые есть, вероломные. Колдуна аль ведьму уломали да порчу навели на тебя смертную.

Внимание мое рассеивалось. Слова цыганки я слышал как в тумане.

— А как порчу снять? Есть способ?

— Конечно есть, милок. Ты монетку мне дай мелкую, да я тебе все и уберу.

Я достал портмоне, извлек оттуда пятак.

— Ой, как ты даешь, в бумажку заверни, а то ж на меня твоя порча и перейдет.

— В какую бумажку?

— А вон, красненькая как раз подойдет.

Абсолютно не понимая, что делаю, я завернул пятак в сотенную купюру и протянул ей.

— Эх, ты ж и бумажку запачкал порчей своей. Надобно для надежности еще чем обернуть.

Потом она говорила про испорченную купюру, потом что-то еще. Очнулся я, извлекая заначенную на шубу жене в потайном кармане пятитысячную.

— Не, хватит с тебя. Не дам больше.

— Не дашь? Ох, смотри, милок, пожалеешь.

Я молча повернулся спиной к цыганке и пошел по направлению к остановке.

— Парализован будешь!

Ее крик настиг меня, словно брошенный умелой рукой топор. Голова закружилась, во рту стало сухо, а небо, до этого солнечное, словно потемнело.

Кое-как я прошел два квартала. Понимая, что до остановки мне в таком состоянии не дойти, я подошел к патрульным, скучающим возле ларька.

— Мужики, мне плохо. Вызовите скорую.

Ко мне повернулись не выражающие никаких эмоций, абсолютно мертвые лица.

— Парализован будешь!

Отшатнувшись, я побрел дальше. Липкий страх сковывал мою душу, но он же и подгонял меня вперед.

Вот уже виднеется остановка. Зацепившись за столб, чтобы не упасть, я стоял и пытался вдохнуть. Бабка с палочкой, проходившая мимо, бросила мне презрительно:

— Парализован будешь.

— Стерва, — я отлепился от столба только, чтобы упасть в придорожную пыль. Ко мне тут же подбежала девочка лет пяти, с любопытством на меня посмотрела, скорчила рожицу и произнесла:

— Парализован будешь! — еще минут пять слышался ее смех.

Поняв, что никто мне не поможет, я решил ползти до злополучной остановки на одних руках, грызть землю зубами, но добраться и сесть в проклятый автобус.

В салоне маршрутки блондинка с накачанными губами, которую я попросил передать за проезд, осмотрела меня с головы до ног и вынесла вердикт:

— Парализован будешь.

С рыком я бросился к водителю. Мельком взглянув на мою пятитысячную, он бросил:

— Парализован будешь.

— Да вас волнует, буду я парализован или нет?! Можно мне до дома спокойно доехать?

Водитель кивнул.

По приезду на улице каждый встречный говорил мне:

— Парализован будешь.

Бабка, торговавшая семечками, показывала на свою продукцию и ехидно замечала:

— Парализован будешь.

Гопники, курившие возле пивнушки, кричали мне в след:

— Э, слышь, парализован будешь!!!

Соседка в подъезде приветливо кивнула мне:

— Парализован будешь.

Дрожащими руками я открыл дверь в квартиру, рухнул на диван, не снимая обуви, и беззвучно заплакал. Моей милой еще не было дома, она вернется только в девять.

Дотянувшись до пульта, я включил телевизор. Ведущая новостей тут же поспешила меня обрадовать:

— Парализован будешь. Парализован будешь. Парализован будешь.

Я торопливо нажал красную кнопку. В доме наступила тишина. Лишь изредка с улицы доносились детские крики:

— Парализован будешь!

Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Неспособный даже поднять шею, я лишь беззвучно рыдал. Двадцать пять лет. Хотели с женой ребенка, в следующем году собирались в Таиланд, и все впустую.

Из коридора послышался звук открываемой двери. Если и от жены я услышу сакраментальное «парализован будешь», я умру.

— Ау, ты где? — слава Богу, хоть один человеческий голос. — Что с тобой?!!

В голосе жены слышался неподдельный ужас.

— Представляешь... — я рассказал ей всю историю, не утаивая даже того, что помимо трех тысяч мелочью у меня была спрятана заначка с изображением Хабаровска.

— ... вот такая история, — закончил я совсем тихо.

— Печально, только один вопрос, — в голосе ее, несмотря на ужасное положение, слышались игривые нотки. — Толь, а с каких это пор тебя Володей зовут?

История закончилась хеппи-эндом. Уже в эту ночь мы снова пытались сделать ребенка, а на следующий год, как и планировали, полетели в Таиланд, где и зачали долгожданного первенца. Цыганка же оказалась простой шарлатанкой, которая, как и все они, мастерски владела гипнозом и была хорошим, наблюдательным психологом.