Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «НЕОБЫЧНЫЕ СОСТОЯНИЯ»

Это произошло со мной три года назад. Я стоял на остановке в наушниках, и тут внезапно перестала играть музыка. Не успел я дотянуться до кармана, чтобы снова её включить, как она снова заиграла. Но в эту секунду, пока она не играла, в ушах стрельнуло и как будто током чуть-чуть ударило. Я не особо обратил на это внимание и просто протёр наушники. Подъехал автобус, я сел в него и доехал до своей остановки. Выйдя из автобуса, я увидел на той стороне улицы мужчину с большими чёрными усами, в белом халате. Он стоял и пристально смотрел на меня. Я мельком посмотрел на него и пошёл по своим делам.

И началось. Я начал видеть этого мужика каждый день — на остановках, в метро, просто на улице. Я всегда его видел в таких ситуациях, когда просто не мог к нему подойти. В метро на встречном эскалаторе; на перроне, когда поезд уже отъезжает со станции; я подхожу к зданию университета, а он на меня из окна на втором этаже смотрит; ну и так далее. Во всех случаях я никак не мог к нему приблизиться.

Так продолжалось 11 дней. И вот я увидел его в очередной раз — ехал в трамвае, а он стоит на улице и смотрит на меня в окно. Я не вытерпел и закричал водителю:

— Остановите, мне срочно нужно выйти!

Хотя там и не было остановки, водитель остановился. Не сводя глаз с мужчины, я шёл прямо к нему. Он по-прежнему спокойно стоял и смотрел на меня. Я подошёл к нему и спросил:

— Кто ты? Чего ты от меня хочешь?

В ответ он спокойно взял меня за руку и начал говорить:

— Ну, молодец, давай теперь просыпайся.

Я не знал, что делать, и стоял в ступоре. А он продолжал:

— Просыпайся! Посмотри вокруг, разве не видишь, где ты?..

Я начал оглядываться, и вдруг словно что-то в голове щелкнуло. Я вскрикнул, дернулся и... проснулся на больничной койке.

Оказывается, на остановке меня и ещё трёх людей сбил автомобиль, и я впал в кому. Всё, что со мной происходило, было бредом травмированного мозга. А этот мужчина в белом халате, которого я постоянно видел, оказался моим врачом (кстати, в реальности прошло всего 6 дней, а не 11).

Когда я полностью пришёл в себя, я рассказал врачу об этом. Он спокойно меня выслушал и сказал, что не стоит обращать на это внимание, что из-за сотрясения мозг человека способен выдавать и не такие фокусы.

После этого прошло уже три года, и меня преследует навязчивая мысль, что я до сих пор «там». Ну или «тут», не знаю, как это объяснить.
Автор: Сектор СВАТ

В тот весенний день у меня разболелась рука. Полгода назад, будучи в командировке в Москве, я неудачно упал. В итоге перелом лучезапястного сустава, гипс, в котором я работал все два месяца командировки. Перелом сросся идеально, не болел, не беспокоил, и вот на тебе! На любое движение большим пальцем — болезненный щелчок, стоит потянуться спросонья — адская боль. Печатать текст на сенсорном экране телефона стало невозможно. И так две недели. А в этот проклятый день я проснулся от боли и понял: велика моя глупость, а отступать некуда. Придется идти к костоправу.

Будучи немного с бодуна, я оставил автомобиль на стоянке и поехал маршруткой. Взяв талон, я посмотрел номер кабинета. Ага, пятьсот седьмой, значит, пятый этаж.

Поднялся я на лифте. Двери, открывшись на пятом этаже, предоставили моему взору две приколоченные доски, перекрывающие выход. Сматерившись на тупых джамшутов, я пролез под досками и осмотрелся. Дверь напротив выбита, окна зияют пустыми рамами, по полу ветер гоняет листву, хотя на дворе весна. Давненько я не был в нашей поликлинике, лет десять, если не больше. Перелом, и то лечил в Москве. В суровые девяностые здесь веселее было. Видимо, ремонт прошел с применением нанотехнологий. Хотя, может, мне на другой этаж? Нет, на валяющейся двери написано «540»...

По полу пробежала крыса, и я брезгливо отошел к лифту. «Может, ну его на фиг, — подумал я, — эту вашу бесплатную медицину?».

Там, где должна была находиться кнопка вызова лифта, густым слоем была наложена шпатлевка. Черт с ним, решил я, спущусь пешком, но сначала поищу травматолога, а потом сразу к главврачу. Такой беспредел в лечебном учреждении — уму непостижимо.

В коридоре стоял запах тухлятины, прелых листьев и сгнивших матрасов. И ни одного человека. Некоторые кабинеты были распахнуты, другие — наглухо затворены. Вот ворюги! А ведь первый этаж сверкает пластиком — белые потолки, пластиковые окна, наманикюренная регистраторша сверкает фарфоровой улыбкой... Ох, показушники. Сделали для комиссий, а выше не пускают, сразу в сауны. Я зло сплюнул на лежащую под ногами дверь с надписью 512. Значит, по логике, мой кабинет рядом.

За поворотом я увидел людей. Ну, наконец-то! Все смирно сидели на ублюдочных лавочках из кожзама и обреченно смотрели в стену. Человек десять, кажется.

— Кто к травматологу крайний?

Бородатый мужик с огромными кустистыми бровями ответил глухим прокуренным голосом:

— Все к патологоанатому.

Он повернул голову и посмотрел на меня пустой глазницей с мерзко сочащейся кровью. Кровь сочилась из многочисленных ожогов и порезов сквозь дыры в одежде. С моей стороны, прикрытое волосами, свисало полуоторванное ухо. Да его на каталке в реанимацию надо, а он в очереди сидит. Вот тебе и бесплатная медицина. Докатились. Сдерживая рвотные порывы, я пробормотал:

— Да, братишка, патологоанатом тебе в самый раз.

Я еще раз осмотрел очередь. Кто-то изрезанный, кто-то обгоревший, у одной женщины вместо ног обрубки, из которых хлещет кровь. Бабушка рядом заботливо придерживает вываливающиеся кишки... Да с таким не живут, а они сидят, как ни в чем не бывало, только что хвори не обсуждают.

Я переспросил:

— В пятьсот седьмой есть кто?

Молчание. Оно и логично. Я б с такими болячками тоже особо не болтал бы.

Намереваясь обматерить ленивого эскулапа, я дернул дверь и застыл. Мужчина в белом костюме покачивался на веревке, весело выпучив глаза и высунув язык. «Ходяков Игнат Юрьевич», — гласил бейджик. На моем талоне значилась та же фамилия.

— Вылечил руку, называется, — мой голос от страха и злости дал петуха. — Гребаный бардак!

Надо найти хоть кого-нибудь, чтобы помогли тем доходягам, чтобы сняли доктора, вызвали полицию... Да хоть что-то сделать!

Захлопнув за собой дверь, я понял, что один я уже никуда не пойду. У меня началось что-то, близкое к ступору и к истерике одновременно. Я осмотрел еще раз толпу калек и с моей стороны с краю увидел красивую брюнетку в темно-красном платье и с добрыми глазами. На вид она была целая. А это уже плюс. Я плюхнулся рядом с ней.

— Слушайте, девушка, как вас зовут? — мой голос дрожал.

— Алевтина.

— Меня Леша, — и тут меня прорвало. — Аля, я сойду с ума, мне нужен хоть один нормальный человек, врач там или медсестра, или, на худой конец, долбаная уборщица баба Клава, ворчливая, полная, знающая все на свете, и чтобы она не придерживала кишки и не болталась в петле под потолком! Я боюсь. Пойдем со мной!

— Я не могу. У меня ноги не ходят. Еще с утра садилась в маршрутку, а сейчас не ходят. И, к тому же, — она кивнула на очередь, — скоро наши врачи придут.

— Да пока они придут, тут все передохнут! — я успокоился и облокотился на стену. — Аль, ты куришь?

— Курю.

Решив, что от сигарет обстановка хуже не будет, я достал початую пачку и протянул ей.

Очередь оживилась:

— Молодой человек, а можно мне?

— И мне.

— Я б тоже не отказалась...

Пройдя по рукам, пустая пачка полетела в угол.

Да, надо что-то решать, думал я, затягиваясь горьким дымом.

Из-за угла вышли два здоровых мужика с каталкой, скальпелями, ножами и прочим инструментом. Оба — в светло-зеленых костюмах. Очередь устало и как-то обреченно посмотрев на них продолжила тянуть сигареты.

— Алексей, — девушка нервно потушила окурок, — мне страшно, я не хочу это видеть.

— Да что ж бояться? Сейчас всем помогут, а потом и нам подскажут выход, — начал я ее успокаивать и осекся. Одноглазый бородач, бывший первым в очереди, разделся и лег на каталку: глаза закрыты, руки по швам. А врачи деловито начали его вскрывать. Вот уже вскрыта грудная клетка, руки сортируют внутренности по тазикам...

И я понял: это не просто врачи. Это патологоанатомы. Безумные патологоанатомы, вскрывающие живых людей.

Я зашептал:

— Аля, Алечка, валим отсюда, пока не поздно...

— Мне нельзя, мне туда, — она показала на маньяков. — Побудь со мной, ты живой, тебя не тронут. А мне страшно.

Это ее «ты живой» меня окончательно разозлило:

— Твою мать! — зарычав, я взвалил девушку на плечо. Спина тут же испачкалась чем-то липким, просачивающимся сквозь красное платье на груди. Стараясь не думать, что это, я рванул по коридору прочь из этого ада.

Входная дверь была закрыта. Все, приплыли.

Раздался скрип, из ближайшего кабинета выглянул двухметровый мужик, не иначе, ряженый. Все тело покрывала шерсть, на голове рога, а вместо носа пятачок. «Интересный костюм», — подумал я отстраненно.

— Эй, рогатый! — черт оглянулся. — Помоги дверь открыть.

— Тебе открою, тебе здесь не место, а девушку оставь.

— Брось шутить, а то перекрещу, — не знаю, почему я вспомнил эту фразу. То ли Гоголя перечитал, то ли Высоцкого переслушал, но рогатый пожал плечами и одной рукой сорвал амбарный замок.

— А девку оставь, пожалеешь. Ей в котел пора.

— Леша, — раздался жалобный голос. — Бросьте, вам жить надо...

По лестнице поднимались еще двое. Поняв, что это ни хрена не ряженые, я самым натуральным образом обгадился, а черт с лестницы произнес:

— Мы тебя не тронем, а вот Алевтину оставь.

— Хрена вам под воротник, — злобно зарычал я и рванул обратно.

Паталогоанатомы разделывали бабушку, а рядом вертелся висельник в белом халате и канючил:

— Ребят, меня, вообще-то, вне очереди надо, я ж медработник.

Увидев его, просто так расхаживающего с веревкой на шее, я чуть повторно не наложил в штаны.

Забежав в пятьсот седьмой, я рванул к распахнутому окну. А там, на улице, на свободе, заканчивалась осень и раздавался запах тлена. Я не знал раньше, как он пахнет. Так вот, тлен пахнет прелой листвой, землей и спиртом. И легкий запах тухлого. На облезлых деревьях сидело воронье. И куда делась весна, радовавшая меня буквально час назад?

Я снял Алевтину с плеча, вынул свой брючной ремень и пояс ее платья, мокрый от крови. Я решил ни за что не отдавать ее монстрам, спасти во что бы то ни стало, пусть и ценой своей жизни. Я никогда не был героем, убегал даже от уличных драк в детстве, но сегодня я понял: ради нее стоит умереть.

Привязав девушку к себе так, чтобы она была впереди меня, спиной ко мне, я поковылял к окну.

— Леша, оставьте меня, не надо...

— Заткнись и слушай, — я был уставший и злой, мой голос дрожал от страха. — Сейчас мы отправимся в полет. И не вздумай пошевелиться, угробишь обоих. А тебе здесь не место. У тебя глаза красивые.

С грузом на груди я взгромоздился на окно, встал в полный рост, лицом к двери, и прыгнул спиной вниз. У меня нет шансов выжить, но мое тело смягчит падение девушке, и, может, она сходит потом на мои поминки. Главное, упасть спиной.

Долгие секунды полета я видел блеклое небо и белоснежного мужика с огромными пушистыми крыльями. Он ухватил нас за пояса, следом подлетел второй такой же, потом третий, и я почувствовал, что мы летим вверх и вправо. Если есть черти, то почему бы не быть ангелам, подумал я.

— Самопожертвование — высшее проявление любви, — услышал я неимоверно добрый мягкий голос. — Ты спас...

Потом меня вырубило.

Очнулся я в больнице, на этот раз в нормальной. Оглядев себя, я обнаружил, что забинтовано почти все тело. На ноге гипс, рука перевязана, грудь что-то сдавливает.

— Где Алевтина?

Надо мной склонилось лицо в маске:

— Какая Алевтина? Вам отдыхать надо.

Сзади раздался второй голос:

— Маш, как его зовут?

Ответил я сам:

— Соболев Алексей Петрович.

— Во втором боксе ваша Алевтина. Тоже Лешу спрашивала. Вас, наверно.

— Жива? — я задал самый глупый вопрос.

— Жива, жива, еле вытащили, отдыхайте, после поговорим.

— С меня коньяк, — я с облегчением откинулся на подушку.

Через две недели я уже мог перемещаться на костылях, кое-где начали проходить ожоги. И хотя врачи ворчали, все время я проводил у постели Алевтины. А через месяц она приехала ко мне в палату на инвалидной коляске.

Друзья принесли мне ноутбук, и я прочитал про ДТП, в которую угодила наша маршрутка. Пьяный водитель «КамАЗа» размазал нас по асфальту. Что-то загорелось, случился пожар. Из девяти пассажиров микроавтобуса выжили только двое — я и Алевтина. Оба водителя погибли. Я пролистывал фото с места происшествия и узнавал людей, сидящих в той очереди. Бровастый бородач был виновником ДТП, бабушку выбросило на асфальт, по пути распоров ей живот. Кстати, Ходяков повесился в то утро от несчастной любви, правда, не в кабинете, а у себя дома. Об этом я узнал из разговоров медперсонала.

Меня выписали через четыре месяца. Алевтина выехала через полгода на инвалидной коляске. На ней же моя будущая жена въехала в ЗАГС.

Как-то после нескольких операций, прогуливаясь по парку уже на своих ногах, Алевтина рассказала мне о том, что было с ней. Ее воспоминания полностью совпадали с моими, за исключением одного момента. Ей, как и остальной очереди, дали направление в морг.

— Знаешь, как мы тебе завидовали, — она вздохнула. — Ты-то был живой...
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Морф

Летом 2007 года я потерял троих друзей. Как это произошло, кто виной, я не имел понятия, но в душе винил себя, что не досмотрел, вовремя не помог. Все трое сидели на наркотиках, причем нестандартных.

Тут нужно сделать маленькое предисловие. Мне повезло родиться в этом городе, в этом районе. Почему? Да потому, что встретил таких друзей. Изначально нас было пятеро: я, Сергей (мой самый лучший друг), Игорь, Саша и Кирилл. Мы вместе росли, ходили в школу, гуляли с девчонками. Уже когда повзрослели, от нас отдалился Кирюша, он нашел девочку, которая была при деньгах, и они вместе уехали за границу, так наши контакты и оборвались. Нас осталось четверо. Много чего происходило, но наша крепкая дружба не рушилась. До одного дня.

Помню, в тот момент все увлекались мистикой и тому подобным. Мы тоже это стороной не обошли. Читали всякие книжки, пытались вызывать духов, «потусторонние сеансы» устраивали. Ничего не происходило. В то время я встретил прекрасную девушку, нынче мою жену Ларису. Мне уже начал надоедать весь этот сатанизм, и потихоньку я начал отходить от этого. Но парни всё продолжали, будто помешались на этом. Я отговаривал, пытался вытащить в клубы, да хоть куда — всё без толку. Ссорился с ними, говорил, что уже парни взрослые, а верят во всякую чушь. После одной из таких ссор я в ярости вылетел из квартиры Сергея, и мы не разговаривали, может, месяца два. И вот я пришел к началу этой ужасной для меня истории.

За месяц до самоубийства Сергея (его смерть была последней, но все три произошли на протяжении одного месяца) он позвонил мне и пригласил в кафе выпить пивка. Я удивился столь резкому и удивительному звонку, в душе даже обрадовался. Встреча была назначена на 17:00. Я сидел в кафе, когда ко мне подсел парень, лишь частично напоминавший былого Серегу. Старые нестираные вещи, капюшон, красные глаза, бегающие по сторонам, странный запах... Нетрудно было догадаться, он сидит на наркотиках. Впрочем, это была не догадка — были некоторые слухи о том, что парни занимаются нехорошим делом, но я до последнего отказывался верить. Я заказал пиво и пиццу. Некоторое время мы молчали, тишину нарушил я.

— Ну и под чем ты, Серый? — я попытался завязать разговор и поэтому сказал первое, что пришло на ум.

— Макс, дело не в этом. Я пришел увидеть тебя, парни не смогли, им сейчас нелегко, но вскоре ты их увидишь. Мы скучаем. Короче, пришел сказать, что у коробки моего компьютера снизу двойное дно. Если что-то случится, ты там найдешь одну вещицу, она предназначена тебе. Ты поймешь всё сам.

Я пытался остановить его:

— Что за чушь ты паришь?!

Он же стеклянными глазами посмотрел вокруг, затем произнес:

— Они уже здесь. Они не должны видеть тебя со мной. Запомни: нижний потайной отсек. Еще увидимся.

После этих слов Сергей резко вскочил, обронив на себя пиво, и стрелой вылетел из кафе. Я сидел ошарашенный, чувствуя на себе с десяток глаз посетителей кафе.

Мы так и не встретились — ровно месяц спустя он повесился. Саша за пять дней до Сергея кинул на шею веревку, на другой конец которой он привязал много всякого металла, и прыгнул в озеро с кладки. Игорь сам себя изрезал ножом. Вы не представляете, каково мне было: три смерти за месяц, да еще и чьи... парней, которых я знал еще детками. Тех, кем дорожил, как родными.

За траурным столом мне не сиделось. Пару раз выпив, я встал и вышел покурить. Когда возвращался обратно, заметил, что дверь в комнату Сергея открыта. Я вошел — на стенах висели плакаты любимых музыкантов, на столе стояла чашка с кофе. Как я понял, после его кончины никто ничего не трогал. На тумбочке возле кровати стояла фотография, где мы были вчетвером на рыбалке. Тут я и не сдержал слёз. Уже собираясь выходить, вспомнил слова о компьютере. Прикрыв двери, я достал системный блок, отвинтил крышку и начал искать хоть что-то напоминающие потайной отсек. Моему удивлению не было границ: там, где он говорил, действительно было двойное дно. Внутри я нашел тетрадку в красной обложке. Спрятав её под рубаху, я вернулся обратно.

Уже вечером, дома, я достал её и принялся листать. Из 46 листов было заполнено лишь 18, как будто он начал вести её в последние два месяца жизни. Как оказалось, так оно и было. Дальше я постараюсь передать содержимое этого дневника, пропуская ненужное и местами сокращая.

Первая запись была такой:

«05.06. Вечер.

Он сказал завести дневник и записывать все, что с нами происходит, если этого не сделать, мы потеряем чувство реальности. Вчера мы встретились с ним. Имени он не назвал, но величать его велел Некро. Где его отыскал Игорь, ума не приложу, но он должен нам помочь в наших стремлениях связаться с потусторонними силами. Как-то глупо написал».

Эта фраза меня порадовала, сразу вспомнился Сергей со своими словечками. Следующая запись датировалась двумя днями позже:

«07.06. Вечер.

Он гений! Это работает. Вчера получил письмо, в нём место и метод. Все мы получили по письму — как-то по старинке. Первое место — дом, в котором пьяный отец ночью зарезал двух дочерей и жену, а сам повесился. Я знаю это место, читал в газете. Сеанс прошел отлично, я видел их. Сначала следы на толстом слое пыли, но чуть позже появились они. Две девочки бегали по второму этажу, я их видел!!! Мелкие смешки — как отдаленные звуки, они пытались говорить со мной, я не разобрал ни слова, зато парни беседовали с их мамой, я и её видел, но не мог отказать девочкам в том, чтобы поиграть с ними. Это безумно с одной стороны, но гениально с другой. Есть и некий нюанс: когда действие проходит и они исчезают, то принимают предсмертный вид. Ух, от этого мурашки по коже. Эти маленькие крошки улыбались кровавой улыбкой, шрамы от перерезанного горла были видны очень отчетливо, даже можно было анализировать, у кого оно перерезано ровней. Это реально, и боже, какой адреналин!.. Буду заканчивать, устал, да и надо готовиться, завтра второе место, которое указано в письме Саши».

«14.06. Вечер.

Пора бы снова записать сюда, что я наблюдал. Вторым местом был берег речки на окраине города. По слухам, именно там в каком-то году была вырезана семья, приехавшая провести ночь на берегу реки. Поговаривают, будто оно проклято. После принятия этого чудо-зелья где-то с час ничего не было. Как потом я выяснил для себя, тогда была убита не одна семья, потому как я их насчитал около десятка. Они просто стояли и смотрели на нас. Один мужчина махал рукой, указывая на что-то, но проверить указанное место так никто и не решился. Отход (я назову так последействие зелья) был не так уж и ужасен. Просто окровавленные вещи на призраках. Нет, вру, был жуткий момент, когда девочка, сидевшая на кладке, начала надевать на шею какое-то подобие веревки с камнем. Она поднялась, улыбнулась и прыгнула. В тот момент, могу поклясться матерью, я видел расходящиеся в том месте волны. Вот такой был сеанс у озера.

Но самое жуткое было на заброшенной фабрике, где соорудил себе логово маньяк — он заманивал туда девочек, насиловал, затем убивал ножом. Уже трупы он приводил в порядок, красил, расчесывал — ну, ухаживал. Эти детали я выяснил непосредственно во время сеанса. Девчонок я не считал, но их было многовато. Все перепуганные, они прятались по углам и что-то тихо шептали друг дружке. Отход был тяжкий, почти у всех в одно время из живота начали вываливаться кишки. Фу, не хочу вспоминать. А так, все даже очень ничего».

Читать этот бред не хотелось, но, пересилив себя, продолжил.

«20.06. Ночь.

Я не знаю, что сейчас творится со мной. Мне кажется, я постоянно сплю. Эти сны меня убьют. Я плохо начал соображать — день сейчас или ночь? Думаю, ночь, на улице же темно.

Какие я сделал выводы для себя? Это опасно, не стоит шутить с тем неизведанным, что таит тот мир. Да, вот так. Теперь я их вижу. Всех их. Они говорят со мной. Я узнал много интересного. Но писать об этом мне запрещено. Игорь и Сашка тоже их видят, как и я. Я спрашивал. Я-то думал, крышей тронулся, а оно нет. Ну что еще написать? Тяжело с ними и страшно, особенно ночью, когда являются другие».

Бред безумца, характеризовал я для себя это подобие дневника. И вот я дошел до последней записи.

«03.07. Максу.

Макс, если ты читаешь это, значит, тетрадь у тебя, а я, наверное, мертв. Попытаюсь объяснить суть написанного в ней. Первым делом ты должен понять, все это реально. Чтобы увидеть и поговорить с покойниками, есть много способов. Этот предназначен для разговора с теми, кто умер не своей смертью. Это безобидные души, они не вредят. Нужно найти место, где случилась трагедия, смешать порошок дурмана со святой водой. Доза должна составлять столько, сколько влезает в маленькую ямочку на твоей руке. Это для того, чтобы узреть незримое. Так сказал он. Обязательно нужно прочитать любую молитву наоборот. Для чего это, я не знаю. Вроде все.

Так, следующее. Есть побочные эффекты. Если ты будешь делать это очень часто — ну, устанавливать контакт, — то оно увяжется за тобой, и на каждом месте, где человек умер не своей смертью, ты будешь видеть их.

Ты спросишь, зачем я тебе это пишу? Это мой тебе подарок. Если ты поможешь им — они помогут тебе. Главное, не больше одного контакта в год. Если превысишь лимит, за тобой придут они. Как и за мной. Вот и всё.

Храни тетрадь. Ведь ему она тоже нужна. Правда, не знаю, зачем. Ладно, Макс всех благ, уже темнеет, нужно искать людное местно, одному оставаться страшно. Еще увидимся».

Это последняя запись в дневнике Сергея. Не знаю, поверите ли вы мне или нет — решать вам. Дневник по сей день у меня, а проверять я ничего не стал, оно мне и даром не надо. Вот такая вот история.
Меня пытаются убедить в том, что всё нижеописанное — моя фантазия, и что ничего этого не было и быть не могло. Что все мои шрамы — следствие моего же припадка и что мой рассудок сильно пострадал от детских травм, оттого-то я и выдумал эту историю. Однако моя память слишком отчётливо рисует события того дня, чтобы я принял их за плод воображения.

Если переложить историю моей жизни в стихи, получится отличная ода одиночеству. С самого детства мне казалось, что о моём существовании другие дети вспоминали лишь в тех случаях, когда возникала острая необходимость дружно над кем-то посмеяться, потыкать в кого-нибудь пальцем или кого-то побить. Понятное дело, что такое травмоопасное для души начало жизни не могло остаться без последствий. Я стал бояться людей. Мне всегда было неловко в небольшой компании — а что происходило со мной в толпе! В каждом лице я чувствовал общий укор, общее презрение и общую же насмешку (сам не понимаю, как во мне умещалась такая палитра чувств). Мне казалось, что люди вокруг вот-вот прыснут со смеху или разом отвернутся с таким видом, с каким обычно отворачиваются от немытого бомжа. Я понимал, что всё это выдумано мною, что людям нет до меня никакого дела, и это понимание не раз спасало меня от панического бегства из людных мест.

Несмотря на эти фобии, которые сильно мешали мне жить, меня нельзя было назвать несчастным человеком. У меня были богатые любящие родители. Причём богаты были оба. А поскольку они развелись (без лишней драмы, криков и слёз, за что я им благодарен), то подарки, деньги и внимание я получал в удвоенном количестве: и от матери, и от отца. К сожалению, люди они очень похожие и фантазией, хоть оба уверены в обратном, не отличаются совершенно. Так что подарком ко дню окончания института и от того, и от другого оказалась квартира. Одну из них я решил продать.

Продажа квартиры — дело долгое. Куча документов неясного предназначения, множество одинаково безобразных и хамоватых тёток, эти документы перекладывающих (предназначение этих тёток, мне, к слову, тоже неясно). В общем, я проклял тот день, когда решил избавиться от лишней жилплощади, уже часам к двенадцати, и было за что: помимо нашей бюрократии, заставившей меня ездить из одного конца города в другой, в столице нашей Родины царила невыносимая жара. Солнце заливало всё нестерпимо ярким цветом, горячий воздух был пропитан гарью, а единственным спасением была ванна с холодной водой. И как же я жалею сейчас, что не остался лежать в ней тогда!

Из-за моих фобий в метро мне особенно неуютно. Замкнутое пространство с кучей людей — что может быть для меня хуже? Однако, мужественно превозмогая свои нелепые детские страхи, я раз за разом заставлял себя спускаться туда.

Моё состояние в тот день было вполне обычным: снова эти мнимые насмешки, гримасы, снова мнимый укор. Но позже какое-то новое чувство начало подкрадываться ко мне. Сначала я не замечал его вовсе, но со временем оно росло, пока, наконец, не сжало мне сердце. Страх. Животный страх, обычно дремлющий, просыпающийся лишь тогда, когда человеку угрожает серьёзная опасность и со словами «сейчас всё будет» заставляющий того бежать так, как тот никогда не бегал, прыгать так, как тот никогда не прыгал, лазить туда, куда в здравом уме не полезет никто, терпеть боль, от которой обычно помер бы, и соображать со скоростью, которой позавидуют многие хищники. Я увидел в этом неуместном пробуждении безусловно полезного, но не сейчас, инстинкта логическое продолжение моих фобий и попытался с ним бороться, но тщетно: несколько раз я всё же выбегал из вагона в поисках более уединённых мест.

К концу дня страх полностью завладел мной, и мне пришлось приложить титанические усилия воли, чтобы заставить себя последний раз спуститься в метро.

В вагоне пока было немного людей, но даже этого количества хватило, чтобы страх выбил из моей головы всякую мысль. Я с тоской посматривал на закрытые двери, на медленно ползущие провода в тоннеле, принятые моим воспалённым сознанием за гигантских змей, и на полупустой вагон, который на следующей станции перестанет быть таковым. Я задыхался, меня била становившаяся всё сильнее дрожь. На станции я хотел было выйти, но страх сковал моё тело, и мне пришлось покорно смотреть на вваливающуюся толпу. Я вжался в дверь между вагонами и пристально глядел на свою обувь, пока не осознал один очень неприятный факт — состав остановился. После довольно долгого ожидания я решил оторваться от созерцания своих кроссовок и поднял глаза. Слабым криком вырвался из моей груди воздух: все люди в вагоне смотрели на меня. Десятки пар широко раскрытых, не моргающих и не выражающих ровно никаких эмоций, глаз не отрываясь смотрели на меня! В глазах потемнело. Ноги отказались меня слушаться. Сердце, забыв о своих обязанностях, перестало биться. И, когда огромная рука рослого мужика потянулась ко мне, сознание не выдержал и покинуло меня.

То, что происходило дальше, я помню смутно, отрывками, и допускаю, что некоторые из этих отрывков — плод моего воображения. Во всяком случае, мне самому хочется так думать.

Я помню тоннели с идеально гладким полом. Не могу сказать ничего ни об их форме, ни об их размерах: своды и края терялись в глубинах мрака. Помню ненормальной формы фонари, служившие скорее маяками, нежели полноценным освещением: слишком далеко они отстояли друг от друга, и слишком слаб был источаемый ими густой и тусклый бирюзовый свет. Помню тащившую меня за голень огромную руку. Помню множество тёмных силуэтов. Помню, наконец, фантастических размеров помещение с чем-то наподобие алтаря в центре. Его контуры были обозначены всё теми же фонарями, и те из них, что были наверху, я принял бы за звёзды, если бы не слишком правильное их расположение.

Конечно, я могу воскресить в памяти и другие картины, но, как уже было сказано, я не до конца уверен в их достоверности. К тому же есть то, о чём человек не хочет вспоминать вообще...

Когда сознание вновь вернулось ко мне, я обнаружил себя в одном из московских парков на берегу мелкой речушки. Усталость одолевала меня. На всём теле было нацарапано огромное количество непонятных символов самых причудливых и пугающих форм. Одежда моя превратилась в лоскуты. К тому же я был абсолютно лыс: ни единого волоска ни на теле, ни на голове. Не было даже ресниц и бровей.

Как оказалось потом, я пропал на три дня. Сколько из них я пролежал в парке, а сколько пробыл в тоннелях, мне неизвестно. Мне неизвестно и то, что это за тоннели и что со мной сделали. Загадкой остаётся для меня предназначение того огромного помещения и природа его происхождения. Но больше всего меня интересует другой вопрос: было ли это помешательство вызвано какими-то неведомыми мне силами, или же это истинное лицо тех людей?
Автор: Сектор СВАТ

Рассказ написан по реальным событиям, описанным в книге одного психолога или лингвиста (название книги и автора не вспомню, хоть убей, да простят меня защитники авторских прав). В книге этой под проклятия подводилась научная основа, и случай, описанный ниже и несколько мной видоизмененный, приводился в качестве примера действенного проклятия. Подчеркиваю, случай этот абсолютно реальный и может произойти с кем угодно.

* * *

Я возвращался домой, где меня ждал ужин, заботливо приготовленный моей женой перед уходом на работу. Был обычный летний день, на площадках резвились дети, полная продавщица разливала квас из желтой цистерны. Тихий шелест листьев успокаивал душу. И несмотря на то, что в кармане у меня лежало всего ничего, а до зарплаты еще ого-го, настроение было радужным. Я вдыхал ароматы лета и улыбался, пока ко мне не подошла цыганка:

— Позолоти ручку, касатик, всю правду расскажу.

Парень я тертый, и на их штучки меня не купишь. А почему бы и не словить ее на какой-нибудь лжи?

— Ой, мать, правду я и сам про себя знаю, но черт с тобой, смотри.

— Вижу, жена у тебя красавица, сам молод да красив, зовут тебя Володя. Работу имеешь, да достатка пока нет, но все еще будет. И повышение будет, и жизнь золотая, да только враги у тебя хитрые есть, вероломные. Колдуна аль ведьму уломали да порчу навели на тебя смертную.

Внимание мое рассеивалось. Слова цыганки я слышал как в тумане.

— А как порчу снять? Есть способ?

— Конечно есть, милок. Ты монетку мне дай мелкую, да я тебе все и уберу.

Я достал портмоне, извлек оттуда пятак.

— Ой, как ты даешь, в бумажку заверни, а то ж на меня твоя порча и перейдет.

— В какую бумажку?

— А вон, красненькая как раз подойдет.

Абсолютно не понимая, что делаю, я завернул пятак в сотенную купюру и протянул ей.

— Эх, ты ж и бумажку запачкал порчей своей. Надобно для надежности еще чем обернуть.

Потом она говорила про испорченную купюру, потом что-то еще. Очнулся я, извлекая заначенную на шубу жене в потайном кармане пятитысячную.

— Не, хватит с тебя. Не дам больше.

— Не дашь? Ох, смотри, милок, пожалеешь.

Я молча повернулся спиной к цыганке и пошел по направлению к остановке.

— Парализован будешь!

Ее крик настиг меня, словно брошенный умелой рукой топор. Голова закружилась, во рту стало сухо, а небо, до этого солнечное, словно потемнело.

Кое-как я прошел два квартала. Понимая, что до остановки мне в таком состоянии не дойти, я подошел к патрульным, скучающим возле ларька.

— Мужики, мне плохо. Вызовите скорую.

Ко мне повернулись не выражающие никаких эмоций, абсолютно мертвые лица.

— Парализован будешь!

Отшатнувшись, я побрел дальше. Липкий страх сковывал мою душу, но он же и подгонял меня вперед.

Вот уже виднеется остановка. Зацепившись за столб, чтобы не упасть, я стоял и пытался вдохнуть. Бабка с палочкой, проходившая мимо, бросила мне презрительно:

— Парализован будешь.

— Стерва, — я отлепился от столба только, чтобы упасть в придорожную пыль. Ко мне тут же подбежала девочка лет пяти, с любопытством на меня посмотрела, скорчила рожицу и произнесла:

— Парализован будешь! — еще минут пять слышался ее смех.

Поняв, что никто мне не поможет, я решил ползти до злополучной остановки на одних руках, грызть землю зубами, но добраться и сесть в проклятый автобус.

В салоне маршрутки блондинка с накачанными губами, которую я попросил передать за проезд, осмотрела меня с головы до ног и вынесла вердикт:

— Парализован будешь.

С рыком я бросился к водителю. Мельком взглянув на мою пятитысячную, он бросил:

— Парализован будешь.

— Да вас волнует, буду я парализован или нет?! Можно мне до дома спокойно доехать?

Водитель кивнул.

По приезду на улице каждый встречный говорил мне:

— Парализован будешь.

Бабка, торговавшая семечками, показывала на свою продукцию и ехидно замечала:

— Парализован будешь.

Гопники, курившие возле пивнушки, кричали мне в след:

— Э, слышь, парализован будешь!!!

Соседка в подъезде приветливо кивнула мне:

— Парализован будешь.

Дрожащими руками я открыл дверь в квартиру, рухнул на диван, не снимая обуви, и беззвучно заплакал. Моей милой еще не было дома, она вернется только в девять.

Дотянувшись до пульта, я включил телевизор. Ведущая новостей тут же поспешила меня обрадовать:

— Парализован будешь. Парализован будешь. Парализован будешь.

Я торопливо нажал красную кнопку. В доме наступила тишина. Лишь изредка с улицы доносились детские крики:

— Парализован будешь!

Я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Неспособный даже поднять шею, я лишь беззвучно рыдал. Двадцать пять лет. Хотели с женой ребенка, в следующем году собирались в Таиланд, и все впустую.

Из коридора послышался звук открываемой двери. Если и от жены я услышу сакраментальное «парализован будешь», я умру.

— Ау, ты где? — слава Богу, хоть один человеческий голос. — Что с тобой?!!

В голосе жены слышался неподдельный ужас.

— Представляешь... — я рассказал ей всю историю, не утаивая даже того, что помимо трех тысяч мелочью у меня была спрятана заначка с изображением Хабаровска.

— ... вот такая история, — закончил я совсем тихо.

— Печально, только один вопрос, — в голосе ее, несмотря на ужасное положение, слышались игривые нотки. — Толь, а с каких это пор тебя Володей зовут?

История закончилась хеппи-эндом. Уже в эту ночь мы снова пытались сделать ребенка, а на следующий год, как и планировали, полетели в Таиланд, где и зачали долгожданного первенца. Цыганка же оказалась простой шарлатанкой, которая, как и все они, мастерски владела гипнозом и была хорошим, наблюдательным психологом.
Автор: Море

История, которую я хочу рассказать, до сих пор держит меня в страхе. Я не ручаюсь за ее правдивость, но услышала я ее из одного довольно достоверного источника. Дело было так.

Около пяти лет назад в городе Н. жила самая обычная семья. Мама, папа и их 15-летний сын. Они долгое время теснились в коммуналке, пока наконец-то им не вручили ключи от собственной квартиры. В каком они были восторге, трудно передать. Что значит иметь свой уголок для людей, большую часть жизни проживших в стесненных условиях? Да это просто рай! Они в энтузиазмом принялись за перевоз вещей и облагораживание новой жилплощади. Их сын, назовем его Игорь, тоже был в восторге. Наконец-то, собственная комната с телеком! Об этом он мечтал с семи лет, но так как родители не были обеспеченными, позволить этого себе они не могли.

И вот настал день переезда. В приподнятом настроении семья зашла в квартиру, в очередной раз умиляясь тому, как все хорошо в ней. Игорь же, переступив порог, ощутил некое беспокойство, но списал все на нервное напряжение, которое преследовало его уже несколько дней. «Все из-за суматохи», — подумал он.

В первую ночь он долго не мог уснуть, не понимая, в чем причина. Игорь чувствовал дикую усталость, но сон не шел. Ворочаясь на кровати, он заметил, что огонек его новенького телевизора нервно подрагивает. Поднявшись с кровати, Игорь выдернул шнур из розетки, чтобы это мерцание не мешало ему сконцентрироваться на сне. Но не успел он прилечь обратно, как его будто окатило ледяной водой. С чего бы огонек мерцал? Перебои электричества? Да нет, дом-то новый. Что-то было не так, но разбираться с этим не было сил, и мальчик наконец-то погрузился в глубокий сон.

Проснувшись утром, он начал прокручивать в голове воспоминания о прошедшей ночи, но при свете дня все, что случилось, не показалось ему столь пугающим и странным. Выйдя из комнаты, он отметил, что дома непривычно тихо, и не слышно ничего, кроме звуков из телевизора из родительской комнаты. Заглянув туда, Игорь увидел, что его родители с интересом смотрят какую-то передачу. Постояв за их спиной несколько минут, Игорь кашлянул, но и это не привлекло их внимания. Обойдя диван, мальчик посмотрел на родителей. То что он увидел, заставило его онеметь от ужаса: родители смотрели на экран пустыми, ничего не выражающими глазами, а губы их ритмично двигались, будто произнося какое-то заклинание. Сбросив страх, Игорь одним прыжком достиг дивана и потряс отца за плечо. Тот перевел на него такой же пустой взгляд и, ничего не сказав, уставился обратно в экран. Простояв в ужасе и ступоре пару минут, парень подбежал к телевизору и просто выдернул шнур. Несколько секунд ничего не происходило, а Игорь так и стоял спиной к родителям, боясь повернуться. Тут он услышал сзади родной мамин голос:

— Игорек, ты чего так рано встал, мы еще и завтрак не успели приготовить...

Вот оно, счастье! С дрожащей улыбкой парень повернулся и бросился в объятия ничего не понимающей матери.

Рассказав о том, что он увидел, Игорь сильно пожалел. Конечно, никто ему не поверил. Родители утверждали, что они смотрели обычное ток-шоу, и что все ему приснилось. Единственным доказательством был шнур, валяющийся возле розетки. Но за это парню просто влетело — он, видите ли, помещал им смотреть телевизор.

До вечера Игорь ходил в страхе. Он пытался найти что-то противоестественное в квартире, но ничего такого не нашёл. А вечером все повторилось опять, только намного хуже. Теперь родители не просто шевелили губами, а выкрикивали какие-то проклятия, и складывалось впечатление, что кто-то за этим наблюдает из угла комнаты. Помог все тот же прием. Как только экран телевизора погас, Игорь услышал храп за спиной. Повернувшись, он увидел, что родители мирно спят, откинув головы назад. Будить их он не стал. Ни одной здравой мысли не посетило его. Он не понимал, как можно все это остановить. Поменять квартиру? Как же, так родители и согласятся, тем более что ему никто и не верит. Оставалось только ждать, ждать непонятно чего и надеяться, что это, чем бы оно ни было, не причинит родителям серьезного вреда.

Прошла неделя, и парень заметил, что поведение родителей изменилось: они теперь намного реже выходили на улицу и совершенно перестали общаться с друзьями. А взгляды… взгляды стали отсутствующими. Они смотрели на сына так, как будто он был посторонним человеком, и просто обычная вежливость не позволяла им прогнать его из квартиры.

Кульминация наступила спустя месяц, хотя можно ли это назвать кульминацией... Проснулся Игорь в 6 часов утра оттого, что ему было дискомфортно лежать. Попытавшись пошевелиться, он понял, что что-то держит его, держит крепко. Он разлепил глаза и увидел, что ноги и руки его привязаны к кровати, а дома стоит какая-то гнетущая тишина. Заорав что есть мочи, Игорь начал звать родителей, потом соседей, потом хоть кого-нибудь. Он кричал, пытался вырваться, но все было зря...

Игоря услышали и нашли только через два дня, бледного, исхудавшего, замученного. Родителей его так и не отыскали. После длительного периода реабилитации его вызвали на допрос. Там он рассказал, что видел, без особой надежды, что ему кто-то поверит. Так и случилось. Его выслушали и отпустили, но потом, когда он был дома, за ним пришли. Сейчас Игорь находится в психиатрической клинике. Врачи говорят, что видимых повреждений мозга нет, но, несмотря на это, парень панически боится телевизора. А где находятся его родители, так никто и не знает. Нет ничего, что могло бы вывести следствие на их местонахождение.
Сударыни, когда вам говорят, что представители сильного пола не подвержены резкой смене настроения, знайте, что вам врут. Я — живое доказательство того, что настроение человека с Y хромосомой может быть очень лабильным.

Таким я был с самого детства. Тогда моё настроение скакало, как мячик в пинг-понге. Родители не замечали в этом ничего особенного, полагая, что дитё просто капризничает. Когда я стал старше, эти перепады настроения списывались на переходный возраст. И лишь после восемнадцати лет я понял, что с моим настроением реально что-то не так. Какое-то время я ходил с весёлым, приподнятым настроением, ощущая радость от того, что просто живу, чувствуя в себе невероятную силу, готовый работать без отдыха и ещё говорить за это спасибо. А потом этот подъём сил сменялся жуткой меланхолией. Весь мир резко становился для меня мрачным и отвратительным. Яркое солнце больше не радовало, а лишь раздражало своим слепящим светом. Все люди казались злыми и грубыми, и я вёл себя так же, как мне казалось, ведут себя они. В такой период я становился сонливым, спал часов по десять-двенадцать, но выспаться никогда не мог. Но за этим мрачным кошмаром вновь наступала светлая полоса, и во мне опять откуда-то появлялась радость и силы жить дальше.

Я принимал это за свою «изюминку». У каждого есть какая-то странность, и своей я считал это безумное настроение. Наблюдая за собой, я заметил, что каждый из периодов подъёма и спада длятся примерно одинаково — каждый по две недели. Таким образом, я мог даже предугадывать смены настроения. Для удобства я стал называть эти периоды «ясным» и «пасмурным». Иногда мне звонил кто-нибудь из друзей, и звал выбраться куда-нибудь, но я отвечал: «Не, я сегодня пасмурный», и друг сразу же всё понимал. Однако не все мои близкие были столь понимающими. Оля, моя девушка, увидела в этом что-то жуткое и неправильное и настояла на том, чтобы я сходил к врачу.

Визиту к мозгоправу, который бы ковырялся в моей душе и обосновывал резкие смены настроения каким-нибудь идиотским и надуманным фактом из детства, я бы предпочёл четвертование. Но Оля была непреклонна. Уговорами, мольбами, разумными доводами, и, чего уж там скрывать, шантажом она всё-таки заставила меня согласиться на одну встречу с психотерапевтом.

Эта встреча вылилась в ещё одну, а та — в ещё одну, и в итоге, на четвёртый мой визит, я ушел с диагнозом «циклотимия». «Иха-а! — сказал я в шутку. — Теперь я официально сумасшедший!». Как забавно, однако, вышло. То, что я считал простой «изюминкой», было целой болезнью! Но, как оказалось, циклотимия — далеко не сумасшествие. Эта странная болезнь проявляется резкими циклическими сменами настроения, такими, как у меня.

Псевдодоктор (ведь все знают, что психотерапия — псевдонаука, не так ли?) выписал мне какие-то таблетки, которые я должен был принимать, когда моё настроение становилось «пасмурным».

Я последовал этому совету. Признаться, моя особенная черта порой доставляла мне страшные неудобства. В жизни не было никакого постоянства, а про две недели мрачной грусти вообще молчу. Так что, когда наступил «пасмурный» период, я принял назначенную дозу лекарства.

Чтобы понять, что я испытал вскоре после приёма, достаточно посмотреть ту серию «Симпсонов», в которой Лиза принимала антидепрессанты. Я лежал на диване, наверное, с таким же выражением лица, плохо понимая, кто я и где нахожусь, ощущая лишь какое-то странное сонливое блаженство. Разве что смайликов повсюду не видел. На всё окружающее мне было безразлично. Начнись зомби-апокалипсис, я бы и внимания не обратил.

Каждые две недели испытывать такое состояние, как ни странно, мне не хотелось. Честно, я даже не знал, что лучше — привычная тоска или этот отупляющий кайф. Что же мне было делать?

Решение я нашёл оригинальное — медитативные практики. Тысячи лет буддисты и индуисты приводили своё состояние в равновесие этим методом, чем я хуже? И вот в очередные депрессивные недели я сел на стул, закрыл глаза и стал наблюдать за дыханием. Поначалу было сложно удерживать внимание, но я быстро освоился. Наблюдая за тем, как вдох переходит в выдох, я стал успокаиваться. Тоска проходила, и ей на смену приходило то, чего я практически никогда не знал — спокойствие. Не подъём и не спад, а лишь полное умиротворение. В первый день я медитировал целый час и сразу же ощутил результат. Но тогда я ещё не подозревал, какие меня ждут последствия.

Ночью того же дня я долго не мог заснуть. Почему-то я ощущал беспокойство и жар в груди. Я переворачивался с боку на бок, и каждый раз мне казалось, когда я закрывал глаза, что кто-то смотрит мне прямо в лицо. Ничего подобного я раньше не испытывал, но всё равно решил, что это из-за «пасмурного» периода.

Тогда я решил вновь помедитировать. Днём это меня успокоило, а, значит, помогло бы и ночью. Я сел на кровати, и погрузил внимание в себя, но вдруг что-то из окружающего мира отвлекло моё внимание от дыхания. Я открыл глаза, включил свет и увидел, что моя подушка валялась на полу. Как она лежала до этого, я не видел из-за темноты, и предположил, что просто оставил её на краю дивана, отчего та и упала.

Недолго заостряя на этом внимание, я скоро вновь вернулся к медитации. Вдруг я опять услышал какой-то шум, но не стал отвлекаться. Я продолжил наблюдать дыхание, но новый звук заставил меня закончить. Пока я наблюдал дыхание, лампочка в торшере взорвалась. Я резко открыл глаза, но увидел лишь полную темноту. Благодаря свету с улицы в комнате ночью всегда можно было различить очертания предметов, но теперь я не видел ничего.

Я сразу заметил, что окружающий меня мрак вибрирует, словно тёплый воздух в летний день. Я поднялся с кровати, чтобы найти на ощупь выключатель от люстры.

Какую же жуткую смесь чувств я испытал, когда, наконец, включил свет! Страх, непонимание и шок слились в какой-то безумный коктейль в моей голове, когда я увидел, что, несмотря на горящие лампочки под потолком, мрак передо мной не рассеивается. Я увидел, что на самом деле это было лишь большое чёрное вибрирующее облако, исходившее из моей груди.

Когда я включил свет, оно лишь мгновение повисело в воздухе, а затем резко пропало. Тут же я ощутил невыносимую слабость и, не выключая света, грохнулся на кровать и забылся во сне.

На следующий день я проснулся в шесть вечера. Голова болела, а настроение было ужасным. Сил не было даже для того, чтобы подняться с кровати.

Я не был скептиком или идиотом и быстро понял, что это жуткое облако и есть причина моих «пасмурных» периодов. Не знаю, каким образом медитация смогла заставить его проявить себя таким образом. Видимо, таким образом я оказал ему сопротивление, и оно вышло, чтобы бороться. Но победу ему я так просто не собирался отдавать.

Поднявшись с кровати, я вновь погрузился в медитацию. У меня не было выбора — либо противостоять этой черноте, либо возвращаться к вселенской тоске. Я выбрал первое.

Только я начал медитировать, как услышал звук книг, падающих с полок. Я старался не отвлекаться и продолжал концентрироваться на дыхании. Не знаю, сколько я так просидел. Я погружал внимание всё глубже и глубже, пока мир вне меня не превратился в призрачную иллюзию. Оттуда до меня доносились звуки падающих предметов.

Вдруг я ощутил жгучую боль в груди, такую сильную, что я не мог уже её контролировать. Я издал слабый крик и открыл глаза, схватившись за грудь. Сразу же мои ладони почувствовали что-то чужое, сидевшее на мне. Я взглянул и увидел, что к моей груди присосалось чёрное, покрытое множеством колючих волосков существо, напоминающее огромную гусеницу. Я в ужасе отбросил его от себя. Существо ударилось о пол и недовольно зашевелило двумя огромными усиками, которые находились на одном из концов его тела.

Меня переполняло отвращение, и я бросил в эту мерзость подушку. До меня сразу же донёсся противный писк. Гусеница забрыкалась на полу, видимо, стараясь обрести равновесие, а затем быстро выползла из комнаты. Схватив со стола толстенный англо-русский словарь, я бросился за ней, словно рыцарь, догоняющий раненого дракона.

Это странное существо уползло на кухню и, забравшись по стенке, просочилось через решётку вентиляционной шахты. Когда оно исчезло, я выпустил из рук своё оружие и побежал в ванну. Одно воспоминание о том, что на мне сидел огромный чёрный волосатый червяк, заставляло меня тереть кожу губкой чуть ли не до крови.

В тот же день я переехал к Оле. С объяснением я не церемонился — рассказал всё, как было. Та не удивилась, а лишь запричитала, что это всё от моих таблеток, и мне надо прекратить их пить, если я не мечтаю улететь на Марс на розовой капибаре. Спорить я не стал.

После жуткого инцидента в ту квартиру я больше не возвращался. Она была съёмной, так что, расторгнув договор и выплатив нехилую неустойку, я распрощался с ней навсегда. Теперь я живу за городом, в частном доме. Жить в городской квартире не могу — один вид вентиляционной шахты заставляет меня трястись от страха и отвращения, вызывая в памяти образ того существа.

Раздумывая иногда над этим, я прихожу к выводу, что моё знакомство с этой тварью произошло ещё очень давно. После того случая я больше не испытываю перепадов настроения. Наверно, эта нестабильность, мучавшая меня почти всю жизнь, была результатом деятельности этого существа. Оно ждало, пока во мне «накопится» хорошее настроение, а потом приходило и питалось им, отчего я и чувствовал тоску. И так всю мою жизнь меня навещало это чудовище, а я и понятия не имел.

Теперь каждый раз, когда по какой-то причине я чувствую тоску, мне становится неуютно и страшно — вдруг это вернулся мой старый знакомый?
Было мне с подружкой Светой лет по пятнадцать, и любили мы встретиться у Светкиного дома и пойти погулять по городу, иногда сидели на лавке возле подъезда и болтали обо всем и ни о чем.

Я помню холодный ветреный февральский день, когда мы сидели со Светкой на лавке у подъезда, а у соседнего подъезда собралась толпа женщин в черных платках, а несколько мужчин вынесли гроб и поставили на заранее приготовленные табуретки у подъезда.

Женщины причитали и плакали. Мужчины склонили головы в знак скорби по усопшему. На вынесенной фотографии с черной лентой мы с подругой узнали отца нашего общего знакомого, Антона. Потом мы и Антона в толпе разглядели, осунувшегося, бледного, как смерть, и мать его рядом плакала, а бабки ее утешали. Нам со Светкой стало так не по себе, что мы решили спрятаться в подъезд. И вот когда мы уже открыли дверь подъезда, услышали голос батюшки, который отпевал покойника. Мы развернулись и направились к скорбящей толпе. Позже, обсуждая случившееся, ни я, ни Света не смогли объяснить, что на нас тогда нашло. Но вот мы молча подошли к толпе и стали слушать монотонные молитвы священника. В какой-то момент, глядя на желтого покойника, лежащего в гробу, я поймала себя на мысли, что у меня напряжены мышцы лица. До боли. Я осознала к своему ужасу, что улыбаюсь!

Я тут же поспешила прикрыть рот шарфом и глянула украдкой на подругу в поисках поддержки. Каково же было мое удивление, когда я увидела на ее лице широченную улыбку. А в глазах у нее стояли слезы отчаяния. Я схватила ее за руку, и она мне сквозь тихий смех сказала, что не может с собой справиться. И начала хихикать, прикрывая рот, в то же время у нее были такие испуганные глаза. Мы в быстром темпе ретировались. Отошли за угол дома и дали волю эмоциям. Мы смеялись до икоты, а ледяной ветер доносил до нас обрывки фраз священника. Придя в себя и утерев слезы, мы вышли из-за угла дома (внимания на нас никто не обращал — не заметили, что с нами творилось) и увидели, что ветер сорвал бумажку с молитвой со лба покойника, когда батюшка пытался ее закрепить. Бумажка заметалась в потоке ветра, и все ее начали ловить, бегать за ней вокруг гроба... ловили все, кроме нас со Светкой, потому что мы снова убежали за угол, и истерика продолжилась. Бумажку скорбящие так и не поймали, гроб погрузили в грузовик, и процессия направилась в сторону кладбища. Мы, отдышавшись, вышли из-за угла дома и направились к Светкиному подъезду, делясь по пути впечатлениями о произошедшем, как вдруг подул сильный ветер, и прямо мне на ногу упала какая-то бумажка, зацепилась за шнуровку ботинка. Я пригляделась — а это была та самая бумажка с молитвой, которую все ловили. Идти на кладбище за процессией жутко не хотелось (она была уже далеко). И мы не додумались ни до чего лучшего, чем положить бумажку с молитвой в почтовый ящик Антона.

Со временем случай забылся, но несколько лет спустя, когда я училась в колледже, произошла трагедия с моим сокурсником. Он провожал девушку домой, и на обратном пути его сбила насмерть машина (пьяный водитель на «Волге» въехал в толпу ожидающих автобуса людей прямо на остановку — восемь человек погибло, и сокурсник — Саша — был среди тех несчастных). Так вот, когда Сашу отпевали в церкви, присутствовала вся наша группа. Я стояла недалеко от гроба и смотрела на бледное осунувшееся лицо Саши, на синюю плохо прикрытую полосу на его продавленной шее (машина переехала его в районе шеи и по ногам). Мне было очень жалко этого парня. Рядом со мной стояла одна сокурсница и, держа меня за руку, тихонько всхлипывала, утирая слезы. И тут все повторилось — то есть опять эта улыбка, опять смех, и сокурсница тоже начала смеяться. Стараясь сдерживать дурацкий смех, мы спешно вышли из церкви на улицу. Закрыли лица руками и беззвучно содрогались от раздирающего нас хохота. Подошла наша преподавательница и, думая, что мы плачем, обняла нас сзади и сказала какие-то слова утешения.

После этого случая стараюсь на похоронах не присутствовать и в церковь хожу редко.
В прошлом году я шесть месяцев участвовал, как мне сказали, в психологическом эксперименте. Я нашел объявление в местной газете о поиске творческих людей, желающих хорошо заработать, и так как это было единственное объявление, которое подходило под мою квалификацию, я позвонил им, и мне назначили собеседование.

Мне сказали, что всё, что мне нужно делать — это сидеть одному в комнате с прикреплёнными к голове датчиками, которые будут фиксировать работу моего головного мозга. Находясь в комнате, я должен был мысленно представлять своего двойника. Они называли этот проект «Тульпа».

Мне показалось, что это достаточно легко, и я согласился, как только узнал, сколько мне за это заплатят. На следующий день я приступил к работе. Они отвели меня в комнату, где была кровать, и прикрепили сенсоры к моей голове и подключили их к небольшой чёрной коробке на столе рядом с кроватью. Мне было сказано, что я должен представлять визуальный образ своего двойника, и объяснили, что, если я устану, или мне станет скучно, вместо того, чтобы двигаться, я должен представить, как мой двойник ходит по комнате, попытаться поговорить с ним, и всё в этом роде. Идея заключалась в том, чтобы он постоянно был со мной в комнате.

Первые несколько дней у меня были проблемы. Это требовало больших усилий, чем простые мечтания, которым я предавался раньше. Я представлял своего двойника несколько минут, но потом начинал отвлекаться. Однако на четвёртый день я смог представлять его «присутствие» все шесть часов. Мне сказали, что я всё делаю очень хорошо.

Через неделю меня перевели в другую комнату, с настенными колонками. Мне сказали, что хотят увидеть, смогу ли я представлять тульпу, несмотря на отвлекающие раздражители. Музыка, которую они пускали, была неприятной, отвратительной и тревожной, и представлять свой визуальный образ стало немного сложнее, тем не менее, я справился. На следующей неделе они запустили ещё более тревожную музыку со скрипами, задний фон этой музыки напоминал звук набора номера старым модемом, и гортанный голос говорил что-то на каком-то иностранном языке. Я лишь посмеялся над этим — к тому времени я уже был профессионалом.

Примерно через месяц я начал скучать. Чтобы хоть как-то развлечься, я начал общаться со своим двойником. Мы стали разговаривать или играть в «камень-ножницы-бумагу», или я представлял, как он жонглировал, или танцевал брейк-данс, или делал что-то другое, что приходило мне на ум. Я спросил исследователей, не помешает ли им моё ребячество, но они одобрили мои действия.

Мы продолжили играть и общаться, какое-то время было весело. А потом началось что-то странное. Однажды я рассказывал ему о моём первом свидании, и он поправил меня. Я сказал, что моя подружка была одета в жёлтый топ, а он сказал, что он был зелёным. Я задумался об этом на секунду и понял, что он был прав. Мне стало жутко, и после моей смены я поговорил об этом с исследователями. «Вы используете мыслеобраз, чтобы получить доступ к своему подсознанию, — объяснили они мне. — На каком-то уровне подсознания вы поняли, что не правы, и ваше подсознание поправило вас».

То, что показалось мне жутким, вдруг оказалось прикольным. Я разговаривал со своим подсознанием! Это потребовало некоторой практики, но я обнаружил, что могу задавать вопросы своему тульпе и получать доступ к любым глубинам моей памяти. Я мог цитировать целые страницы из книг, которые читал когда-то много лет назад, вспоминать вещи, которым меня учили и о которых я тут же забывал в школе. Это было потрясающе.

Примерно в это время я стал «вызывать» своего двойника за пределами исследовательского центра. Поначалу нечасто, но я так привык представлять его, что теперь мне было не по себе, когда его не было рядом. Поэтому, как только мне становилось скучно, я представлял своего двойника. В конце концов, я стал делать это практически постоянно. Было забавно держать его рядом, как невидимого друга. Я представлял его, когда тусовался с друзьями, брал его на встречу с мамой, и один раз даже взял его с собой на свидание.

Я знаю, это звучит странно, но было весело. Он был не только хранилищем всей информации, которую я знал когда-то и забыл, он порой, казалось, больше заинтересован во мне, чем я в нём. Он также обладал сверхъестественной способностью распознавать язык тела, о котором я даже не подозревал. Например, я подумал, что свидание, на которое я его взял, прошло плохо, но он отметил, что девушка слишком сильно смеялась над моими шутками, тянулась ко мне, когда я говорил, и ещё кучу мелочей, которых я не заметил. Я слушал и убедился, что свидание прошло очень даже здорово.

Я провёл к тому времени в исследовательском центре четыре месяца, он был со мной постоянно. Однажды после моей смены исследователи подошли ко мне и спросили: не прекратил ли я представлять его. Я сказал, что нет, и они, кажется, остались довольны. Я тихо спросил своего двойника, не знает ли он, что бы это значило, но он только пожал плечами. Я тоже ничего не понял.

Я немного выпал из мира в этот момент. Мне стало трудно общаться с людьми. Они казались мне такими глупыми и неуверенными в себе, в то время как я всегда мог посоветоваться с самим собой. От этого я стал чувствовать себя неловко. Никто, похоже, совершенно не знал, почему он совершает те или иные поступки, что движет их действиями, почему какие-то вещи сводят из с ума, а другие заставляют просто посмеяться. Они не знали, что ими движет. Но я знал — по крайней мере, я мог спросить у себя и получить ответ.

Однажды вечером ко мне ворвался друг. Он вломился в дверь ещё до того, как я полностью открыл её, он был в ярости. «Ты, чёрт возьми, не отвечал на мои звонки несколько недель, ты, говнюк! — закричал он. — Что за проблемы у тебя, чёрт бы тебя побрал?».

Я собирался извиниться перед ним, и, возможно, мы бы тот вечер продолжили, выпивая вместе в баре, но мой тульпа вдруг впал в неописуемую ярость. «Бей его», — сказал он, и не успел я осознать, что творю, как нанёс своему другу удар. Я услышал, как ломается его нос. Он упал, а потом вскочил, накинувшись на меня с кулаками, мы стали драться, избивая друг друга и переворачивая вверх дном всю квартиру.

Никогда ещё я не впадал в такое бешенство, и я был безжалостен. Я сбил его и нанёс два удара ногами по рёбрам. Он сбежал, согнувшись и рыдая.

Полиция прибыла через несколько минут, но я сказал им, что зачинщиком драки был он, и поскольку его рядом не было, чтобы опровергнуть мои слова, мне просто вынесли предупреждение. Мой тульпа улыбался всё это время. Мы провели ночь, обсуждая мою победу, и смеясь, как хорошо я отделал друга.

Следующим утром, когда я увидел в зеркале мой подбитый глаз и рассечённую губу, я понял, что стало причиной драки. В ярость пришёл мой двойник, не я. Я чувствовал себя виноватым, мне даже было немного стыдно, но он заставил меня начать драку со старым другом. Он был рядом, и, конечно же, услышал мои мысли. «Он тебе больше не нужен. Тебе больше никто не нужен», — сказал он мне, и я почувствовал, как мурашки побежали у меня по коже.

Я рассказал об этом исследователям, которые работали со мной, но они просто высмеяли меня. «Нельзя бояться того, что воображаешь»,— сказал один из них. Мой двойник стоял рядом с ним и кивнул головой, а потом усмехнулся мне.

Я попытался следовать их совету, но следующие несколько дней мне становилось всё более и более тревожно из-за моего тульпы. Он, казалось, стал меняться. Он стал выше и выглядел более угрожающе. В его глазах блестело озорство, в постоянной улыбке скрывался злой умысел. Я решил, что никакая работа не стоит того, чтобы сойти с ума. Если я не могу его контролировать, я должен от него избавиться. К тому времени я так к нему привык, что процесс визуализации происходил автоматически, и я стал из всех своих сил не представлять его. Это заняло несколько дней, но начало работать. Я мог избавиться от него на несколько часов в день. Но каждый раз, когда он возвращался, он становился хуже. Его кожа, казалось, становилась мертвенно-бледной, а зубы — острее. Он шипел, угрожал и ругался. Тревожная музыка, которую я слушал несколько месяцев, теперь сопровождала его повсюду. Даже дома, когда я расслаблялся и забывался, не концентрируясь на том, чтобы не видеть его, он появлялся, и эта ужасная музыка вместе с ним.

Я по-прежнему посещал научно-исследовательский центр и проводил там по шесть часов. Мне нужны были деньги, и я предполагал, что никто не в курсе, что я сейчас не представляю своего тульпу. Я ошибался. Однажды после смены, когда прошло уже пять с половиной месяцев, два огромных санитара схватили меня, и кто-то в белом халате сделал мне укол.

Я снова очнулся в комнате, привязанный к кровати. Ревела музыка, и мой двойник стоял надо мной, ухмыляясь. Он больше не был похож на человека. Его конечности были странно скрючены. Глаза запали глубоко в глазницы, как у трупа. Он был намного выше меня, но сгорбленный. Руки у него были скрючены, а ногти больше походили на когти. Короче, он был чертовски страшен. Я пытался избавиться от него, но не мог сосредоточиться. Он расхохотался и похлопал меня по плечу. Я бился на кровати изо всех сил, пытаясь вырваться, но вряд ли даже пошевелился.

«Они напичкали тебя хорошим дерьмом. Как головушка? Все расплывается?» — он наклонялся всё ближе и ближе, говоря это. Я задержал дыхание; из его рта воняло гнилым мясом. Я пытался сосредоточиться, но не мог прогнать его.

Следующие несколько недель были ужасными. Кто-то из докторов приходил ко мне и вкалывал мне что-то или насильно пичкал таблетками. Они держали меня в таком состоянии, чтобы я не мог сосредоточиться, иногда у меня начинались галлюцинации. Мой мыслеобраз по-прежнему был рядом, он постоянно ухмылялся. Он взаимодействовал с моим бредом. Мне казалось, что в комнате моя мать, она ругает меня, и тогда он подходил сзади и разрезал ей горло, и её кровь капала на меня. Это было настолько реальным, что мне казалось, будто я ощущаю вкус крови.

Врачи никогда не разговаривали со мной. Иногда я молил их, кричал, выплёвывал таблетки, требовал ответить мне. Они не разговаривали со мной. Они разговаривали с моим тульпой, моим личным монстром. Я не уверен — возможно, это было вызвано препаратами, возможно, я заблуждался, но я помню, как они разговаривали с ним. Во мне росло убеждение, что это он настоящий, а я его мыслеобраз. Он поддерживал эту идею, высмеивая все остальные.

Ещё одно, что казалось мне заблуждением — он мог прикоснуться ко мне. И даже больше: он мог причинить мне вред. Он толкал и пинал меня, когда ему казалось, что я не уделяю ему много внимания. Однажды он схватил меня за яйца, скрутил их и держал так, пока я не сказал, что люблю его. В другой раз он исцарапал моё предплечье своим когтем. У меня до сих пор шрам на том месте; постоянно я убеждаю себя, что сам поранился, и никакая галлюцинация не несёт за это ответственность. Постоянно.

И вот однажды, когда он рассказывал мне о том, как он собирается выпотрошить всех, кого я люблю, начиная с моей сестры, он остановился. Озадаченный взгляд возник на его лице, и он протянул руку и потрогал мой лоб, прямо, как моя мать, когда у меня был жар. Он долго сидел так, а потом улыбнулся. «Все мысли материальны», — сказал он мне. Потом он вышел за дверь.

Три часа спустя мне сделали укол, и я потерял сознание. Когда я проснулся, я был свободен. Дрожа, я подошёл к двери. Она была не заперта. Я вышел в пустынный коридор, и побежал. Я падал не один раз, но я спустился по лестнице и вышел на парковку позади здания. Там я рухнул, плача, как ребёнок. Я знал, что мне нужно идти, но не мог.

В конце концов, я вернулся домой — не помню, как мне это удалось. Я запер дверь, заслонил её комодом и проспал полтора дня. Никто не пришел за мной ночью, и на следующий день, и позже. Все было кончено. Я провел неделю запертым у себя в комнате, но мне показалось, что прошла вечность. Я порвал отношения со всеми за долго до этих событий, поэтому никто не заметил, что я пропал.

Полиция ничего не обнаружила. Научно-исследовательский центр оказался пуст, когда они обыскали его. Никаких документов не нашли. Имена, которые я назвал, оказались вымышленными. Я подозреваю, что даже источник денег, которые я получил, невозможно было отследить.

Я выздоровел, если это можно так назвать. Я не покидаю дом часто, и иногда у меня случаются приступы паники. Я кричу. Я долго не могу заснуть, мои кошмары ужасны. Всё кончено, внушаю я себе. Я выжил. Я пользуюсь методиками, которыми меня научили эти ублюдки, чтобы убедить в этом самого себя. Иногда это работает.

Но только не сегодня. Три дня назад мне позвонила мама. Случилась трагедия. Моя сестра стала жертвой серийного убийцы, сообщила полиция. Убийца выпускает своим жертвам кишки наружу.

Похороны были сегодня днем. Всё прошло, мне кажется, настолько хорошо, насколько хороши могут быть похороны. Впрочем, я немного отвлекся. Откуда-то издалека я услышал музыку. Отвратительную, тревожную музыку, и скрипы, и звуки соединения модема. Я до сих пор слышу эти звуки — на этот раз громче.
Автор: Ахматова

— Гоша-а-ан, Гоша-а-анчи-и-ик...

Бритый парень, сидящий на корточках в темной арке явно нервничает. Двадцать минут назад его кореш отошел в ближайший двор «до ветру», но все еще не вернулся.

— Гоша-а-анчи-и-ик... — уже почти скулит бритоголовый.

Все страшнее и страшнее находиться здесь одному. Гудят водосточные трубы, арка наполняется странными шорохами, где-то вдалеке раздаются размеренные неторопливые шаги.

— Гошан, сук, ну ты заманал... — парень счастливо улыбается и делает шаг навстречу.

Из темноты выходит одетая в строгий костюм фигура. Бледное лицо, тонкая оправа очков, в руках небольшой продолговатый чемоданчик.

— Вам помочь? — вежливо интересуется незнакомец.

— Себе помоги, обмудок очкастый. Вали давай, чё пыришься? — следует презрительный ответ.

Вопреки ожиданиям, мужчина не торопится покинуть негостеприимную подворотню. Он внимательно рассматривает ночного гуляку, рассеянно поправляя галстук.

— А хотите, я вам сыграю? — неожиданно предлагает «очкастый обмудок».

Не дожидаясь ответа, незнакомец щелкает металлическими застежками на своем чемоданчике и извлекает оттуда серебрящуюся в темноте флейту. Ловкими движениями длинных пальцев он прикручивает мундштук и подносит инструмент к губам. Все происходит настолько быстро и странно, что собеседник флейтиста даже не успевает отреагировать на сложившуюся ситуацию.

Первые же звуки флейты убивают агрессию на корню. Музыка... Она прекрасна. Отражаясь от мрачных стен старой арки, музыка эхом проносится по близлежащим погруженным во тьму дворам. Чарующая флейта овладевает сознанием целиком и полностью. Ей вторит совершенный в своем звучании оркестр, играющий неповторимый аккомпанемент для этого изумительного инструмента. Оркестр звучит в каждой клеточке тела, в капельках пота, в завывании ветра, в звуках осеннего дождя, он в струйках крови, сочащихся по лицу друга, который что-то пытается кричать из темноты перекошенными от ужаса губами. И даже выпавшая из рук бутылка пива добавляет новый неожиданный аккорд в гармоничную череду звуков.

— Вы очень благодарный слушатель, в отличие от вашего друга, — музыкант держит флейту в опущенной руке, но музыка продолжает играть и с каждой минутой становится все прекраснее.

Мертвый Гошан не доставляет беспокойства. Жаль только, что он не слышит этот изумительный концерт.

Не слышат его и люди в белых халатах — как же они убоги! Что-то пишут, пытаются заговорить, трясут за плечи. Какое мне до вас дело! Я слушаю самое гениальное исполнение концерта для флейты с оркестром!

Не знаю, сколько уже прошло времени, но так ли это важно? Но во мне нарастает беспокойство. Я по-прежнему наслаждаюсь музыкой, оркестр звучит в шелесте простынь, в крике ворона, в скрипе оконных решеток, но я теряю связующую нить с главным инструментом. Флейта звучит все тише и тише...

Я пытаюсь думать, лихорадочно вспоминаю подробности премьеры. Ночная подворотня, завывания ветра, алые струйки крови, сочащиеся из ушных раковин...

Да, теперь я понял! И я снова верну себе музыку!

В моей руке осколок стекла, а я — дирижер оркестра. Я торжественно взмахиваю руками и вспарываю горло своего соседа по койке. Алые струи взлетают до самого потолка зрительного зала, и торжественная кода изумляет своим чистым звучанием. Вот оно, теперь я окрашу партитуру новым звучанием своего сознания.

Я упиваюсь своей ролью. Оркестр гремит, флейта играет главную тему.

Аллегро! Крещендо!

Я во главе оркестра, и это потрясающее ощущение! Новый взмах — и моя нотная тетрадь испещрена каплями алых нот. Близка развязка, и только ради того, чтобы услышать её, и стоит жить.

Но безликая толпа не дает мне довести концерт до конца. Меня обездвиживают, куда-то тащат, колят иглами. Пока играет оркестр — мне все равно. Эти безумцы не отнимут у меня музыку!

Здесь я совершенно один и снова могу слышать оркестр. Я вытаскиваю толстую нитку из полы своего халата, обвязываю один конец за ножку кровати, второй кладу в левую руку. Это смычок. Правая рука — скрипка. Первая скрипка. Я провожу смычком по венам. Прекрасные струны! Я играю самозабвенно, флейта сопровождает меня в каждом звуке, а оркестр снова на высоте.

Теперь я играю пиццикато, перебирая пальцами струны своей скрипки. Флейтист дружески улыбается мне, мы вместе играем кульминацию гениального концерта для флейты с оркестром.