Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «НЕОЖИДАННЫЙ ФИНАЛ»

Первоисточник: ficbook.net

— Сонный паралич, — констатировала Наташа, уставившись в бледно-серый потолок. С усилием сделала вдох — грудная клетка, казалось, не шелохнулась, но девушка знала, что впечатление обманчиво. Секундная густая паника, накатившая по пробуждении вместе с придавившей тело невидимой бетонной плитой, медленно отступала.

Паралич был не первым, и Наташа знала — нужно просто подождать, очень скоро мозг снова отключится, проваливаясь в сон.

Жидкая, сильно разбавленная темнота в комнате совсем не походила на тот концентрат, который держится за сомкнутыми веками, но приходилось мириться — глаза закрыть пока не удастся.

За окном зашуршало, заскребло.

— Ветер, — подумала Наташа, — еще и какой-то жуткий ветер, может быть, из-за этой погоды и…

Стекло хрустнуло льдом под подошвой, как на тех белых октябрьских лужах по утрам, которые Наташа с наслаждением топтала по пути в школу.

Там, в нижнем углу форточки, был маленький скол, и, чтобы из треугольной дырочки не поддувало, соседка заклеивала ее скотчем. Сейчас именно оттуда, от основания этого отверстия, должны были побежать по стеклу трещины.

Хруст повторился, словно кто-то с силой надавил на раму рукой, и Наташе показалось, что край ее глаза, крутанувшегося в глазнице, даже увидел на секунду эту распластанную на черном от темноты снаружи стекле серую, как сумерки в комнате, руку.

«Грабитель, — подумала она, и ей захотелось рассмеяться. — Грабитель, разумеется, выдавливающий форточку на седьмом этаже, замечательно, сонный паралич и галлюцинации, шизофрения прогрессирует».

В окне чуть заметно мелькнуло, и хруст оборвался в звон, когда осколки брызнули в комнату. Один плеснул, попав в вазу с подувядшим букетом, шлепнул по воде, как играющая рыбка, второй глухо ударил по стопке учебников и отскочил на кровать, беззвучно упав на подушку. Наташа могла даже видеть его. Маленький, тускло блестящий глазок в сплетении ее собственных волос.

Остальные разлетелись по полу и столу, глянцевито-серые, крупные и угловатые.

Наташа еще смотрела, задыхаясь, на стекла — воздуха не хватало — когда в опустевшей раме тяжело заворочалось.

Нечто темное, бугрящееся мышцами под тонкой, полупрозрачной грязно-серой кожей и похожее на набитый мусором пакет, протискивалось внутрь.

«Господи, позволь мне закричать, — взмолилась Наташа, до боли скосив глаза на вздувающийся в окне пузырь плоти, — я должна закричать, я ведь сплю, я должна проснуться, это ведь просто кошмар, иначе Лилька давно бы услышала, она бы проснулась, мне нужно просто закричать, чтобы она проснулась, и она разбудит меня».

Слабый звук — раздираемой тонкой марли бинта, воздуха в испорченном водопроводе — созрел в ее горле, но не прорвался сквозь безвольно сомкнутые губы, когда тварь, высвободив тонкую узловатую руку, уперлась ею в раму и, оттолкнувшись, ввалилась клубком в комнату.

Снова захрустели осколки, а над полом вырастало, выпрямлялось серое, угловатое. Руки с неестественно широкими кистями — как на детских рисунках слишком толстым фломастером, где не уместить иначе все пять пальцев — поднимались, безжизненно качаясь, над лицом Наташи, за ними блестел, будто мокрое стекло, покрытый неровной, словно исчерканной застарелыми оспинами или шрамами, кожей почти человеческий торс.

Голова, казалось, развернулась последней, высунулась из туловища, как у улитки — мертвая голова свиньи, с землисто-серым листовидным пятаком, кончик которого подергивался и трепетал, как отдельное существо, мучимый агонией плоский червь, и остроконечными крупными бесцветными ушными раковинами, направленными вперед, будто у крадущегося шакала.

Тварь принюхивалась — Наташу затошнило от понимания, что та ощущает запах ее пота, смешанный со стиральным порошком, полумертвыми тюльпанами и Лилькиной жидкостью для снятия лака, даже не замечая собственной вони — псины, и плесени, и озерного бурого ила. Липкого, густо вползающего в легкие, невыносимого запаха.

Тварь сделала шаг неверной походкой пьяного, пригнулась, опустилась почти на колени у изголовья, шаря по кровати руками. Клацнуло над головой, когда когти наткнулись на спинку, уронив развешанное полотенце.

Слепые белесые глаза твари смотрели вперед, сквозь пространство.

Наташа уже не пыталась закричать, скорее, беззвучно и мелко скулила сквозь сведенные судорогой челюсти, когда лапы твари добрались до ее лица.

Когти — черные и просвечивающие, словно отлитые из пластика плохого качества — неуверенно черкнули по скуле, потом широкая ладонь опустилась на лоб, пачкая кожу Наташи белесой, похожей на клейстер, слизью.

Нет, не на клейстер — Наташа вспомнила, как в детстве, забытая ей почти на неделю, умерла в аквариуме рыбка. Серебристые бока у нее раздулись и облезли, превратив тельце в кусок разварившегося теста, и, когда трясущаяся зареванная Наташа вытаскивала трупик, сквозь сетку сачка сочилась точно такая же беловатая густая муть.

Когти твари нырнули в глазницы, колюче вдавились в веки, растягивая их.

Наташа сделала еще одну бесполезную и отчаянную попытку зажмуриться, и боль одновременно полыхнула в груди и в черепе — двумя взорвавшимися петардами, когда склизкие лапы сжали, выхватили ее глазные яблоки и с жадностью рванули их вверх, выскребая со дна глазниц. Обрывки плоти мелькнули, лохмотьями свесившись между бледных узловатых пальцев.

Паралич вдруг разжал оковы и, разразившись беззвучным криком, Наташа вцепилась себе в лицо, зажимая кровавые рваные дыры, села в кровати.

Сердце, бешено колотящееся, еще отдавало болью, а под прижатыми к лицу ладонями ощущались горячие, укрытые кожей век шарики, но Наташа долго сидела в темноте, боясь отнять руки от лица, боясь открыть глаза и не увидеть ничего.

В жидкой темноте комнаты на столе поблескивали бокалы, черной кротовиной громоздилась брошенная соседкой на стуле горка одежды. Глотая воздух приоткрытым ртом, Наташа осторожно спустила с кровати ноги — бессмысленно ожидая, что в ступни вопьется расколотое стекло — и, вскочив, выбежала в коридор.

Прислонилась к беленой стене, щурясь от яркого света ламп, и, переведя дыхание, вышла к раковинам.

До упора отвернула кран с холодной водой и сунула голову под ледяную, твердую от напора струю, ударившую в затылок.

Вода потекла за ворот пижамы, по спине, обжигая горячую кожу, защипала лицо, попадая в нос. Отфыркавшись, Наташа выжала намокшие и потемневшие волосы, утерла подбородок. Теперь ее знобило, но стало чуть легче.

Она возвратилась в комнату, оставив дверь приоткрытой — свет падал на пол узкой желтой полоской, но соседку не разбудил бы.

Чайник вскипел быстро и шумно — воды в нем вечером оставалось мало, и, налив, сколько удалось, в кружку, Наташа перемешала чересчур крепкий чай, прислушиваясь к вновь наставшей обманчивой ночной тишине.

Где-то далеко, может даже в другом крыле общежития, смотрели телевизор, а часы тикали громко и замедленно, словно тоже совсем засыпали.

— Купить новую батарейку, — отметила Наташа, вспомнив круглый, с фосфоресцирующими стрелками циферблат в бабушкиной комнате. Больше никто такими часами уже не пользовался — есть же телефоны. Ни она, ни Лилька уж точно, да и странно бы они смотрелись в обклеенной постерами и кусками конспектов комнате.

— А ведь действительно, часов в комнате нет, — поняла она полуудивленно, и медленное «тик-тик» превратилось в неравномерное, тяжеловатое «кап-кап», отдающее по линолеуму пола. Вода из подтекающих кранов капает совсем не так тягуче и плотно.

Похолодев — тянущийся сквозь зеленую сетку белесый кисель разложившихся рыбьих внутренностей вновь задрожал перед ее глазами — Наташа ударила по выключателю, сильным звонким шлепком, словно убивая таракана.

Маленькое черное пятно на полу под Лилькиной кроватью, между перепутавшихся проводов от наушников и зарядного, превратилось в блестящую лужицу, такую же темно-красную, как пятна на подушке и одеяле, как размазанная, уползающая за ухо дорожка на бесцветной щеке, едва видимая из-за неестественного поворота уткнутой в смятую наволочку головы.

Наташа, пятясь, извергла пронзительный, переливчатый, как кукареканье рассветных петухов, крик, вырвавшийся сквозь прижатые ко рту ладони.

Не смытые потоком ледяной воды бурые кромки окружали ее ногти.
Первоисточник: ffatal.ru

В тот Новый год Пашка во-первых, опоздал, во-вторых, приволок с собой какого-то левого хмыря.

— Это вот, — сказал он, показывая на гостя, — Это вот… Не знаю кто.

Левый хмырь не сказал ничего, молча снял шапку и замер около вешалки. Он был лысый и бледный и весь какой-то неприятно водянистый.

— Я, — сказал Пашка, — встретил его около… ну, там, где еще это… короче. И позвал с собой, а то чо он один там?

Хмырь несколько раз мигнул, но опять ничего не сказал.

— Хотя нет, он вроде как сам попросился со мной пойти, но только я что-то… — Пашка озадаченно почесал голову, — Как же попросился, если он ничего не говорил… вроде.

Нам разбираться во всем этом особо не хотелось, потому что мы уже начали отмечать, и Пашка, видимо, тоже начал, поэтому и привел этого, и ничего не помнит.

— Ну раз привел, так что ж, — сказал Витька, — пусть будет.

— Благодарю, — сказал хмырь. Голос у него тоже оказался неприятным, бледным и водянистым. Он снял куртку и ботинки, но с места не сдвинулся.

— Ну проходи, чё застыл, — сказал Витька.

— Благодарю, — снова сказал хмырь и прошел в комнату.

— Как его зовут-то? — спросил я у Пашки, сражающегося с заевшей молнией на куртке. Он неопределенно взмахнул рукой, что-то неразборчиво пробормотал и продолжил попытки расстегнуть замок.

— Ладно, — сказал я и пошел в комнату.

Хмырь уже устроился в кресле, стоявшем в углу.

Витька выдал ему тарелку салата и стакан вина, но он не стал есть и пить — поставил их на пол рядом с собой. Просто сидел там и наблюдал за нами.

А мы почему-то как будто забыли про него — проводили старый год, проводили его еще раз, встретили новый, выпили за то, за это…

Часа в два, когда всем уже стало совсем хорошо, он вдруг начал говорить.

— Одна моя знакомая, — сказал он своим неприятным голосом, — на Новый год загадала желание — выйти замуж. С той ночи под ее окнами начала постоянно лаять собака, с каждым днем все ближе и ближе, и в одну непрекрасную ночь собака влезла к ней в окно — на пятый этаж. У собаки были длинные тонкие телескопические ноги, пустые черные глаза и огненный ошейник. В зубах она принесла оборванное свадебное платье. С тех пор эта собака не выпускает знакомую из комнаты — караулит ее для своего хозяина, который придет и женится на ней, как только закончит другие свои дела.

— Какие ноги? — переспросил Витька.

— Раскладывающиеся, — пояснил Пашка.

— А другой мой знакомый, — сказал хмырь, не обращая на них внимания, — каждый Новый год уходил в поход с парой-тройкой друзей. Однажды он сказал, что видит фей, вышел из палатки и не вернулся. Те друзья, что были с ним, потом рассказывали, что видели, как он танцует среди маленьких синих огоньков, наутро огоньки пропали, и друг пропал тоже, осталась только слепленная из снега фигура, очень похожая на него.

— Феи, — хмыкнул Витька.

— Еще один знакомый наряжал елку и пропал, — не умолкал хмырь. — До сих пор живет в елке и болтает там с игрушками. То есть, только на Новый год, а где он бывает, когда елка разобрана и убрана, никто не знает. Если как следует присмотреться, то можно его заметить среди иголок. Если воспользоваться лупой и рассмотреть его лицо… но лучше не стоит.

— … А еще как-то один знакомый в новогоднюю ночь вышел на улицу запускать фейерверки, запустил, поднял голову и увидел огромное лицо на все небо. С тех пор он боится выходить из дома, потому что случайно попал этому лицу фейерверком в глаз — правильно боится, кстати, никто не спустит такое на тормозах, а тем более — огромное лицо.

— Зачем это лицо вообще высунулось туда, где фейерверки? — шепотом спросил Витька. Хмырь неодобрительно глянул на него, как бы говоря, что гигантскому лицу никто не указ, где высовываться, и продолжил:

— … Одна семейная пара купила квартиру и все было хорошо, пока не настал Новый год — все праздники у них на кухне провисел призрак предыдущего жильца, который повесился на елочной гирлянде — вдобавок ко всему он еще и мигал огоньками.

— … Одну девочку в школе научили вырезать бумажные снежинки, она пришла домой и навырезала их столько, что под ними погибла вся ее семья. Подозревают, что ей кто-то в этом помогал. К тому же, снежинки, хоть и бумажные, были холодными на ощупь, и потом все пропали, как будто растаяли…

— … Одна старушка пережила всю свою семью и всех своих друзей, потому что ее новогоднее желание случайно услышал тот, кто не должен был слышать. Теперь она будет жить вечно, и, несмотря на то, что ее семья и друзья давно мертвы, они всегда будут встречать Новый год с ней.

— … Один мужик подавился оливье и умер. Теперь в новогоднюю ночь он ходит по домам и если где увидит этот салат, так сразу приходит в неописуемую ярость, хватает ложку и запихивает салат в глотку всем присутствующим до тех пор, пока они тоже не подавятся и не умрут.

Он рассказывал и рассказывал, и ночь длилась невыносимо долго, растягиваясь, чтобы вместить все его странные, короткие, иногда пугающие, иногда забавные истории. Мы молча сидели и слушали, и трезвели, а в комнате становилось все темнее и холоднее, и по углам уже лежал снег, присыпанный хвоей и осколками разбитых елочных игрушек.

Наконец, спустя вечность, он сказал:

— Последняя история.

Немного помолчал, вздохнул и продолжил шепотом.

— Один парень шел в гости к своим друзьям. Ему показалось, что его кто-то зовет и он остановился. К нему подошел человек, бледный и грустный, и глаза его были как дыры в бездну. Он ничего не сказал, но парень почувствовал, что должен взять его с собой, на праздник, потому что никто не должен быть один в Новый год. Даже такой неприятный субъект.

Он снова сделал паузу и добавил:

— Большая ошибка.

И снова пауза, длиннее предыдущей.

— Тот человек был переполнен историями, и он отогрелся в тепле, и истории просто выплеснулись из него, он как будто не мог остановиться.

Еще пауза.

— Когда он рассказал последнюю, он просто исчез, от него ничего не осталось, потому что в нем ничего и не было, кроме историй.

Пауза.

— Зато мы все… мы все… но теперь ваша очередь, я опустошил и истощил себя, во мне больше нет ни одной. Они теперь все в вас, все.

Пауза была такой длинной, что мы подумали, что он больше ничего не скажет.

— На следующий год пойдете — с надеждой на освобождение, с надеждой, что вас кто-нибудь подберет, с надеждой, что вы избавитесь от этого груза слов…

После этого он замолчал, и не осталось ничего, кроме холода, и пустоты, и бесконечно падающего в пустоту снега.

И историй. Историй, которыми теперь были переполнены мы, которыми мы стали. Историй, которые могут быть рассказаны только раз в году, и только если нам повезет и кто-нибудь пригласит нас, чтобы мы могли их рассказывать.

Пригласите нас, пожалуйста.

Никто не должен быть одинок в Новый год.
Автор: Генри Лайон Олди. «Пентакль»

Аристарх Матюшкевич, помещик из Ольшан, слыл меж соседями изрядным оригиналом. Деспот и самодур, скорый на руку и бранное слово, пан Ярый Страх — как Аристарха перекрестили за глаза доброжелатели — если чудил, то с размахом. Бог весть, зачем он обустроил в усадьбе крепостной театр. В самом театре было мало удивительного: южные и северные окраины империи в те годы, повинуясь моде, переполнились господскими театрами, как зимними, крытыми, так и «воздушными», устраиваемыми в парках летом. Но Матюшкевич?! Человек, столь же далекий от искусства, сколь далеки Ольшаны от Стамбула?!

Должно быть, испытав власть над телами и пресытясь ею, захотелось барину ощутить себя владыкой над тонкой материей. Взять в кулак живое дыхание, обуздать неподвластное; запрячь в тарантас тройку мотыльков.

Сказано — сделано.

Через год западное крыло усадьбы превратилось в истинный храм муз. Партер, бельэтаж, бенуар, ложи, галерея. Неизвестно, как радовались музы, угодив в кабальную «крепость», а мнения холопов, отобранных для хозяйского увеселения, никто не спрашивал. Двое ражих детин, Олесь Перекуйлихо и Дмытро Хвыльовой, наряжены в ливрейные фраки с цветастым галуном по вороту, учились ходить с вежеством и откликаться на смешное звание «капельдинера». В суфлерской будке тосковал хромой бортник Шибеница, единственный, кто с грехом пополам разумел грамоту. А немец Туфель, Карл Иоганныч, специально выписанный из Полтавы, где страдал от вульгарности населения, пил горькую и обучал труппу «оперическому искусству».

Главную трудность вызывали женские роли. Если в иных усадебных театрах девок отправляли прислуживать барыне-помещице, дабы обучались манерам для представления королев и императриц, то Матюшкевич был вдов. А гаремные услуги, до которых пан был зело охоч, никак не способствовали впитыванию мерзавками «бонтона». Ничего.

Розги тоже неплохо помогали.



Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: Juniorgji

За окном заливисто стрекотали птицы и совсем по-летнему грело солнце, несмотря на то, что в календаре значилось ещё только 26 мая. Для всех школьников это уже была почти что свобода. Для всех, кроме Сашки. Он ощущал себя заключённым, находящимся под жёстким прессингом надвигающегося ЕГЭ, ежедневных тренировок вальсовых па, а прямо сейчас ещё и чувствовал острое давление на свои ушные раковины со стороны русской попсы, врубленной одноклассницами в колонки. Уже завтра должно было состояться главное-событие-года по версии их необъятной класснухи Нины Павловны и всех девочек 11 «а» — последний звонок. Шёл седьмой час вечера, а расходиться народ и не думал. Ну как не думал — мечтал об этом, грезил, уповал, но староста Ленка была непреклонна в своём желании ровно, но «в самом хаотично-креативном порядке» развесить все шарики, надутые гелием, и все бумажные колокольчики и цветы. У Саши толком не получалось ни прямо вешать, ни прямо вырезать, поэтому ему отдали самую позорную, но вместе с тем самую простую роль — роль уборщика всего предпраздничного мусора.

Плотно набив три коробки и один пакет обрезками, лопнувшими шарами и упаковками из-под блёсток, Лена вручила всё это добро Саньке и на всякий случай решила напомнить ему, куда идти, будто бы он вместе с ней не торчал в этом здании последние 11 лет. «Сань, не разбрасывай по школьным вёдрам, дойди сразу до контейнеров у кладовки с инвентарём на улице, лады?» — спросила Лена, и, не услышав даже ответ, побежала орать на Толика с Костей, которые в этот момент осмелились взяться за самый большой колокольчик из ватманов. Саша вяло поплёлся на первый этаж, попутно воткнув в одно ухо наушник с «Продиджи» — какая-никакая отдушина во всей этой тягомотине. Но, преодолев невероятную вершину в виде лестницы вниз, парень вдруг понял, что вся эта суета его порядочно заколебала и делать почти круг, выходя и обходя полшколы, как-то не резон. Тут он вспомнил, что на первом этаже в девчачьем, но пустом в силу неучебного времени, туалете окно выходит равнёхонько на контейнеры с мусором. Выбор был очевиден.

В коридоре, больше похожем на подземелье (а что, в военные годы здесь вообще был госпиталь) было темно и даже как-то не по себе, так что Саша задерживаться не стал и пнул дверь в девчачий. И тут же вздрогнул от неожиданности — в туалете прибирался их новый ночной сторож, а по совместительству и уборщик, и дворник. Саня видел его пару раз, но даже не здоровался и уж тем более не разглядывал раньше, а теперь из вежливости пришлось. Одет мужичок был как-то не свежо: потрёпанный тёмный пиджачок в мелкую полоску, такие же брюки, из одного кармана которых торчал грязный носовой платок, но на ногах были удивительно чистые, хоть и тоже поношенные, ботинки. На голове была небольшая проплешина, на подбородке недельная, а, может, больше, щетина, лицо было слегка чумазым. Но глаза были хорошего зелёного цвета и смотрели очень дружелюбно и с интересом. Засмотревшись, Саша не сразу вспомнил, зачем пришёл, но, увидев окно, непроизвольно застонал вполголоса: оно было маленькое, узкое и почти под потолком, а рост у Сани (и причина вечных его комплексов) едва ли доходил до 160.

Пока Саша раздумывал, на что бы ему теперь залезть, неожиданно заговорил сторож, о котором он почти забыл:

— Парень, а ты чего делаешь-то тут, ближе к ночи? — голос у мужика был сиплый, с хрипотцой.

— Да я тут не один, мы, в общем-то, всем классом, — Саша слегка заикался и нервничал, сам не зная, отчего. — Мы тут к последнему звонку готовимся, он у нас завтра.

— Стало быть, выпускники? — как-то задумчиво спросил сторож и почесал бороду.

— Ну да, — диалог затягивался, и Саша стал поглядывать на окно, понимая, что ещё десять минут, и Лена вышлет за ним спасательный (а то и карательный) отряд.

Заметив взгляд Саши, мужик сказал:

— А чего сюда-то пошёл? Вроде женский.

— Да я мусор выкинуть хотел.. через окно вот, — Саша покраснел.

— А-а, так оставь, я вышвырну, моя работа вроде как, — и сторож протянул руки к коробкам.

Немного поколебавшись, Саша, поблагодарил, отдал и покраснел ещё сильнее. Парень уже собирался уходить, когда со второго этажа послышался громкий хлопок и девчачьи визги — лопнул очередной шар.

— А знаешь, — неожиданно заговорил мужик опять, — у меня тоже дочка была, выпускница. Леною звали.

Прошедшее время дёрнуло Саню, а мужик продолжал:

— Тоже бегала всё в школу, готовилась к экзаменам, да ко звонку последнему... Платье с фартуком раз в две недели точно наглаживала да примеряла, — сторож ласково, по-отцовски улыбнулся, смотря куда-то в пустоту.

— А что случилось потом? — осторожно и неожиданно для самого себя вдруг спросил Саня.

Мужик вздрогнул:

— А потом пожар случился. Прям на празднике. Замкнуло музыкальную систему. Паника началась, толкучка. А выпускники за декорациями были, готовились выходить на сцену после директорских речей. Учителя выбежать успели, родители успели... А класс погорел, до одного.

Дальше разговор продолжать было неловко, и Саша сказал:

— Простите, что влез, не моё это дело... Если хотите, приходите к нам завтра, посмотрите, — и тут же осёкся, подумав, что вряд ли убитого горем отца порадует такое яркое напоминание. Однако мужичок улыбнулся и ответил:

— Ну, раз ты пригласил, я к вам зайду.

На том и разошлись. Естественно, Лена выдвинула Сане кучу претензий по возвращении. Тот вяло отмахивался, пока староста не задала свой главный вопрос:

— А мусор-то куда дел, чудо?

— Сторожу оставил, в вашем туалете на первом. Там окошко прям над помойкой, мужик пообещал выкинуть.

Лена сделала круглые глаза, в которых светилось непонимание:

— Сань, какому сторожу? Мы нашу сторожиху, Галину Брониславовну, ещё вчера с Танькой попросили сегодня попозже прийти, часам к девяти.

Ребята раздраженно посмотрели друг другу в глаза, подозревая в чём-то странном один другого, но каждый остался при своём, и приготовления продолжились.

* * *

Наступил праздничный день. Из колонок орала песня «Скоро в школу», вокруг сновали разодетые учителя и родители с камерами. Класс собрался выслушать последние замечания Нины Павловны. Говорила она много, но Саша не слушал, выискивая глазами в толпе вчерашнего сторожа, чтобы хотя бы напоследок ткнуть Ленку носом. Но тут классная сказала то, отчего парень дёрнулся:

— И да, ребята, кто вчера целую кучу коробок с мусором в туалете внизу оставил? Сторожиха жаловалась.

Лена с Сашей встретились глазами. Девочка саркастично улыбнулась и тут же исчезла в толпе пояснять, на какой подоконник убрать подарки. До начала торжества оставалось пять минут.

И тут Саша увидел вчерашнего мужичка. Он всё же пришёл — почему-то опять в полосатом костюме и небритый. Саша почти бегом кинулся к нему. Пожав друг другу руки, они стали обсуждать происходящее вокруг, и сторож-не сторож сказал:

— Да-а, красиво у вас тут всё, празднично так, молодцы, постарались. А цветы с колокольчиками ну точь-в-точь как моя Лена вырезала! Я, кстати, и её фотографию вон принёс...

Мужик протянул Саше снимок и тот еле сдержался, чтобы не завопить: с карточки, в обнимку со «сторожем» на него смотрела Ленка! Их Ленка! Староста!

Он с ужасом посмотрел на мужчину, но тот словно не видел ничего необычного. Тут раздались фанфары, и непонятно откуда взявшаяся Нина Павловна мощной рукой подтолкнула Сашу к сцене, где все уже собрались. Парень подошёл как в тумане и увидел Лену. Точно то же платье и хвостики. Сашу прошиб пот, но тут грянули аплодисменты. И только звукач за музыкальной аппаратурой чертыхался, копаясь в проводах...
— Служба спасения слушает!

— Мне нужна помощь! Мой адрес — Стрит-авеню, дом ***.

— Хорошо, сэр, скажите, что произошло, и я направлю по этому адресу помощь.

— За моей дверью на улице стоит человек. Он зарезал мою собаку, стоит возле двери и просто смотрит, склонив набок голову. В руках у него голова собаки.

— Сэр, патрульная машина прибудет через 15 минут. Успокойтесь и скажите — вы знаете этого человека?

— Нет, этот человек одет в костюм и шляпу, у него странное лицо, он улыбается.

— Вы сказали ему, что вызвали полицию?

— Да.

— Скажите ему, что полиция уже едет.

(угрозы и ругательства в сторону незнакомца)

— Сэр?

— Он все равно молчит и не двигается.

— Сэр, может...

— Убирайся, сейчас приедет полиция!

— Сэр?.. Сэр? Вы меня слышите? Что происходит?

— Теперь он молотит дверь отрезанной головой собаки.

— Сэр, отойдите от двери. У вас заперты все окна и двери?

— Да, я всегда проверяю перед сном... Я не вижу его в дверной глазок!

— Что? Сэр? Что случилось?

— Он чем-то закрыл дверной глазок. Я теперь не знаю, где он.

— Сэр, успокойтесь, он к вам не сможет проникнуть.

— Я слышу звук сирены. Это полиция. Подъехала патрульная машина.

— Сэр, оставайтесь на связи и передайте трубку полицейскому, когда они появятся.

* * *

— Патрульный Джеймс Уолкер слушает.

— С вами говорит оператор службы спасения, я направил вашу машину по этому адресу. Опишите обстановку.

— Во дворе мы нашли мертвую собаку без головы. Входная дверь вся в крови. В доме никого нет, кроме потерпевшего.

— Все, как он и говорил. Потерпевший чувствует себя нормально?

— Он странно улыбается, но шляпа и костюм придают ему уверенности.

— Что? Это и есть тот незнакомец! Вы слышите?..

Связь оборвалась.

Когда подкрепление прибыло по тому же адресу, оба патрульных полицейских оказались убиты, у них были отрезаны головы. В холодильнике было обнаружено тело самого хозяина дома, также без головы. Экспертиза установила время смерти, и выяснилось, что убитый не мог звонить в службу спасения — он был мертв уже два часа.
Первоисточник: mrakopedia.org

Хирш смотрит на меня. Он безмолвен, как и всегда. Он смотрит на меня целыми днями, непрерывно, постоянно. Его может отвлечь только кормежка, но мне кажется, что он продолжает смотреть на меня даже во время еды. Мы провели тут ужасно много времени: дни, недели, может даже месяца — сложно сказать, ни у кого из нас нет календаря, мы не делаем заметок.

Раньше нас было много, больше десяти.

Увы, но сейчас я даже не в состоянии вспомнить их лица.

Аарон, Эстер, Гершом — теперь они всего лишь призраки прошлого, смутные, размытые образы. Кажется, будто я не помню ничего, кроме их имен. Однако я надеюсь, что это не так, не теряю надежды на то, что однажды я всё вспомню. Как только выберусь отсюда, тогда все мои воспоминания вернутся. Возможно, сейчас мой мозг просто блокирует некоторые фрагменты памяти, иначе я бы давно сошел с ума.

Мне кажется, Хирш сошел. Когда я смотрю ему в глаза, я не вижу прежнего Хирша — это глаза совершенного безумца. Он смотрит так, будто вокруг него тьма.

Я никогда не видел такого пустого взгляда, особенно это заметно когда он ест. Первые разы мне даже было смешно.

Потом перестало.

Одно и то же зрелище не может смешить постоянно, разве что если твой мозг находится в том же состоянии, что и у Хирша.

Иногда по стенам кто-то стучит. Они не успокаиваются до тех пор, пока мы не начинаем нервничать. Стучат, потом пауза, потом опять стучат, и снова стучат. Сразу это пугало, а теперь меня выручает Хирш — он сразу забивается в самый дальний угол, после чего стуки прекращаются. Спасибо тебе, Хирш!

Кормят нас часто, но дают мало. Наверху есть отверстие, через него к нам попадает еда. Хирш, когда забрали третьего и мы остались вдвоем, не отходил от этого отверстия и съедал всё. На третий день я на него напал и оттолкнул от источника пищи, тогда он и начал забиваться в этот злополучный угол.

Мне уже даже сложно поверить, что когда-то он был нормальным. Наверное, никогда он и не был, просто сейчас его ненормальность вышла на передний план, теперь ему больше нечем заняться и, наконец, он может полностью посвятить себя схождению с ума. Наверное, со стороны я тоже кажусь ему сумасшедшим. Возможно, в степени куда большей, чем выглядит он. Своеобразное соревнование по безумию: кто ведет себя страннее в глазах товарища, тот и победитель.

Если бы не общая субъективность наших суждений, это было бы возможным. Сейчас я понимаю, что нам не хватает третьего. Он бы был судьей.

Потому что иногда я думаю, что Хирш смотрит таким жутким, пустым взглядом только потому, что на меня нельзя смотреть иначе.

Сейчас я слышу стук, но он отличается от тех, что были прежде — в стену колотят так, будто хотят достать нас сквозь неё, выковырять наружу, прямо через эту мутно-зеленую стену. Мне кажется, что я даже вижу конечности ужасного существа, которое скребется, пытаясь сломать стену, схватить и растерзать нас обоих.

Я оглянулся на Хирша — в его глазах застыл ужас, животный страх. Оцепенев, он даже не пытался забиться в свой угол. Наверное, я выглядел так же.

Комната начала вибрировать — потолок съезжал, камеру постепенно заполнял невероятно яркий, слепящий свет.

Сверху донеслось:

— Рыыбки!

— Да, доченька, рыбки. Можно нам вот этого карпа, пожалуйста?

— Большого или поменьше?

— Большоого! — прокричал детский голос.

— Да, большого.

И тогда они забрали Хирша.

В тот же день, вместо обычного таблеточного корма, меня кормили червями. Надеюсь, я сойду с ума раньше, чем меня потащат наружу.
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: AcTapuT

Игорь проснулся от холода. Тело ломило, виски пульсировали болью. С недовольным стоном он сел на кровати, растирая лоб.

— Лиза, ты что, окно открыла? — спросил Игорь.

Жена не отвечала. Игорь встал с кровати и направился в сторону окна, покачиваясь и вытягивая руку в темноту. Наконец он схватил штору и потянул ее в сторону.

Ночь была темной. Маленький грязный двор освещался единственным фонарем. Света хватало только на то, чтобы увидеть стены соседних высоток и щербатые окна пятиэтажки-близнеца напротив. Лампочка фонаря издавала противное гудение. Окна были закрыты, но Игорь сразу же обнаружил причину холода — отопление отключили.

Выругавшись про себя, Игорь дотянулся до мобильного телефона, желая включить фонарик. Телефонные часы, несмотря на ночную темноту, показывали половину десятого утра.

— Прекрасно… — пробормотал он. — Еще и телефон сбоит.

Обернувшись, он обнаружил, что постель оказалась пуста. Решив, что жена отправилась в туалет, Игорь снова позвал ее, но не получил ответа.

— Лиза, е-мое! — он повысил голос, — ты там спишь, что ли?

Она не ответила, и Игорь начал беспокоиться. Он быстро пересек комнату, и вышел в коридор, привычным движением щелкнув настенным выключателем; свет не включался. Подсвечивая телефонным фонариком, Игорь открыл двери ванной, заглянул в туалет, кухню — пусто.

Его охватила тревога. Лиза куда-то ушла? Ее одежда осталась нетронутой, мобильник все так же лежал на тумбочке — разряженный. У нее нет в этом городе родственников… в конце концов, она не могла уйти, не предупредив.

Он выбежал в коридор, распахнул входную дверь и выглянул наружу. Никого. В окнах, выходящих на лестничную клетку, не было ни единого источника света — электричество отключили во всем районе.

Подсвечивая телефоном, Игорь вернулся в дом. Тревога смыла остатки сонливости, сердце колотилось. Меряя шагами кухню, он набрал «112». Телефон ответил долгим молчанием, и только через несколько минут он услышал шипение и обрывочное «…ется». Он перезвонил.

«Набранный Вами номер не используется», — сообщил автоответчик.

— Да какого черта! — воскликнул Игорь.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: Владимир Голубев

I

Пятница — классный день. А сегодняшняя — вдвойне. Во-первых, Дмитрий Сергеевич сдал отчет по испытаниям уровнемера, а во-вторых, вечером — футбол. Купив бутылку пива, инженер спешил домой. Шел легкий снежок.

У подъезда курил Леша, сосед по этажу хрущевки. Леше перестройка дала шанс. Он работал в торговле, то ли экспедитором, то ли водителем, а, может, и тем, и этим. Про то Дмитрий Сергеевич не ведал. Во всяком случае, Леша умел, где надо, ухватить, и вовремя смыться. Он имел полную добродушия жену Тоню и видавшую виды иномарку.

— Привет, Сергеич! — Леша выбросил окурок. — С работы?

— Здравствуй, Алексей. Откуда же еще?

— Футбол будешь смотреть?

— А как же! Наши им сегодня ввалят.

— Сергеич, если твой телепумпер сдохнет, приходи к нам. Я на той неделе «Филипка» себе привез. Европа. Голландия. Двадцать пять дюймов. Ты не стесняйся. Тоня любит гостей. Мы с тобой по-соседски…

— Спасибо, Леша. Надеюсь, мой «ящик» выдержит.

Подниматься по лестнице с каждым годом тяжелее. Он давно жил в этом доме, лет двадцать. Бесчисленное количество раз поднимался на пятый этаж. И с сумками, и с тележкой, с которой теперь ходит за продуктами. Давным-давно таскал своего Вовку вместе с коляской, а сейчас лестничные марши давались с трудом. Пятьдесят один год. Он даже подумывал поменяться на первый этаж, но внизу шум и пыль, и молодежь летом бренчит на гитарах до трех ночи. А в пять уже собираются на похмелку «братья по разуму», и ведут в ожидании гонца свои неспешные беседы, прерываемые взрывами хохота.

«По-соседски» означало бутылочку, а то и больше.

В ожидании футбола Дмитрий Сергеевич поджарил картошки, почистил воблу (он очень любил воблу), открыл бутылку пива, и подложил подушку в свое промятое, но такое удобное кресло. Купить бы новое, да где взять денег? Всю жизнь он работал стадвадцатирублевым инженером, хотя одно время получал даже миллион двести тысяч обесцененных бумажек. Сейчас, правда, стало лучше, он смог немного откладывать. Надо бы купить и новый телевизор, и накопленного уже хватает, но Дмитрия Сергеевича одолевала ностальгия.

Он собирался съездить в свой родной город, маленький и пыльный, откуда уехал семнадцатилетним мальчишкой поступать в институт. Город, стоящий на высоком берегу Волги, где живы еще деды, умевшие построить настоящий речной чёлн, проконопаченный паклей, и просмоленный, легкий под веслами, и просто летящий под пятисильным мотором «Стрела». Где по Волге ходят маленькие пароходики до прибрежных деревень, автобусы ездят медленно, переваливаясь с боку на бок по плохим дорогам, а люди разговаривают тем мягким волжским говором, который безуспешно пытаются изобразить московские артисты в фильмах про Горького. Где есть бор из прямых, как стрела, сосен, место встреч влюбленных, и прогулок молодых мам с колясками. И заветная старая сосна, около которой десятиклассник Димка Максимов впервые неумело поцеловал девушку. Где в маленьком ресторанчике подают замечательный фритюрный пирог с большой чашкой горячего бульона.

Дмитрий Сергеевич не был там пять лет, с похорон матери. А отец умер… боже мой, уже шестнадцать лет. Останавливаться придется в гостинице. В единственной в городке гостинице, под названием «Чайка», стоящей волжском бульваре. Он хотел побродить по улочкам, посмотреть на Волгу с высокого берега, сходить на кладбище, поклониться родительским могилам. Скорее всего, последний раз…

Он хотел устроить себе праздник души, снять одноместный номер с видом на Волгу, несколько дней бродить по забытым местам, прокатиться на пароходике, и иметь достаточно денег, чтобы о них не думать, а обратно ехать в вагоне «СВ»…

Дмитрий Сергеевич помнил еще настоящие черные паровозы, которые легко вели пассажирский состав до Александрова; там прицепляли электровоз, и уже он тащил поезд дальше, в Москву. Как будто те черные трудяги недостойны появляться в надменной столице. И они, вздохнув паром, попив александровской водички, возвращались назад, прихватив с собой товарные составы.

Он помнил машинистов, одетых в черные суконные куртки с блестящими пуговицами, широкие черные брюки, черные начищенные сапоги и фуражки с кокардами. Машинисты молча курили около своего огнедышащего монстра, а паровоз тоже курил, и, как живой, иногда сердито шипел, выпуская в обе стороны красивые струи белого пара. Маленькому Димке машинисты казались богатырями, укротившими Змея Горыныча, и он говорил маме, что, когда вырастет, будет «масынистом».

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: Леонид Каганов

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику. Вы предупреждены.

------

Старенькая маршрутка уверенно ломилась сквозь пробку короткими рывками и постоянно перестраивалась, раз за разом обгоняя на корпус окружающие иномарки. Я трясся на заднем сидении и размышлял о том, что же помогает водителю двигаться быстрее остальных. То ли опыт, отточенный годами езды по одному маршруту, то ли чисто профессиональная смесь спокойствия и наглости, которой не хватает простым автолюбителям — либо спокойным, либо наглым, но по раздельности. Часы показывали без четверти девять, и я с грустью понял, что к девяти не успеваю, и есть шанс остаться за бортом. Но вскоре маршрутка выбралась на шоссе и быстро понеслась вперед. Судя по рекламным щитам, со всех сторон наперебой предлагавшим щебень, кирпич и теплицы, мы уже были сильно за городом. Я не заметил, как задремал. А когда вдруг очнулся, маршрутка стояла на обочине, в салоне осталось пассажиров всего трое, и все они сейчас хмуро смотрели на меня.

— Госпиталь кто спрашивал? — требовательно повторил водитель.

— Мне, мне! — спохватился я, зачем-то по-школьному вскинув руку, и кинулся к выходу.

Маршрутка уехала, а огляделся: передо мной тянулся бетонный забор с воротами и проходной будкой, а за забором виднелось белое пятиэтажное здание. У проходной на стуле грелась на солнце бабулька в цветастом платке и с книжкой в руках. Ее можно было принять за простую пенсионерку, если б не красная повязка на рукаве.

— Доброе утро, — поздоровался я. — Не подскажете, госпиталь НИИ ЦКГ… ВГ… длинное такое слово…

Бабулька оглядела меня с ног до головы строгим взглядом.

— А вы к кому? — хмуро спросила она. — У нас режимная территория.

— Студент, — объяснил я, — Доброволец, на эксперимент. Я созванивался, мне сказали сегодня в девять…

— В лабораторию что ли? К Бурко? — догадалась старушка и, не дожидаясь ответа, затараторила: — Мимо главного крыльца справа обойдешь здание, сбоку за автобусом будет железная дверь, по лестнице на последний этаж, там увидишь.

Действительно, сбоку у здания желтел корпус автобуса, а сразу за ним оказалась железная дверь. Я нажал кнопку звонка, и вскоре кто-то невидимый щелкнул замком, разрешая мне войти. Я поднялся на последний этаж. Здесь было почти пусто: вдоль стен коридора тянулись банкетки, и на одной из них сидела девушка. На ней была короткая кожаная юбочка и ярко-розовые гольфы, поднявшиеся выше коленок, в верхней губе блестело металлическое колечко, а на голове были здоровенные наушники в вязаном чехле. В руке она держала смартфон, куда уходили провода наушников, и тихо копалась в нем — то ли сидела в интернете, то ли искала следующий трек. Она слегка покачивала ногой, из наушников плыло громкое ритмичное цыканье и тонуло в тишине коридора. На мое появление девушка никак не отреагировала.

— Добрый день, — поприветствовал я. — Тоже на эксперимент?

Мне пришлось повторить дважды, прежде, чем девушка вскинула глаза и сняла наушник с одного уха.

— Чо? — спросила она, а затем кивнула: — Угу. Сказали ждать тут. А ты уже был? Чего они тут дают-то?

Я помотал головой:

— Не знаю. Увидел объявление, позвонил, сказали приезжать.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Эту легенду об остром самурайском мече до сих пор рассказывают в Японии.

Однажды крестьянин вез тачку с навозом. Чтобы попасть на свое поле, ему надо было пройти по узкому мосту. Когда он был на середине моста, на его дальний конец ступил самурай. Обычай и мудрость требовали, чтобы крестьянин повернул назад и уступил дорогу самураю. Крестьянин оказался гордым, и самураю пришлось подождать, пока тачка с теплым грузом не достигла конца моста.

Проходя мимо рыцаря, крестьянин услышал свистящий звук, издаваемый сталью, когда ее вынимают из ножен. Он не поднимал глаз, и в какой-то момент почувствовал холодное прикосновение к затылку. Затаив дыхание, крестьянин шел дальше. Дойдя до первого поворота, он решил, что находится в безопасности, и осмелился повернуть голову, чтобы оглянуться на самурая. И только в этот момент его голова отделилась от туловища.