Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ОККУЛЬТИЗМ»

Автор: Густав Майринк

Хлодвиг Дона — нервный человек, которому ежесекундно — да, да, именно ежесекундно — изо всех сил, так сказать, затаив дыхание, приходится следить за тем, чтобы не потерять психическое равновесие и не стать жертвой своих необычных мыслей! Дона, пунктуальный, как часы, молчун, который, избегая лишних слов, объясняется с официантами в клубе исключительно с помощью записок, содержащих распоряжения на следующую неделю! И он-то — нервнобольной?!

Да это просто смешно!

«Надо приглядеться к нему поближе», — решили члены клуба и, чтобы вывести Дону на чистую воду, недолго думая сговорились устроить в клубе праздник, и так, чтобы Доне не удалось отвертеться.

Им было хорошо известно, что подчёркнуто вежливое, тактичное обращение быстрее всего приводит Дону в возбуждённое состояние, и действительно, он вышел из себя даже раньше, чем того ожидали.

— Ах, как бы мне хотелось снова побывать на курорте, — сказал он, — как в прежние времена. Вот только бы не видеть обнажённого тела. Дело в том, что всего каких-то пять лет назад человеческое тело в определённых условиях казалось мне даже привлекательным — греческие статуи я считал верхом совершенства. А теперь? С тех пор как я прозрел, их вид доставляет мне только боль и страдание. Современные скульптуры с их необычно выгнутыми или преувеличенно утончёнными формами, ещё куда ни шло, но живое обнажённое человеческое тело было и будет для меня самым страшным зрелищем, какое только можно себе представить. Классическая красота — это понятие внушается нам со школьной скамьи и передаётся из поколения в поколение, как наследственная болезнь. Возьмём хотя бы человеческую руку. Отвратительный кусок мяса с пятью мерзкими, разной длины, обрубками! Просто посмотрите на свою руку спокойно, отбросив все связанные с ней воспоминания, взгляните на неё, так сказать, свежим взглядом, — уверен, тогда вы поймёте, что я имею в виду. А если провести этот эксперимент со всем человеческим телом вообще! Тут вас охватит ужас, вернее, отчаяние — невыносимая смертная мука. Вы на собственной шкуре почувствуете проклятие изгнанных из рая. Да, да! Действительно красивым может быть только то, что в нашем представлении не имеет материальной оболочки, например пространство; всё остальное, ограниченное оболочкой, даже крылья самой великолепной бабочки, уродливо. Очертания, границы предметов когда-нибудь доведут меня до самоубийства; они сводят меня с ума, я задыхаюсь от того, что они врезаются мне в душу…

Некоторые формы, правда, мучат не так сильно — например, как я уже говорил, стилизованные линии Сецессиона, но естественные, выросшие, так сказать, сами по себе, причиняют невыносимые страдания. Человек! Человек! Почему мы смущаемся при виде обнажённого человека?! Этого я не могу объяснить. Может быть, ему не хватает перьев, чешуи или же свечения? Голое тело кажется мне остовом, лишённым своей оболочки — пустым, как рама без картины… Но что же тогда делать с глазами? Они ведь другие! Глаза безграничны!

Хлодвиг Дона, с головой ушедший в свои рассуждения, вдруг вскочил и возбуждённо зашагал взад и вперёд по комнате, нервно кусая ногти.

— Вы, вероятно, занимались метафизикой или физиогномикой? — поинтересовался молодой русский, мосье Петров.

— Я? Физиогномикой? Нет уж, увольте. Я в этом не нуждаюсь. Да мне достаточно только раз взглянуть на брюки человека, и я уже знаю о нём больше, чем он сам. Да, да, не смейтесь, мой друг, это чистая правда.

Вопрос, казалось, всё-таки помешал ему продолжить цепь рассуждений — с рассеянным видом он сел, а вскоре неожиданно сухо и церемонно откланялся, оставив присутствующих в замешательстве и явном неудовольствии из-за того, что всё слишком быстро закончилось.

На следующий день Дона был найден мёртвым за своим письменным столом.

Он застрелился.

Перед ним лежал огромный, длиной в фут, кристалл горного хрусталя с зеркальными гранями и острыми краями.

Всего пять лет назад умерший был жизнерадостным человеком, спешившим изведать все радости жизни и проводивший в путешествиях гораздо больше времени, нежели дома.

Но в один прекрасный день на курорте Левико в Италии он познакомился с индийским брамином, мистером Лала Бульбиром Сингхом, который стал причиной столь серьёзных перемен в его воззрениях.

Они частенько прогуливались вдвоём по берегу озера Кальдонаццо, и Дона восторженно внимал речам индуса, который превосходно разбирался во всех европейских науках, но говорил о них таким тоном, будто считал их не более чем детскими шалостями.

А стоило ему коснуться своей излюбленной темы — непосредственного познания истины, — то от слов, которые всегда складывались у него в своеобразную мелодию, исходила такая непреодолимая сила, что казалось, будто сердце самой природы бьётся тише и беспокойный камыш замирает, напряжённо вслушиваясь в древние священные мудрости.

Множество невероятных, похожих на сказки, вещей поведал он Доне: о бессмертии не только души, но и тела, о глубоких тайных познаниях секты парада. В устах этого серьёзного, учёного человека рассказанное звучало особенно удивительно и противоречиво. Почти как откровение воспринимал Дона непоколебимую веру, с которой индус предсказывал близкий конец света: в 1914 году после серии ужасных землетрясений огромная часть Азии, равная по величине территории Китая, постепенно превратится в гигантский кратер, заполненный морем расплавленного металла.

Гигантская раскалённая поверхность этого моря, сообразно законам химических реакций, в очень короткий срок, окислясь, израсходует весь кислородный запас атмосферы, и человечество будет обречено на смерть от удушья.

Сведения эти Лала Бульбир Сингх почерпнул из пророческих манускриптов, которые в строжайшей тайне хранятся в Индии и доступны одному-единственному верховному брамину, что исключает всякие сомнения в их достоверности.

Но больше всего потряс Дону рассказ о явлении нового европейского пророка по имени Ян Долешаль, который живёт в Праге и предсказывает то же самое, основываясь исключительно на своих собственных видениях.

Как утверждал индус, Долешаль, судя по определённым тайным знакам у него на лбу и груди, являет собой новое воплощение йога из рода сикхов, жившего во времена гуру Нанака и вернувшегося теперь с миссией спасти некоторых избранных от гибели.

В своих проповедях он рассказывал, что три тысячи лет назад великий учитель индусов Патаньяли открыл людям метод, с помощью которого, задерживая дыхание и одновременно концентрируясь на определённом нервном центре, можно полностью прекратить деятельность лёгких и существовать без воздуха.

Вскоре Дона в сопровождении Лала Бульбира Сингха отправился в окрестности Праги, чтобы лично познакомиться с пророком.

Встреча произошла в поместье некоего князя.

В замок допускались только члены секты или те, кого привели посвящённые.

Долешаль производил ещё более сильное впечатление, чем брамин, с которым его, между прочим, связывала тесная дружба.

Горячий пристальный взгляд его чёрных глаз был невыносим, он раскалённым лучом проникал в самый центр мозга.

Попав под столь сильное влияние этих двоих, Дона окончательно лишился покоя.

Жизнь его с тех пор продолжалась как в угаре, вместе с остальными членами их небольшой общины он выстаивал обязательные многочасовые молитвы. Словно издалека долетали до его сознания загадочные, страстные речи пророка, он их даже не понимал, но они молотками колотили по сердцу, вызывая во всём теле мучительную дрожь, не прекращавшуюся даже в глубоком сне.

Каждое утро он вместе со всеми взбирался на холм в центре парка, где рабочие под руководством индуса завершали строительство похожего на храм восьмиугольного здания, стены которого были целиком из толстого стекла.

В пол храма были вмонтированы огромные металлические трубы, ведущие к расположенному неподалёку машинному отделению.

Спустя несколько месяцев Дона в сопровождении знакомого врача появился в одной из рыбацких деревень Нормандии, нервы его были расстроены, он превратился в того странного, не в меру впечатлительного человека, с которым природа беспрерывно разговаривает на своём таинственном языке.

Его последняя встреча с пророком чуть было не стоила ему жизни, воспоминания о ней мучили его до самой смерти.

Его вместе с другими членами секты, мужчинами и женщинами, заперли в стеклянном храме.

Посередине на красном постаменте, скрестив ноги, восседает пророк. Его фигура отражается в восьмиугольных стёклах, храм словно наполнен сотнями его воплощений.

Отвратительный, едкий дым тлеющей белены поднимается над жаровней и одурманивает сознание тяжёлым, как руки палача, туманом.

В полу слышится какой-то мерный, чавкающий звук: они выкачивают воздух из храма.

По толстым шлангам на потолке в храм поступает удушающий газ азот.

Удавами смерти страх сжимает горло и голову.

Дыхание превращается в хрип, сердце колотится, едва не разрываясь.

Люди хватаются за грудь.

Пророк сидит неподвижный, как изваяние, и каждый чувствует на себе грозный пристальный взгляд его чёрных глаз, которыми со всех сторон смотрят его отражения.

— Прекратите! Ради Бога, воздуха… воздуха! Я задыхаюсь…

Всё слилось в единый клубок — извивающиеся тела, пальцы, вцепившиеся в горло.

Ноющей болью смерть отдирает плоть от скелета.

Женщины падают на пол и бьются в агонии.

Одна окровавленными ногтями разрывает себе грудь.

Отражений чёрных глаз всё больше, они заполняют все стены.

Душе открываются сцены давно забытой жизни, сменяют друг друга отрывочные воспоминания: озеро Кальдонаццо бушует, как пожар, земля испаряется, вместо озера — море расплавленной меди, над кратером пляшут зелёные языки пламени.

В сдавленной груди грохочут удары сердца, Лала Бульбир Сингх коршуном парит над огненной лавой…

Всё кончено, разрушено, убито, изуродовано.

Последняя вспышка сознания: стеклянные грани отражают окаменевшую фигуру Долешаля, его глаза мертвы, зловещая улыбка маской застыла на лице.

Risus sardonius — ухмылка мертвеца — так называли её древние.

Тёмная ночь, холодный ветер обжигает тело. Его ледяные волны наполняют лёгкие, гул мотора стихает.

Издалека доносится мелодичный голос Лала Бульбира Сингха:

— Долешаль не умер, он впал в самадхи — особое состояние пророков!

Это неизгладимое впечатление потрясло Дону, взломав ворота его души.

Да, это не для слабых…

Его раненая душа так и не излечилась. Да будет земля ему пухом!
Первоисточник: victorsolkin.livejournal.com

Автор: Виктор Солкин

— Зачем тебе это? — массивное, блестящее, словно натертое оливковым маслом, лицо Алисы негодующе склонилось надо мной. Её огромные глаза, казавшиеся светящимися на фоне темной, оттенка эбенового дерева, кожи, распахнулись совсем широко всей своей белизной. — Не занимайся этим, Виктор! Послушай меня, не занимайся!

На курсе Алису Кадежо боялись. Нигерийка, истинная дочь Африки, она напоминала собой архаичную статую праматери или палеолитическую Венеру — очень высокая, массивная, при ходьбе передвигавшая бедра словно нехотя, с невероятным взглядом — она казалась многим пугающей, непонятной, другими словами — слишком иной, чтобы попытаться подойти и понять. Сидя в одиночестве на одной из последних парт, она часто смотрела в сторону, куда-то сквозь стекло, далеко, в какой-то свой потаенный мир. Друзья у Алисы появились поздно, на старших курсах и только тогда многие выяснили, что она обладает большим сердцем и способна биться «за своих» изо всех сил.

Собственно, она подошла ко мне после лекции по культуре традиционной Африки, которую мне было поручено прочитать в обмен на зачет по курсу африканской истории. Политика была очень далека от меня, проблемы Нельсона Манделы меня совершенно не интересовали и, тяжело вздохнув, известная африканистка, которая читала курс, предложила мне подготовить материал на две пары — ведь сама она, как раз, по ее словам, совершенно не любила и не понимала все эти древние верования, обряды и ночные бдения вокруг идолов под пальмовым деревом. Несколько недель, проведенные в Ленинской библиотеке и беседы с увы покойным ныне О.К. Дрейером, одним из крупнейших отечественных африканистов, с которым была дружна моя семья, позволили мне немного прикоснуться к этому удивительному миру. И вот — те самые две пары, со ставшими вдруг объемными мирами в виде вращающихся тыквенных фляг-калебас, тонкими паутинками связей между ними, по которым посредником, меняя формы, поднимается и спускается дух Ананси-паука, мертвые и вечно живые предки и силы, силы, бесконечные силы духов, окружающие в ночи путника, бредущего по саванне. Яростная отповедь Алисы, несомненной части этого самого мира, вернула меня с небес на землю.

— Что, так плохо? — я устремил свой вопрос в ее широкую спину, пока она, как обычно, отвернулась к окну.

— Нет! Слишком хорошо! Я же сказала тебе: не занимайся этим! — обернувшаяся Алиса нервно курила сигарету и была готова почти испепелить меня негодованием: ее эмоции были столь же гипертрофированно велики, как она сама. — Больше ничего не скажу!

— Как хочешь.

Мой вспыхнувший было интерес был готов разбиться об Алису и ее недоговорки. Собственно, я и не собирался никогда заниматься тропической Африкой, к тому времени уже давно занимался египтологией и, пожалуй, всего-то чуть более подробно выполнил порученную мне задачу, что называется, «вложился». Алиса догнала меня в коридоре и рывком остановила за плечи.

Через несколько дней мы сидели с ней в ее комнате в общежитии, куда она не приглашала почти никого даже из сокурсниц. Почти спартанский быт, какие-то религиозные листовки — Алиса была баптисткой — книги по учебе, тетради, массивные африканские украшения из темного дерева, перламутра и каких-то странных, непонятных материалов. На столе дымился в чашках чай; хитрой улыбкой Алиса ответила на мой восторг, принеся на стол торт — коржи из банановой муки с каким-то фруктовым желе между ними. На мой вопрос о том, нигерийский ли рецепт, она покачала головой. Домингаш — миниатюрная, смешливая соседка по комнате из Анголы научила. Алиса придирчиво оглядела стол, поправила пеструю скатерть, как-то тяжело вздохнула и села в кресло.

Говорила она медленно, словно вдумываясь в каждое слово, взвешивая его, почти ощупывая его своими большими темными пальцами, прежде чем выпустить вовне. Мать Алисы, христианка, как-то пасла стадо и ушла дальше по полям от своей деревни, чем обычно. Где-то там, на берегу реки, в самом сердце Африки она встретила молодого человека, который тоже был пастухом из другой деревни, через реку. Молодые люди понравились друг другу, стал зарождаться роман и все было бы хорошо, если бы не одна деталь: юноша был из деревни колдунов.

— Ох, Виктор! — глаза Алисы становились все больше. — Это очень, очень страшно! — Алиса прихлебывала чай и словно отодвигалась от меня, продолжая рассказ.

Ее мать держала свою историю втайне и вскоре сбежала с парнем в город, ведь он не мог привести ее, христианку, в свою деревню. Они поженились, прошли годы. Парень оказался удачлив в бизнесе, девушка закончила колледж и родила двоих детей. Приблизительно к моменту рождения первого ребенка отношения с родственниками женщины у пары стали вновь налаживаться. Мать Алисы, напуганная рассказами и тем, что в их квартире стали появляться странные предметы, вещи, куклы, требовала у мужа принять христианство; после очередного натиска он вроде бы сдался, предметы исчезли.

Алиса была старшей дочерью пары, её особенно любил отец. И вот, впервые на десятилетие, Алиса стала получать от него дорогие, очень красивые подарки, которые были совершенно не по карману семье. На вопросы семьи он отвечал очень просто: бабушка, его мать, просила передать. Мать Алисы была просто в панике: подарки означали, что ее муж все же поддерживает связи с родовым гнездом. Он же убеждал ее не горячиться, и даже пару раз пытался ей объяснять, что его успех в бизнесе без связей с его деревенскими родственниками невозможен. Да, здесь следует отметить, что ни Алиса с сестрой, ни их мать не знали в точности, чем занимается их отец. Вроде бы доктор, работает в больнице, но где именно — никто не знал. Да и рассказов о рабочих радостях или неурядицах от отца по вечерам было не услышать. А мать и не спрашивала: была счастлива, деньги в семье были, что ей, простой женщине, еще нужно?

Все изменилось, когда Алисе стукнуло пятнадцать, и та самая бабушка, которую она никогда не видела, но на подарках которой выросла, пригласила ее в гости. Мать Алисы рыдала несколько дней. Отец — настаивал, просил уважать старушку, которой не так-то много и осталось. И вот, сначала разбитый автобус, потом долгая дорога через поля с маниокой, к той самой реке. Алиса бывала несколько раз здесь неподалеку, в деревне своей матери. Встретили девушку незнакомые, очень приветливые мужчины на лодке, представившиеся родственниками: бабушку Алисы, как оказалось, в деревне все очень любили и уважали и с сожалением говорили, что ее сын, отец Алисы, ушел — ведь им так нужен в их деревне молодой врач.

— Она такая, Виктор, такая! — Алиса вновь закурила сигарету. — Бабушка, знаешь, она красивая и молодая-молодая, седая только, и глаза, знаешь, как стеклянные, не как у меня. И вся — в украшениях: много-много! Добрая, Виктор! Я была так ей благодарна за подарки, а она встретила меня так, как будто знала все эти годы, во всей деревне был праздник. Я, говорили, на нее очень похожа, знаешь. — Алиса усмехнулась. Родственники обступили, говорили, что, мол, одни глаза, одни глаза! И вот тут, понимаешь, сидим мы все, смеемся, обедаем, а бабушка тихо так мне говорит, чтобы я ушла из деревни до захода солнца, туда, через реку, в деревню своей матери...

Естественно, Алиса засиделась. Когда стало понятно, что переправится до заката она не успеет, бабушка тихо, пока все были увлечены застольем и выпивкой, вывела ее на окраину, к небольшому сараю с узкими, как бойницы, окнами. Пояснив, что сама она должна ночью лечить какую-то больную в соседней деревне, велела ей ночевать в сарае, причем запереться изнутри на засов и ни в коем случае никому не открывать: деревня глухая, много странных людей, небезопасно. Только, мол, если сама она придет утром и окликнет ее, Алису, то тогда и можно снимать засов. Алиса безропотно закрылась внутри.

— Виктор! Ох, как было страшно, как страшно! — лицо Алисы все собралось в гримасу, она наклонилась на меня и продолжала, размахивая руками. — Всю ночь, Виктор, в сарай пытались ломать двери, кричали снаружи, что там, внутри, мол, живая кровь, пытались просунуть сквозь окна руки, чем-то стучали в стены, скрежетали, звали меня на разные голоса...

Руки Алисы дрожали, она машинально отирала пот со лба.

— Я не спала, Виктор, совсем не спала. И знаешь, там была бабушка, я слышала ее голос. Она хохотала со всеми и говорила, что кровь, внутри есть живая кровь! Но когда ее спрашивали кто там, она называла им какие-то другие имена, и они меня звали этими именами, а я молчала и боялась, Виктор! Утром бабушка пришла, позвала меня по имени, я открыла и, ох как я бежала, Виктор, переплыла реку и все бежала и бежала, ох, Виктор! Пока не добежала до деревни моей матери...

Словно оборвав рассказ на полуслове, Алиса отошла к окну с сигаретой. Потом резко развернулась: в ее глазах были слезы.

— И вот, Виктор, понимаешь, у моего отца и на пороге дома моей бабушки были такие же вещи, нкиси, как ты показывал, тогда, когда рассказывал... Не занимайся этим, Виктор, не занимайся!

Алиса еще долго содрогалась в плаче и все повторяла шепотом те слова, что слышала ночью, сидя в запертом сарае. Ее мать после возвращения Алисы домой развелась с мужем. Алиса позже не раз заглядывала к отцу и пыталась обратить его вновь в христианство, в изобилии находя в его квартире странные предметы, части тел животных и встречая там странных людей, как она говорила, «стеклянноглазых». Он, рассказывала Алиса, смеялся в ответ, уверял, что в деревне пошутили и уговаривал Алису вновь поехать к бабушке, потому что та именно ее, Алису, выбрала для продолжения их прекрасного рода врачей и любит ее больше, чем всех других своих внуков...

P. S. Все события переданы так, как они происходили на самом деле.
Автор: Говард Филлипс Лавкрафт

Они все не стихают, эти невыносимые звуки, эти кошмарные хлопки невидимых гигантских крыльев и отдаленный, едва слышный лай какого-то огромного пса. Они продолжают мучать меня. Это не сон, боюсь, даже не бред — слишком многое произошло, чтобы у меня нашлось место спасительным сомнениям. Все, что осталось от Сент-Джона — обезображенный труп; лишь я один знаю, что случилось с ним и знание это таково, что легче бы мне было самому раскроить себе череп, чем с ужасом дожидаться, когда и меня постигнет та же участь. Бесконечными мрачными лабиринтами таинственных видений подбирается ко мне невыразимо страшное Возмездие и приказывает безмолвно: Убей себя!

Простят ли небеса те безрассудства и нездоровые пристрастия, что привели нас к столь чудовищному концу? Утомленные обыденностью повседневной жизни, способной обесценить даже самые романтические и изысканные радости, мы с Сент-Джоном, не раздумывая, отдавались любому новому эстетическому или интеллектуальному веянию, если только оно сулило хоть какое-нибудь убежище от всепоглощающего пресыщения. В свое время мы отдали восторженную дань и сокровенным тайнам символизма, и экстатическим озарениям прерафаэлитов, и еще многому другому, но все эти увлечения слишком быстро теряли в наших глазах очарование и привлекательность новизны.

Мрачная философия декадентства была последним средством, которое еще могло подстегивать воображение, но это давалось лишь благодаря непрестанному углублению наших познаний в первую очередь в области демонологии. Бодлер и Гюисманс скоро потеряли свою первоначальную привлекательность, и нам приходилось прибегать к более сильным стимулам, какие мог нам доставить только опыт непосредственного общения со сверхъестественным. Эта зловещая потребность во все новых и новых возбудителях и привела нас в конце концов к тому отвратительному увлечению, о котором и теперь, несмотря на весь ужас моего настоящего положения, я не могу вспоминать иначе, как с непередаваемым стыдом и страхом; к пристрастию, которое не назовешь иначе, как самым гнусным проявлением человеческой разнузданности; к мерзкому занятию, имя которому гробокопательство.

Нет сил описывать подробности наших ужасных раскопок или перечислить, хотя бы отчасти, самые жуткие из находок, украсивших кошмарную коллекцию, которую мы втайне собирали в огромном каменном доме, где жили вдвоем, отказавшись от помощи слуг. Наш домашний музей представлял собою место поистине богомерзкое: с каким-то дьявольским вкусом и неврастенической извращенностью создавали мы там целую вселенную страха и тления, чтобы распалить свои угасавшие чувства. Находился он в потайном подвале глубоко под землей; огромные крылатые демоны из базальта и оникса, оскалившись, изрыгали там неестественный зеленый и оранжевый свет, потоки воздуха из спрятанных в стенах труб заставляли прыгать в диком танце смерти полосы красной погребальной материи, вплетенные в тяжелые черные занавеси. Особое устройство позволяло наполнять разнообразными запахами воздух, поступавший через трубы в стенах: потворствуя самым диким своим желаниям, мы выбирали иногда аромат увядших лилий с надгробий, иногда дурманящие восточные благовония, словно доносящиеся из неведомых капищ царственных мертвецов, а порой (я содрогаюсь, вспоминая теперь об этом) страшный, тошнотворный смрад открытой могилы.

Вдоль стен ужасной комнаты были расставлены многочисленные ящики; в одних лежали очень древние мумии, в других — совсем недавние образцы чудесного искусства таксидермистов; тут же имелись и надгробия, собранные со старейших кладбищ всего мира. В нишах хранились черепа самых невероятных форм и человеческие головы в различных стадиях разложения: полусгнившие лысины великих государственных мужей и необычайно свежие детские головки, обрамленные нежным золотом мягких кудрей.

Тут было множество картин и скульптур — неизменно на загробные темы, в том числе и наши с Сент-Джоном живописные опыты. В специальной папке из тонко выделанной человеческой кожи, всегда запертой, мы держали несколько рисунков на такие сюжеты, о которых я и сейчас не смею говорить; автор работ неизвестен. Предполагают, что они принадлежат кисти самого Гойи, но великий художник никогда не решался признать этого публично. Здесь же хранились наши музыкальные инструменты — как струнные, так и духовые: нам доставляло удовольствие упражняться в диссонансах, поистине дьявольских в своей изысканности и противоестественности. В многочисленные инкрустированные шкатулки мы складывали главную свою добычу: самые невероятные, невообразимые предметы, какие только можно похитить из склепов или могил, вооружившись для этого всем безумием и извращенностью, на которые только способен человеческий разум. Но об этом я менее всего смею распространяться. Слава Богу, у меня достало смелости уничтожить наши страшные трофеи задолго до того, как меня впервые посетила мысль покончить с собой!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Этим летом в лагере «Зеркальный пруд» мы вызывали «Холодного Трогальщика». Бумажку с инструкцией, как это нужно делать, нашли в матрасе. В инструкции говорилось, что знания о ритуале нужно любым способом передать следующей смене.

Для вызова требовалось не меньше пяти человек. Нужно пойти в заброшенный корпус в полночь, выключить мобильники, раздеться догола (трусы тоже снять), сесть в круг лицами друг к другу, а за спину каждый должен положить кусок колбасы, котлету или тефтелю. В «Зеркальном пруде» кормили тефтелями почти постоянно — на завтрак, обед и ужин; это первый лагерь на моей памяти, где люди радовались каше на завтрак. Потом главный — тот, кто нашел бумажку — должен прочитать заклинание: «Хамус хамус меем сумах сумах меем хамус хамус». «С этого момента, — говорилось в бумажке, — ритуал начался: все закрывают глаза и ждут, и ни в коем случае нельзя кричать». Если все сделано правильно, скоро появляется Холодный Трогальщик. Он проходит вокруг, собирает подношения и трогает всех, а потом уходит. Если кто-то заорет, Трогальщик мгновенно откусывает ему голову, а затем в две секунды сжирает целиком.

У меня первым делом возникло подозрение, что Холодный Трогальщик — это выдумка вожатого по имени Марат. Не знаю, сколько народа хотело заняться с ним сексом; лично я — да. Судя по рассказам, Марат мог намутить «травку» и пиво за натурный расчет, но меня это интересовало во вторую очередь, поэтому с моей стороны сразу было полное согласие: мне хотелось, чтобы он меня облапал. Не знаю, почему согласились остальные — не исключено, что из тех же соображений.

Всего нас набралось девять человек. Мы запаслись с утра тефтельками и пришли в заброшенный корпус. Когда-то его заморозили из-за аварийности, а чтобы туда никто не просачивался, заколотили окна и дверь. Правда, дверь заколотили так, что гвозди легко вынимались и так же легко вставлялись на место. В общем, мы туда пришли, погасили мобильники, разделись — причем без приколов, все действительно разделись, — сделали весь остальной ритуал и зажмурились.

Прошло какое-то время. Сначала казалось, что нас ждёт полное разочарование... но затем снаружи что-то зашуршало. Потом еще раз. Потом заскрипела дверь, и по корпусу зашлепали босые ноги — мне показалось, больше одной пары. Судя по звукам, к нам вошли два или три человека. Игра становилась не очень честной, но что уж теперь... Мне досталось место прямо напротив двери — соответственно, до меня очередь должна была дойти в середине обхода.

Все слышали, как шаги останавливаются и кто-то с чавканьем втягивает в себя тефтельку. Пауза, снова шлеп-шлеп, потом следующая тефтелька пошла... Еще доносилось очень громкое сопение, как от лошади. Тишина, пыхтение как из сундука, мокрые звуки. Вот уже кто-то прошлепал у меня за спиной. Послышалось чавканье, две холодные мокрые руки с длинными пальцами прилипли к моей спине, отлипли, прилипли к плечам, потом к шее, потом к голове. Ничего возбуждающего в это не было. К счастью, руки быстро убрались, и ноги пошлепали дальше. Обойдя полный круг, они вернулись к двери. Петли снова скрипнули. Тут мне показалось, что пора открывать глаза...

Через дверь выходила спина с несколькими парами лопаток, покрытая мелкой чешуйкой, высотой с меня в полный рост. Что там снизу, мне видно не было. Она входила и выходила, выходила и выходила. Казалось, так прошла вечность. Остальные продолжали сидеть с закрытыми глазами. Наконец, в дверях стало пусто.
Автор: Артур Конан Дойль

Вряд ли когда-нибудь удастся точно и окончательно установить, что именно произошло между Эдвардом Беллингемом и Уильямом Монкхаузом Ли и что так ужаснуло Аберкромба Смита. Правда, мы располагаем подробным и ясным рассказом самого Смита, и кое-что подтверждается свидетельствами слуги Томаса Стайлса и преподобного Пламптри Питерсона, члена совета Старейшего колледжа, а также других лиц, которым случайно довелось увидеть тот или иной эпизод из цепи этих невероятных происшествий. Главным образом, однако, надо полагаться на рассказ Смита, и большинство, несомненно, решит, что скорее уж в рассудке одного человека, пусть внешне и вполне здорового, могут происходить странные процессы и явления, чем допустит мысль, будто нечто совершение выходящее за границы естественного могло иметь место в столь прославленном средоточии учености и просвещения, как Оксфордский университет. Но если вспомнить о том, как тесны и прихотливы эти границы естественного, о том, что, несмотря на все светильники науки, определить их можно лишь приблизительно и что во тьме, вплотную подступающей к этим границам, скрываются страшные неограниченные возможности, то остается признать, что лишь очень бесстрашный, уверенный в себе человек возьмет на себя смелость отрицать вероятность тех неведомых, окольных троп, по которым способен бродить человеческий дух.

В Оксфорде, в одном крыле колледжа, который мы условимся называть Старейшим, есть очень древняя угловая башня. Под бременем лет массивная арка над входной дверью заметно осела, а серые, покрытые пятнами лишайников каменные глыбы, густо оплетены и связаны между собой ветвями плюща — будто мать-природа решила укрепить камни на случай ветра и непогоды. За дверью начинается каменная винтовая лестница. На нее выходят две площадки, а третья завершает; ее ступени истерты и выщерблены ногами бесчисленных поколений искателей знаний. Жизнь, как вода, текла по ней вниз и, подобно воде, оставляла на своем пути эти впадины. От облаченных в длинные мантии, педантичных школяров времен Плантагенетов до молодых повес позднейших эпох — какой полнокровной, какой сильной была эта молодая струя английской жизни! И что же осталось от всех этих надежд, стремлений, пламенных желаний? Лишь кое-где на могильных плитах старого кладбища стершаяся надпись да еще, быть может, горстка праха в полусгнившем гробу. Но цела безмолвная лестница и мрачная старая стена, на которой еще можно различить переплетающиеся линии многочисленных геральдических эмблем — будто легли на стену гротескные тени давно минувших дней.

В мае 1884 года в башне жили три молодых человека. Каждый занимал две комнаты — спальню и гостиную, — выходившие на площадки старой лестницы. В одной из комнат полуподвального этажа хранился уголь, а в другой жил слуга Томас Стайлс, в обязанности которого входило прислуживать трем верхним жильцам. Слева и справа располагались аудитории и кабинеты профессоров, так что обитатели старой башни могли рассчитывать на известное уединение, и потому помещения в башне очень ценились наиболее усердными из старшекурсников. Такими и были все трое: Аберкромб Смит жил на самом верху, Эдвард Беллингем — под ним, а Уильям Монкхауз Ли внизу.

Как-то в десять часов, в светлый весенний вечер, Аберкромб Смит сидел в кресле, положив на решетку камина ноги и покуривая трубку. По другую сторону камина в таком же кресле и столь же удобно расположился старый школьный товарищ Смита Джефро Хасти. Вечер молодые люди провели на реке и потому были в спортивных костюмах, но и, помимо этого, стоило взглянуть на их живые, энергичные лица, как становилось ясно, — оба много бывают на воздухе, их влечет и занимает все, что по плечу людям отважным и сильным. Хасти и в самом деле был загребным в команде своего колледжа, а Смит был гребцом еще более сильным, но тень приближающихся экзаменов уже легла на него, и сейчас он усердно занимался, уделяя спорту лишь несколько часов в неделю, необходимых для здоровья. Груды книг по медицине, разбросанные по столу кости, муляжи и анатомические таблицы объясняли, что именно и в каком объеме изучал Смит, а висевшие над каминной полкой учебные рапиры и боксерские перчатки намекали на способ, посредством которого Смит с помощью Хасти мог наиболее эффективно, тут же, на месте, заниматься спортом. Они были большими друзьями, настолько большими, что теперь сидели, погрузившись в то блаженное молчание, которое знаменует вершину истинной дружбы.

— Налей себе виски, — сказал, наконец, попыхивая трубкой, Аберкромб Смит. — Шотландское в графине, а в бутыли — ирландское.

— Нет, благодарю. Я участвую в гонках. А когда тренируюсь, не пью. А ты?

— День и ночь занимаюсь. Пожалуй, обойдемся без виски.

Хасти кивнул, и оба умиротворенно умолкли.

— Кстати, Смит, — заговорил вскоре Хасти, — ты уже познакомился со своими соседями?

— При встрече киваем друг другу. И только.

— Хм. По-моему, лучше этим и ограничиться. Мне кое-что известно про них обоих. Не много, но и этого довольно. На твоем месте я бы не стал с ними близко сходиться. Правда, о Монкхаузе Ли ничего дурного сказать нельзя.

— Ты имеешь в виду худого?

— Именно. Он вполне джентльмен и человек порядочный. Но, познакомившись с ним, ты неизбежно познакомишься и с Беллингемом.

— Ты имеешь в виду толстяка?

— Да, его. А с таким субъектом я бы не стал знакомиться.

Аберкромб Смит удивленно поднял брови и посмотрел на друга.

— А что такое? — спросил он. — Пьет? Картежник? Наглец? Ты обычно не слишком придирчив.

— Сразу видно, что ты с ним незнаком, не то бы не спрашивал. Есть в нем что-то гнусное, змеиное. Я его не выношу. По-моему, он предается тайным порокам — зловещий человек. Хотя совсем не глуп. Говорят, в своей области он не имеет равных — такого знатока еще не бывало в колледже.

— Медицина или классическая филология?

— Восточные языки. Тут он сущий дьявол. Чиллингворт как-то встретил его на Ниле, у вторых порогов, Беллингем болтал с арабами так, словно родился среди них и вырос. С коптами он говорил по-коптски, с евреями по-древнееврейски, с бедуинами — по-арабски, и они были готовы целовать край его плаща. Там еще не перевелись старики отшельники — сидят себе на скалах и терпеть не могут чужеземцев. Но, едва завидев Беллингема — он и двух слов сказать не успел, — они сразу же начинали ползать на брюхе. Чиллингворт говорит, что он в жизни не наблюдал ничего подобного. А Беллингем принимал все как должное, важно расхаживал среди этих бедняг и поучал их. Не дурно для студента нашего колледжа, а?

— А почему ты сказал, что нельзя познакомиться с Ли без того, чтобы не познакомиться с Беллингемом?

— Беллингем помолвлен с его сестрой Эвелиной. Прелестная девушка, Смит! Я хорошо знаю всю их семью. Тошно видеть рядом с ней это чудовище. Они всегда напоминают мне жабу и голубку.

Аберкромб Смит ухмыльнулся и выколотил трубку об решетку камина.

— Вот ты, старина, и выдал себя с головой. Какой ты жуткий ревнивец! Право же, только поэтому ты на него и злишься.

— Верно. Я знал ее еще ребенком, и мне горько видеть, как она рискует своим счастьем. А она рискует. Выглядит он мерзостно. И характер у него мерзкий, злобный. Помнишь его историю с Лонгом Нортоном?

— Нет. Ты все забываешь, что я тут человек новый.

— Да-да, верно, это ведь случилось прошлой зимой. Ну так вот, знаешь тропу вдоль речки? Шли как-то по ней несколько студентов, Беллингем впереди всех, а навстречу им — старуха, рыночная торговка. Лил дождь, а тебе известно, во что превращаются там поля после ливня. Тропа шла между речкой и громадной лужей, почти с реку шириной. И эта свинья, продолжая идти посреди тропинки, столкнул старушку в грязь. Представляешь, во что превратилась она сама и весь ее товар? Такая это была мерзость, и Лонг Нортон, человек на редкость кроткий, откровенно высказал ему свое мнение. Слово за слово, а кончилось тем, что Нортон ударил Беллингема тростью. Скандал вышел грандиозный, и теперь прямо смех берет, когда видишь, какие кровожадные взгляды бросает Беллингем на Нортона при встрече. Черт побери, Смит, уже почти одиннадцать!

— Не спеши. Выкури еще трубку.

— Не могу. Я ведь тренируюсь. Мне бы давно надо спать, а я сижу тут у тебя и болтаю. Если можно, я позаимствую твой череп. Мой взял на месяц Уильямс. Я прихвачу и твои ушные кости, если они тебе на самом деле не нужны. Премного благодарен. Сумка мне не понадобится, прекрасно донесу все в руках. Спокойной ночи, сын мой, да не забывай, что я тебе сказал про соседа.

Когда Хасти, прихватив свою анатомическою добычу, сбежал по винтовой лестнице, Аберкромб Смит швырнул трубку в корзину для бумаг и, придвинув стул поближе к лампе, погрузился в толстый зеленый том, украшенный огромными цветными схемами таинственного царства наших внутренностей, которым каждый из нас тщетно пытается править. Хоть и новичок в Оксфорде, наш студент не был новичком в медицине — он уже четыре года занимался в Глазго и Берлине, и предстоящий экзамен обещал ему диплом врача.

Решительный рот, большой лоб, немного грубоватые черты лица говорили о том, что если владелец их и не наделен блестящими способностями, то его упорство, терпение и выносливость, возможно, позволят ему затмить таланты куда более яркие. Того, кто сумел поставить себя среди шотландцев и немцев, затереть не так-то просто. Смит хорошо зарекомендовал себя в Глазго и Берлине и решил упорным трудом создать себе такую же репутацию в Оксфорде.

Он читал почти час, и стрелки часов, громко тикавших на столике в углу, уже почти сошлись на двенадцати, когда до слуха Смита внезапно донесся резкий, пронзительный звук, словно кто-то в величайшем волнении, задохнувшись, со свистом втянул в себя воздух. Смит отложил книгу и прислушался. По сторонам и над ним никого не было, а значит, помешавший ему звук мог раздаться только у нижнего соседа — у того самого, о котором так нелестно отзывался Хасти. Для Смита этот сосед был всего лишь обрюзгшим, молчаливым человеком с бледным лицом; правда, очень усердным: когда сам он уже гасил лампу, от лампы соседа продолжал падать из окна старой башни золотистый луч света. Эта общность поздних занятий походила на какую-то безмолвную связь. И глубокой ночью, когда уже близился рассвет, Смиту было отрадно сознавать, что где-то рядом кто-то столь же мало дорожит сном, как и он. И даже сейчас, обратившись мыслями к соседу, Смит испытывал к нему добрые чувства. Хасти — человек хороший, но грубоватый, толстокожий, не наделенный чуткостью и воображением. Всякое отклонение от того, что казалось ему образцом мужественности, его раздражало. Для Хасти не существовали люди, к которым не подходили мерки, принятые в закрытых учебных заведениях. Как и многие здоровые люди, он был склонен видеть в телосложении человека признаки его характера и считать проявлением дурных наклонностей то, что на самом деле было просто недостаточно хорошим кровообращением. Смит, наделенный более острым умом, знал эту особенность своего друга и помнил о ней, когда обратился мыслями к человеку, проживавшему внизу.

Странный звук больше не повторялся, и Смит уже принялся было снова за работу, когда в ночной тишине раздался хриплый крик, вернее, вопль — зов до смерти испуганного, не владеющего собой человека. Смит вскочил на ноги и уронил книгу. Он был не робкого десятка, но в этом внезапном крике ужаса прозвучало такое, что кровь у него застыла в жилах и по спине побежали мурашки. Крик прозвучал в таком месте и в такой час, что на ум ему пришли тысячи самых невероятных предположений. Броситься вниз или же подождать? Как истый англичанин, Смит терпеть не мог оказываться в глупом положении, а соседа своего он знал так мало, что вмешаться в его дела было для него совсем не просто. Но пока он стоял в нерешительности, обдумывая, как поступить, на лестнице послышались торопливые шаги, и Монкхауз Ли, в одном белье, бледный как полотно, вбежал в комнату.

— Бегите скорее вниз! — задыхаясь, крикнул он. — Беллингему плохо.

Аберкромб Смит бросился следом за Ли по лестнице в гостиную, расположенную под его гостиной, однако как ни был он озабочен случившимся, переступив порог, он невольно с удивлением оглядел ее. Такой комнаты он еще никогда не видывал — она скорее напоминала музей. Стены и потолок ее сплошь покрывали сотни разнообразных диковинок из Египта и других восточных стран. Высокие угловатые фигуры с ношей или оружием в руках шествовали вокруг комнаты, напоминая нелепый фриз. Выше располагались изваяния с головой быка, аиста, кошки, совы и среди них, увенчанные змеями, владыки с миндалевидными глазами, а также странные, похожие на скарабеев божества, вырезанные из голубой египетской ляпис-лазури. Из каждой ниши, с каждой полки смотрели Гор, Изида и Озирис, а под потолком, разинув пасть, висел в двойной петле истинный сын древнего Нила — громадный крокодил.

В центре этой необычайной комнаты стоял большой квадратный стол, заваленный бумагами, склянками и высушенными листьями какого-то красивого, похожего на пальму растения. Все это было сдвинуто в кучу, чтобы освободить место для деревянного футляра мумии, который отодвинули от стены — около нее было пустое пространство — и поставили на стол. Сама мумия — страшная, черная и высохшая, похожая на сучковатую обуглившуюся головешку, была наполовину вынута из футляра, напоминавшая птичью лапу рука лежала на столе. К футляру был прислонен древний, пожелтевший свиток папируса, и перед всем этим сидел в деревянном кресле хозяин комнаты. Голова его была откинута, полный ужаса взгляд широко открытых глаз прикован к висящему под потолком крокодилу, синие, толстые губы при каждом выдохе с шумом выпячивались.

— Боже мой! Он умирает! — в отчаянии крикнул Монкхауз Ли.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Первоисточник: paranoied.diary.ru

Автор: Albertia Inodorum

Сами знаете, как оно бывает — устаёшь от большого города, от людей и вечной суматохи, от запаха улиц, льющегося в форточку, и тусклой припылённой зелени. Вот и мы с супругом, как-то одновременно, почти спонтанно, приняли решение сдать на год нашу квартиру, а самим махнуть жить на дачу. Благо фазенда наша загородная благоустроена не по-дачному, там и отопление есть, и колодец с насосом, электричество имеется. Банька, опять же.

Муж у меня художник, а я, вообще-то, продавцом последние годы работала, в свободное время развлекая себя написанием коротких рассказов. Так вот и порешили — отдохнуть год подальше от города, наедине друг с другом. Заняться творчеством, иногда встречаться со знакомыми. Фрилансить понемногу, если денег вдруг будет не хватать. Но главное, чего желали мы оба — тишины.

Квартиросъёмщики нашлись довольно быстро — такая же семейная пара. Муж, смеясь, назвал их «реверсивными» — они, наоборот, из деревни подались в город и желали начать как следует зарабатывать. Квартиру сдали, как положено, с контрактом, они даже плату вперёд за два месяца внесли. Только лично мне эти ребята немного странными показались — тихие какие-то уж очень. Правда, все посторонние мысли я быстро отмела. Шумный город после деревенской глуши ошеломляет — вот и их, видно, оглушил.

Закончив с квартиросъёмщиками и дав им все напутствия, мы погрузили сумки в машину и ломанулись на волю. Я предвкушала целый год, а может, и больше, тихого отдыха. Не раздражала даже пробка, в которой мы два часа простояли на выезде из города. Потом вырвались наконец, и минут через сорок стремительной езды по полупустой трассе свернули на боковую дорогу, ведущую к дачному посёлку. Опустили окна, и в машину полился свежий, пахнущий соснами, воздух. Хорошо-то как было — слов нет.

Вы уже догадываетесь, думаю, что спокойного отдыха у нас не получилось. Но обо всём по порядку.

Несколько первых дней мы провели тюленями, поздно просыпались, поздно ложились, жарили шашлык — в общем, нет смысла описывать все развлечения, которые могут себе позволить два половозрелых человека на природе. Главное началось на четвёртый день, может быть, на пятый — не помню точно. Но знаю одно — время близилось к полуночи, а мы сидели на кухне и играли в карты на копейки для интереса. Вдруг мы оба вздрогнули от шума в соседнем помещении — будто кто-то пробежал, громко топоча ногами, по лестнице наверх.

Уронив карты, муж схватил первое, до чего дотянулся — кочергу, и побежал догонять топтуна, прежде чем я успела его остановить. Я сама вооружилась лопаткой для выгребания золы из того же набора, что и кочерга, и приготовилась ждать. Долго не пришлось — обшарив второй этаж дома, муж вернулся на кухню в полном недоумении, ибо никого не нашёл, да и входная дверь была закрыта нами же изнутри — то есть незаметно выйти никто не мог. Ну да ладно. Посмеявшись над собственными страхами, мы сложили оружие и продолжили свою игру.

На следующую ночь, примерно в то же время — полночь, плюс-минус несколько минут, — грохот повторился, теперь уже непосредственно на втором этаже, в мезонине, где находилась студия. Когда мы с супругом пошли проверять, кто там, то снова никого не нашли. Только мольберт был свален на пол и одна из ножек сломана, точно по неё кто-то от души вдарил ломом, холсты повалены и перемешаны, некоторые и вовсе порваны, а по разбросанным тюбикам с краской будто кто-то попрыгал. Честно, нам стало не по себе, но, будучи натурами, скептически настроенными ко всему сверхъестественному, мы удовлетворились предположением, что всем этим событиям можно найти логическое объяснение. Другое дело, что объяснения мы сами не нашли.

Днём всё как-то забывалось, ведь было спокойно — как и вечером, когда уже темнело. Но едва время подходило к полуночи, в доме наступало беспокойство, и с каждым разом всё более явно чувствовалось некое зловредное присутствие. Так, на другой вечер я, переборщив с вином, легла вздремнуть на диванчик, но проснулась будто от толчка. Стрелка на часах замерла на отметке «12». Я перевела взгляд на дверь со вставкой из матового стекла, за которой горел ночник, и этот неяркий свет отчётливо выделял чью-то фигуру, стоящую за стеклом. Деталей не было видно — только расплывчатый силуэт человека, прижавшего ладони к стеклу и явно пытавшегося всмотреться сквозь него в комнату. Что-то было не так в его облике, но что, я не успела понять. Да и не хотела, если честно.

— Дим, это ты? — со сна голос был хриплый. Человек за стеклом качнул головой и, развернувшись, очень медленно прошёл мимо двери и исчез в соседнем помещении.

Это был не муж. Потому что едва этот силуэт скрылся, в комнату вошёл мой супруг и спросил, что случилось. Врать не стала — рассказала, что в доме определённо кто-то есть… только мы его снова не нашли. Запертый изнутри дом, абсолютно пустые помещения, даже подвал и чердак мы обыскали — нет никого.

Окончательно присутствие потусторонней силы выявили садовые брызгалки. Когда становилось темно и с ночной прохладой появлялись комары, мы включали на ночь эти поливалки в виде пластиковых ромашек, и несколько часов подряд они орошали газон и клумбы. В районе полуночи я вышла на крыльцо, чтобы перекурить, и включила фонарь над дверью. Он освещал несколько метров пространства перед крыльцом, альпийскую горку, захватывал кусок дорожки и пару ромашек-брызгалок. Прыскавшая из них вода блестела в свете электрической лампы. Я залюбовалась рассыпающимися в стороны радужными каплями, но тут кое-что мне показалось странным. Вода в одном месте точно натыкалась на невидимую преграду, крупные капли отскакивали в стороны и падали на лужайку. Я всмотрелась туда, пытаясь понять, в чем дело… и выронила окурок.

В частых и мелких струях из поливалок просматривался будто бы прозрачный человеческий силуэт, нечётко, но достаточно явно. Как будто там стоял какой-то невидимка, проявившийся из-за падавшей на него воды. И, точно поняв, что я его заметила, он шевельнулся и неторопливо пошёл к крыльцу. Трава приминалась под его шагами.

Я не помню, как убежала оттуда, но пришла в себя, уже закрывая дверь на все возможные защёлки. Притащила из кухни полено, подперев им дверь. На грохот спустился муж, я ему рассказала, в чём дело. Не знаю, поверил он мне или нет — в такой бред действительно сложно поверить, я согласна. Но я видела это всё своими глазами. Так что супруг пообещал, что завтра же мы скатаемся в город, чтобы провести ночь вне дачи. Понятно зачем — если неведомые шумы и силуэты будут и в гостинице нас преследовать, будет повод усомниться в собственном психическом здоровье. Хотя с ума, как известно, поодиночке сходят…

В общем, посовещавшись и вздрагивая от малейшего шороха, легли спать. А было от чего вздрагивать — остаток ночи с примерно равными промежутками кто-то стучался к нам в дверь и окна. Медленно так, но с силой, по три стука сделает и затихнет. И добро бы ещё на первом этаже действо происходило — так бы мы решили, что к нам пытается дозваться кто-то из соседей, — но в какой-то момент стучать начало и в окна второго этажа, к утру и вовсе на крышу перебралось. Стук утих, когда начало рассветать. Правда, долго поспать нам не удалось. Новый стук, настойчивый и многократный, перемежавшийся с дребезжанием звонка на воротах, заставил мужа выбраться из постели и посмотреть, что там за гости. Гости оказались на машине с мигалкой и в форме — три вполне материальных мужика из полиции.

Я не буду заострять внимание на всех тяготах и разбирательствах. Скажу только, что полиция навестила нас, потому что пара, которой мы сдали квартиру, оказалась убита. К счастью, наше присутствие на даче в ночь убийства подтвердили все соседи в окружающих домах — видели нас поодиночке и вместе, в окнах и на крыльце, так что с нас подозрения в итоге оказались сняты.

Только знаете что? В конце концов мы узнали все подробности убийства в нашей квартире. Узнали, что кости этих ребят были так переломаны, точно их швыряли о стены, как мячики. И что лица были чьей-то жестокой рукой превращены в безобразное месиво, так что их едва опознали. И что в комнате, где были найдены тела, нашли также два конверта, в каждом из которых была горсть сухой земли, пучок каких-то спутанных волос, ржавый гвоздь и фотография. Фотография со мной и моим мужем. Обе были точно исцарапаны вдоль и поперёк чем-то тонким, точно эти убитые ребята пытались сделать нам с супругом что-то плохое по совету из книжек вроде «Сто заговоров на порчу для домохозяек», и как будто до нас на даче дошёл только отголосок этой гадости.

Но главное, о чём мельком упомянул в разговоре один из следователей — все двери и окна в нашей квартире были заперты изнутри.
Автор: Seemann

Около недели назад в бесконечных просторах Интернета я наткнулась на очередную «мистическую» игру — «Прием гостей». Цель игры в том, чтобы вызвать трех призраков. Обладая от природы изрядным скептицизмом, я быстренько отправила родителей покорять дикие земли (в смысле, на дачу), а сама начала подготовку.

Вот инструкция, которой я пользовалась.

------

Чтобы поиграть в «Приём гостей», вам понадобится три спички, часы, ручка или карандаш, лист бумаги. Вы должны находиться в одиночестве.

Подготовка такова. Выберите одну комнату в вашем доме. Это должна быть маленькая комната без окон. Это может быть туалет, ванна, чулан или что-то похожее. Это комната для приёма гостей. Если у вас в доме нет комнаты без окон, можно использовать комнату с окнами, но окна в любом случае должны быть плотно занавешены. Никакой свет не должен проникать в комнату.

Шаг 1. Выключите все источники шума — телефоны, телевизоры, компьютеры, электрические устройства и т. д. — и дождитесь наступления темноты. Выключите в доме весь свет за исключением комнаты для приёма гостей. В ней свет пусть горит. Если в этой комнате нет источника света, можно использовать свечу или фонарик. Оставьте в комнате для гостей ручку, листок и часы.

Шаг 2. Теперь игра начинается. Уйдите в самое удалённое от комнаты для приёма гостей место в доме. Затем, переходя из комнаты в комнату, вернитесь в комнату для гостей. В каждой комнате останавливайтесь и произносите: «Скоро я буду готов».

Шаг 3. Когда зайдете в комнату для гостей, поднимите листок бумаги и напишите следующее: «Вы приглашены на встречу, организованную (вписать свое имя). Встреча состоится (вписать текущее время). Приведите друзей». Положите лист бумаги на полу в центре комнаты. Встаньте в дверном проеме лицом к комнате для гостей и произнесите: «Я готов. Вы можете зайти».

Шаг 4. Погасите свет, развернитесь и выйдите из комнаты. Встаньте за дверью спиной к комнате для гостей. Достаньте три спички и держите их в руках. Вслух сосчитайте от одного до десяти. На десяти зажгите первую спичку.

Если спичка зажжется с первого раза, скажите вслух: «Я рад вас видеть. Спасибо, что пришли».

Если спичка не зажглась с первого раза, бросьте её и немедленно зажгите вторую спичку.

Если спичка зажглась со второго раза, скажите вслух: «Я рад вас видеть. Спасибо, что пришли».

Если спичка не зажглась со второго раза, бросьте её и немедленно зажгите третью спичку.

Если спичка зажглась с третьего раза, скажите вслух: «Я рад вас видеть. Спасибо, что пришли».

Если спичка не зажглась с третьего раза, это очень плохо. Это означает, что у вас непрошеные гости. Не оборачивайтесь. Немедленно бегите к ближайшему источнику света (но только не в комнату для приёма гостей) и включайте свет. Вечеринка закончена.

Шаг 5. Если спичка зажжется, нужно стоять очень тихо и внимательно слушать. Вы услышите слабый голос или шепот за спиной. Не оборачивайтесь.

Шаг 6. Чтобы завершить игру, скажите вслух: «Спасибо, что пришли. До свидания». Затем идите до ближайшего источника света и включите свет. Игра окончена — ваши гости ушли.

------

Комнатой для приема гостей я избрала чулан, так как это единственное помещение без окон. Выключила все источники звука и ровно в полночь начала обход.

Прошлась я такая по всему дому, в каждой комнате выкрикивая заветные слова, написала необходимую информацию на листке и, встав за дверью, достала три спички. Зажигаю первую, а она не горит, хотя сквозняка или вообще какого-нибудь намека на ветерок нет. Ладно, зажигаю вторую — та же реакция. В этот момент я малость струхнула, но третью спичку зажгла и... о чудо — она зажглась! Правда, практически мгновенно погасла, поэтому я пулей бросилась к выключателю, который, как назло, находится в прихожей. В два прыжка оказавшись у цели, я вспомнила все матерные ругательства, когда обнаружила, что выключатель не работает. Обстановку отнюдь не улучшал шорох из комнаты для приема гостей, в которой уже успела погаснуть лампочка. Надежда была только одна — кухня, в которой хранился стратегический запас свечей, но — кухня-то рядом с чуланом! Просто титаническими усилиями я заставила себя двинуться по заданному направлению...

Очнулась я, когда уже было часов двенадцать дня. С раскалывающейся головой, следами когтей по всей моське, плечам и спине, а еще с виновато смотревшей на меня кошкой, которая вчера спрыгнула на меня с холодильника, чем вызвала мгновенный обморок и без того напуганной Светланы, то бишь меня.

Вывод.

Первое — все это ересь.

Второе — я о-о-очень впечатлительная.

Правда, мне потом несколько дней снились кошмары, от которых я просыпалась с криком и вся в холодном поту, но я продолжаю надеяться, что это из-за пережитого мною стресса.
Автор: WTF

Когда моя бабушка еще ходила в школу, с ней учились две подружки — Маша и Люда. Ну прямо, как говорят, не разлей вода. Потом девушки выросли, и Маша нашла себе завидного жениха Николая — красавца, трудягу, непьющего. После свадьбы они зажили ладно и счастливо. Люда же замуж так и не вышла и страшно завидовала подруге.

И вот однажды Люда решила обратиться к ведьме, чтобы сжить Машу со свету и самой заполучить Николая. Та посоветовала ей провести какой-то ритуал, а затем взять фотографию подруги и на ближайших похоронах положить ее незаметно в гроб. Люда разыскала единственное фото Маши — на нем они были вместе. Свое изображение она, конечно же, предусмотрительно отрезала, а потом сделала так, как велела ведьма.

Вскоре Маша сильно заболела гриппом и спустя несколько месяцев умерла. Николай горевал, но рядом оказалась Люда, утешила, а через некоторое время они поженились. Да только недолго продлилась их семейная жизнь. Однажды, работая на огороде, Люда поранила левую руку. Ранка загноилась, рука опухла, но никакие лекарства не помогали. Сельские врачи разводили руками. А вскоре Люда наткнулась на ту самую фотографию, от которой она отрезала изображение подруги. Она внимательно рассмотрела фото, и у нее внутри похолодело — место разреза как раз проходило по ее левой руке. Выходит, часть руки оказалась в гробу вместе со снимком Маши!

Люда побежала в церковь, стала каяться, призналась в своем неблаговидном поступке. Но это не помогло — спустя некоторое время руку ей пришлось ампутировать.
Автор: Анна Чугунекова

То, что я собираюсь вам рассказать, уже давно таится в моем подсознании, которое прорывается ночью и воплощается в ночных кошмарах. Я уже тридцать лет пытаюсь забыть ужас, который преследует меня с детства на протяжении всей жизни. Думаю, что если я выплесну из себя это посредством написания истории, то мне станет легче. Я очень на это надеюсь, потому что я устала бояться. Вы не представляете, каково сорокапятилетней женщине бояться сходить в туалет, потому что там темно. Я боюсь темноты и темных углов, потому что я не знаю, какое чудовище меня там ждет или какой жуткий мертвец нацелил на меня свои мутные мертвые глаза. Да, это может показаться бредом сумасшедшего, и я сама иногда думаю, что сошла с ума. Но меня ободряет мысль, что я не одна их вижу — а значит, я не сумасшедшая.

Это произошло в 1983 году в глухой деревушке в Центральной Сибири. После описанных здесь событий я так ни разу там и не побывала, поэтому даже не знаю, существует ли она по сей день. Мне было 15 лет, я была молода. В те годы ещё существовал Советский Союз, и мы все вместе строили коммунизм. Точнее, люди в городах, наверное, строили, жизнь же в деревне текла размеренно. Мы много работали и узнавали новости только от приезжающих из города людей, коих было немного в наших краях.

Единственным свободным временем для нас, молодых девушек, был вечер. Именно вечером мы собирались и шли в местный клуб — танцевать с ребятами, или гадали у кого-нибудь дома, что тоже было очень весело.

Так вот именно в тот роковой 1983 год, когда мне было 15 лет и впереди меня ждала чудесная светлая жизнь, моя подруга по имени Анастасия Крючкова нашла у бабушки в шкафу на верхней полке потертую старую книгу, на обложке которой жирным черным шрифтом было напечатано: «Книга черной и белой магии». В этот день я, уставшая от долгой полевой работы, шла на привычное место встречи — большой камень у реки. Меня там ждали четыре моих подруги — Анастасия Крючкова, Вера Никитина (или просто Верун), Катя Арчимаева и Наталья Шатина (моя лучшая подруга). Все они не заметили моего появления. Они стояли вокруг Насти, шептались и перелистывали какую-то книгу.

— Эй, девчонки! — воскликнула я и помахала им рукой. — Что вы там смотрите?

Девчонки загадочно переглянулись, потом Верун подбежала ко мне и потянула меня за рукав кофты.

— Смотри, что Наська нашла, ты просто не поверишь!

Я пошла за ней и уже через считанные секунды держала в руках ту самую злополучную книгу магии. Мне стало жутко любопытно. Я читала её, не отрываясь, а девчонки стояли вокруг меня и глядели в книгу через мое плечо. Там было много разных заклинаний, но, конечно же, больше всего нас интересовал раздел «Вызов духов». Надо сказать, мы очень любили «вызывать духов», это было весело, но если бы я знала, чем кончатся наши невинные игры, то сожгла бы эту книгу в ту же секунду. Но тогда нам было интересно, и мы решили вызвать духа по настоящей «книге магии». Выбор остановили на «Пиковой Даме». Инструкция к вызову была самой короткой — именно поэтому мы выбрали её.

Теперь надо было решить, у кого мы будем проводить обряд. Мои родители каждые выходные ездили в город за продуктами на неделю, так что выбор, конечно же, пал на меня. Я, чтобы не прослыть трусом, спокойно согласилась, но мне не нравилась эта идея. Я боялась за свой дом, но потом подумала, что, как всегда, ничего не произойдет — посмеемся и разойдемся. Какую же страшную ошибку я допустила!

В субботу, как и предполагалось, мои родители взяли мою младшую сестренку и отправились в город, загрузив меня предварительно работой по дому. Но мне не пришлось долго выполнять её, так как пришедшие девочки помогли мне.

Время в работе пролетело быстро, и в 11 часов вечера мы собрались в кухне и сели кругом вокруг обеденного стола. Нас было пятеро девочек, раскрасневшихся от утомительной работы, с горящими от любопытства и предвкушения глазами. Анастасия открыла книгу и ещё раз прочла инструкцию вслух (естественно, привожу её тут в несколько изменённом виде, чтобы другие не повторили нашей ошибки):

— В-общем, слушайте... «Для вызова темного духа, известного как Пиковая Дама, шестеро магов садятся за круглый стол, предварительно приготовив зеркало и 6 свечей, по одному на каждого мага. Зеркало положите в центр стола. Для открытия врат нужна кровь каждого мага. С её помощью нарисуйте прямоугольник на зеркале и, открыв форточку, скажите: «Пиковая Дама, явись!» — и задуйте разом все свечи».

Дальше ничего не было. Не было прописано, что именно должно к нам явиться, но позже, размышляя о произошедших событиях, я думаю, что причина этого была в том, что просто автор книги — а может, и вообще никто — не знал, что именно явится к тебе после вызова. Почему ритуал был описан именно как вызов Пиковой Дамы?.. Этого я знать не могу.

Выполняя все эти действия, мы чувствовали, что происходит какое-то таинство. Увлеченные этим ощущением, мы даже отдали по одной, а то и по две капли своей крови. Никто не боялся, только Катя слегка вздрогнула, когда иголка проткнула ей палец. Всё было готово — единственной проблемой было то, что нас должно было быть шестеро. Но мы решили сократить количество свечей до пяти, надеясь, что сработает и так. Мы нарисовали на зеркале прямоугольник, Наташа выключила свет и мы остались в темной комнате, освещаемой только тусклым светом свечей.

— Иди, Настя, открой форточку и скажи эти слова, а мы задуем наши свечи, — сказала я Насте, которая сидела ближе всех к окну.

— Пусть лучше кто-нибудь другой, я боюсь, — был ответ.

Девочки дружно недовольно зашикали на неё, и она под всеобщим давлением встала и, не торопясь, подошла к окну. Она развела шторы, и нашему взору открылась темная июльская ночь. Луна висела высоко и не торопилась опускаться вниз. Под лунным светом на улице можно было все разглядеть в мельчайших деталях. Мое окно на кухне выходило в огород и я, даже сидя на стуле, смогла рассмотреть ровные ряды грядок с морковкой, посаженные мной и мамой несколько месяцев назад.

Настя повернула крючок от форточки, и та со скрипом открылась. Поток прохладного воздуха хлынул в комнату и всем нам стало не по себе.

— Пиковая Дама, явись! — торжественно и тихо сказала Настя.

Все мы, как по сигналу, потушили свечи и оказались в темноте, если не считать лунный свет. Мы затаили дыхание и старались не дышать, ожидая чуда. Но чуда не происходило. Так мы просидели минут пять, не шевелясь и просто смотря друг на друга. Потом ещё пять. Никто не решался говорить, и тут произошло неожиданное: со страшным грохотом позади нас что-то упало и разбилось. Мы все в ужасе закричали и обернулись. Каково же было наше облегчение, когда мы увидели моего рыжего кота Ваську, который в попытках достать рыбу в тарелке, оставленную на печке моим папой, уронил её, чем до смерти нас перепугал, хотя, кажется, сам напугался больше. Как мы поняли позже, испугался он вовсе не нас.

Сдерживаться мы больше не могли и дружно захохотали. Мы смеялись больше от перенапряжения, и все облегченно вздыхали. Я видела по лицам моих подруг, что они рады тому, что, как обычно, ничего не произошло. Настя, все это время стоявшая у окна, пошла включать свет, так как ничего не произошло и уже не могло произойти. И на мгновение я увидела, что за окном стоит человек и смотрит на меня. Я не успела его разглядеть, так как в кухне включился свет, но этого было вполне достаточно для моего страшного крика, наполнившего комнату. Девочки в шоке смотрели на меня: они ничего не успели разглядеть, так как я сидела прямо напротив окна, а они были к нему спиной.

— Что случилось? Почему ты кричишь? — спрашивали меня они.

На мгновение мой язык словно онемел: я не могла внятно говорить и только указывала пальцем на окно. Девочки недоуменно смотрели в него, но там уже никого не было. Они засмеялись, и Катя сказала:

— Хорошая попытка, но мы не попались.

— Я клянусь… — наконец выговорила я, и что-то в моем голосе заставило девочек испуганно переглянуться. — Я клянусь вам, там был человек.

— Где? — спросила Наташа, подходя к окну и сквозь ладони, чтобы не мешал свет, глядя в огород.

— Там его уже нет, но я клянусь, там кто-то был. Это был человек, — сказала я дрожащим голосом.

Девочкам стало не по себе — я видела это по их лицам. Они обеспокоенно переглядывались.

— Может, это кто-то к твоим родителям зашел? — предположила Катя, окончательно поверив в правдивость моих слов.

— А почему они не зашли через дверь? Или хотя бы не постучали? Мы сидели тихо и услышали бы стук, — возразила ей Наташа.

— А может, мы не услышали, — вмешалась в спор Настя, бледная как мел.

— Подумайте, девочки, — вдруг сказала Верун. — А ведь все в деревне прекрасно знают, что твои родители по субботам ездят в город, так что наши жители исключены. Это первое. Второе — это то, что кто-то пришел к тебе ночью. Сейчас половина двенадцатого! Кто ночью мог залезть к тебе в огород? Если, конечно, тебе это не показалось, Даша. Подумай.

Это было моей самой большой мечтой в тот момент. Я молилась о том, чтобы все, что я видела, было полодом моего воображения, игрой лунного света, но только не тем, о чем я думла и что читала в глазах подруг.

Мы долго молчали, переглядываясь друг с другом, не в силах пошевелиться и просто сбежать из дома. МОЕГО дома. Наконец, Вера сказала то, что боялись произнести другие:

— Вы ведь тоже об этом думаете? Это была Пиковая Дама?

Все вздрогнули при этом прямом вопросе, и он остался без ответа.

— Даша же говорит, что это был человек, — возразила Катя таким голосом, что было ясно: если бы она узнала, что этим человеком была Пиковая Дама, то в ту же секунду умерла бы от испуга. — И знаете, мне кажется, пора домой… Мама сказала не быть слишком поздно.

Время действительно было позднее, а мы договаривались сидеть только до полуночи. Но у меня и мысли не было, о том, чтобы остаться на ночь в своём собственном доме, поэтому я спросила у Наташи, можно ли мне у неё переночевать. Она ответила согласием, и мы стали разбредаться по домам.

Когда мы были уже одеты и нужно было выйти на улицу, то встал вопрос — а кто же выйдет первым? Я специально одевалась очень долго, тщательно застегивая каждую пуговицу, только чтобы не быть первой. В итоге первой вышла Вера. Она быстро скрылась из виду, и через некоторое время мы услышали её возглас:

— Идите сюда, где вы там застряли?

Мы быстро вышли, не оборачиваясь назад, и почти бегом выбежали за ограду. Вне дома я почувствовала себя в безопасности. Стоя на улице, я смотрела в окна своего дома и думала, что же теперь там происходит. Всё ли в порядке? Но дом молчал. Может быть, нечто, затаившееся в глубине темноты окон, наблюдало за мной, но оно никак не выдавало себя.

У девочек настроение улучшилось. Мы обсуждали на ходу все, что угодно, но только не человека за окном. Мы отошли уже на несколько домов от моего, и под общим влиянием у меня тоже улучшилось настроение. Мне даже стало казаться, что привидевшийся человек действительно был игрой моего воображения. Я так думала, пока не обернулась назад посмотреть напоследок на мой дом. Вот тут-то я и обмерла.

Девочки прошли с десяток метров, и только потом Катя заметила, что меня нет рядом. Они обернулись и увидели, что я стою, как вкопанная, и смотрю на крыльцо своего дома. Там стояла какая-то тёмная фигура. Я чувствовала, как она тоже смотрит на меня. Я чувствовала зло, исходящее от этой фигуры. Я была уверена, что именно его я видела за окном.

Сзади послышались крики. Я обернулась и увидела, что девочки без оглядки бегут прочь. Перед тем, как сорваться и побежать самой, я всё-таки оглянулась, чтобы ещё раз убедиться, что это не игра лунного света. То, что я увидела, было сплошным кошмаром. Я поняла две леденящие кровь вещи. Во-первых — у меня не галлюцинации. Во вторых — это вовсе не человек. Это ОНО. И ОНО ненавидит меня, оно ненавидит всех нас. Хотите спросить, как я это поняла? Это существо вышло из тени, и в лунном свете я рассмотрела белое мраморное лицо с черными глазами, излучающими такую ненависть, что я почувствовала её, стоя за сто метров от него. Я смотрела и смотрела в эти глаза и не могла оторваться от них. И тут это существо шевельнуло чем-то наподобие человеческой руки (только намного тоньше) и сделало движение, которое вывело меня из оцепенения. Оно злобно оскалилось и помахало мне — или звало к себе? Я не могла разобрать, но этого было достаточно, чтобы я сорвалась и сломя голову побежала за девочками, которые уже скрылись за поворотом.

Могу честно признаться, что я никогда не бегала так быстро, как в ту ночь. Когда я забежала за поворот и не могла уже видеть свой дом, я остановилась отдышаться. Девочки стояли чуть подальше, и я медленно дошла до них пешком, так как моё сердце, казалось, не выдержит больше нагрузки.

Они стояли бледные и испуганные, тяжело дышали и в ужасе смотрели на меня, как будто я была единственной причиной произошедшего.

— Вы видели его? — просто спросила я.

Никто не ответил вслух — все просто кивнули головой. Мне очень хотелось рассказать о том, что я увидела, когда обернулась второй раз, но, судя по лицам девочек, им было уже достаточно страха для того, чтобы не спать всю ночь, а может, даже несколько ночей. Поэтому я промолчала, оставив весь ужас для себя.

Наташин дом располагался на самом краю деревни, как и мой, только с другой стороны. Наташа жила с мамой — веселой, но строгой женщиной. Мы всю дорогу шли молча, каждая была погружена в свои думы. Тетя Анна встретила нас на крыльце в ночной рубашке и, увидев наши лица, испугалась:

— Что с вами? Обидел кто? На вас лица нет!

— Да нет, мам, все хорошо, Даша сегодня у нас переночует, ей страшно одной, — сказала Наташа, но дрожащий голос выдавал волнение.

Тетя Анна покачивала головой и говорила что-то о подростковом периоде. В общем, мне без вопросов разрешили остаться на ночь, и мы последовали в дом.

Мы с Наташей легли в одной комнате. Наташа уснула, как только её голова коснулась подушки. Я же долго не могла сомкнуть глаз — и не потому, что не хотела спать. Я жутко устала, но как только я закрывала глаза, то вспоминала увиденное мной ужасное лицо, и сон моментально улетучивался. Я всё думала: что бы произошло, если бы мы столкнулись с ним?..

«Мне надо уснуть, — подумала тогда я. — Завтра подумаю об этом».

Я закрыла глаза, полежала несколько минут и уже готова была провалиться в объятия сна, но тут услышала странный звук. Это был скрип. И скрип этот был на улице — скрипела входная дверь, ведущая в Наташин двор.

Страх сковал моё сердце. «Нельзя же доходить до такого! — подумала я. — Уже паранойя начинается». И снова попыталась уснуть, но сон всё не приходил. Помимо своей воли я вслушивалась в то, что происходит на улице, просто не могла не вслушиваться.

Скрип повторился, и меня пробрал озноб. Скрип был не снаружи, а внутри дома — скрипела дверь, ведущая из гостиной в коридор. У Наташи не было двери в комнате, и у меня не хватило духу посмотреть в проем двери. Теперь я знала, что оно уже здесь — стоит прямо в дверях и смотрит на меня. Я чувствовала кожей исходящую от него ненависть.

Где-то я слышала, что лучший способ уберечься от нечисти — это притвориться спящим: будто бы они не любят убивать людей, не видя страха в их глазах. Я зажмурила глаза так сильно, что они заболели.

И тут я услышала дикий вопль, словно кричало раненое животное. Сказать, что сердце у меня ушло в пятки — значит, ничего не сказать. Я была в полуобморочном состоянии от ужаса и упорно держала глаза закрытыми. Но потом я чувствовала в воздухе какое-то движение — меня обдуло ветерком, и я, не выдержав, открыла глаза.

Надо мной, склонившись, стояло оно. Последнее, что я помню перед мгновенной потерей сознания — это уже знакомые мне черные глаза, полные ненависти. Это был конец — я отключилась.

На следующий день я проснулась и похолодела, вспомнив весь кошмар, произошедший с нами ночью. Я считала, что всё уже позади, и можно жить дальше, позабыв обо всём. Какой я была наивной! Ничего не закончилось. Существо, которое мы призвали, явилось не для того, чтобы оставить нас в покое. Это был всего лишь первый день предстоящего нам кошмара длиною в жизнь, который начался с того невинного гадания.

Впрочем, это уже другая история...
Началось все с того, что меня просто как-то «заклинило» на одном парне — девушки, ну вы-то уж должны меня понять... Нравился он мне до жути, но, поганец, никак не обращал на меня внимания. Ну, вернее, как не обращал... Обращал, вот только отношения никакие строить не хотел. Так продолжалось долго, а мне хотелось большой и чистой любви, не на сеновале, конечно, но все же. Какой черт меня тогда надоумил, сама до сих пор не знаю, но я нашла по объявлению какую-то гадалку и обратилась к ней за... да-да, за приворотом. Естественно, была отдана куча денег и потрачена уйма времени. Бабка мне сказала — чтобы приворот был действенным и сильным, его делать надо на кладбище, на могиле тезки этого самого парня. Доселе никогда я не бывала на кладбище одна, но тут в меня словно бес вселился, и я пошла.

Первый раз я сходила без всяких приключений, если не считать подцепленного на джинсы клеща (история происходила ранней весной). Помоталась по кладбищу, побубнила шепотом заклинание и тихо-мирно покинула погост. Прошло время, и наступил день второго захода. На сей раз прямо возле ворот кладбища за мной увязалась большая черная собака. Знаете, жутковато, когда ты идешь в самую глушь кладбища, а за тобой бежит огромный пес. Мало ли что ему в голову взбредет? Загрызет, а тебя даже и не услышат. Я старалась не обращать внимания на него, но он продолжал семенить возле меня, не убегая далеко. По кладбищу я бродила больше часа, и все это время собака сопровождала меня. Наконец, я нашла могилку с именем тезки парня и поставила на нее свечку, чтобы она там догорела. Псина все время крутилась рядом. После того, как свечка была поставлена на землю, собака носом трижды ее тушила! Она визжала оттого, что носу было больно прикасаться к горящему фитилю, но все же она не давала свече гореть. Мое терпение лопнуло, и я, бросив эту затею, направилась к воротам. Но ушла я недалеко — эта псина снова преградила мне путь, сев у одной могилки и залаяв. Явно давала понять, чтобы я к ней подошла. Страха, что эта собака меня покусает, уже не было, и я спокойно к ней подошла и даже положила руку на голову. Могила была обычная, какого-то парня светловолосого, молодого, который умер в возрасте 20 лет. Звали его Николай Алексеевич, фамилии, честно, не помню. Посмотрев и посочувствовав родителям, утратившим сына в столь юном возрасте, я все же пошла к выходу. Псина не отставала, но, что странно, как только я подошла к воротам кладбища, собака исчезла из поля моего зрения, и больше я ее не видела. Как я ни искала ее глазами, она будто сквозь землю провалилась.

После такого похода я послала к чертям эту гадалку, забыла про парня, по которому сохла, и стала жить своей обычной жизнью. Что примечательно, работали мы с этим парнишкой вместе, и он вскоре после этих событий уволился. Были веселые проводы, и там я случайно познакомилась с парнем. Буквально через полгода он стал моим мужем. И только потом меня осенило — мужа моего зовут Николай Алексеевич, и родился он именно в тот год и месяц, только с разницей в два дня, когда умер тот парень, возле могилы которого остановила меня та собака...