Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ОККУЛЬТИЗМ»

Автор: Яна Петрова

Мне было 14 лет, когда случилась эта история. Тогда мы с подругами умирали от скуки и всё своё свободное время тратили на группу «Тату», сериал «Зачарованные», праздную болтовню про парней. И, конечно, мечтали, как внезапно станем хоть кем-то особенным, а приключения сами свалятся на голову.

Чтобы поскорее приблизить такой вожделенный момент, я, Марина и Юля сообща ударились в готику. Сколько же значительности в собственных глазах нам придавали простенькие чёрные шмотки с оптовки. «Тату» быстро сменились на Мэнсона, а от просмотров похождений ведьм мы быстро перешли к действию. Теперь ни одна встреча с девчонками не обходилась без попыток заглянуть в будущее или вызвать потусторонних сущностей. Но карты отчаянно врали, а сущности, видимо, напрочь забыли человеческий язык и посредством блюдец с иголками упорно выдавали порции отборного нечитаемого бреда.

Как ни странно, энтузиазма от неудач только прибавлялось (эх, как много в жизни значит гормональный взрыв!). Первый триумф мы испытали, когда один из наших нехитрых ритуалов проклятия ударил точно в цель. Врага было выбрать не трудно — Марина всё никак не могла поделить парня со Светкой-Наволочкой из параллельного класса. Сам объект даже не догадывался о том, какие страсти бурлят в душе начинающей ведьмы, и спокойно выгуливал Светку за ручку. Для обряда нужны были всего-то мёртвое животное, осиновые пруты и женские волосы. Юлин волнистый попугайчик весьма кстати скоропостижно скончался от старости, и после не слишком болезненных уколов совести тушка бедной птички в осиновом гнезде оказалась у порога жертвы. Наволочке хватило трёх дней, чтобы заработать открытый перелом. Наш злокозненный клуб по интересам ликовал. И хотя парень так и остался равнодушен к Маринке, плевать, теперь у нас было реальное подтверждение своих выдающихся способностей.

Книжные заклинания ушли в прошлое. Юля, самая смелая из нас, логично рассудила, что с таким-то опытом и невероятной силой мы и сами можем насочинять многотомное издание каких угодно обрядов. И таковые не заставили себя долго ждать.

Наверное, мало найдётся людей, которым не знаком дух командной работы. Один за всех и все за одного, басня про несгибаемый пучок прутьев, вместе мы сила. Каждый участник группы носит в себе деталь механизма, бесполезную саму по себе. И внезапно оказывается, что детали всех решающих общую проблему людей подходят друг другу как родные. Шестеренки начинают крутиться, обрывки задумок сливаются в ясную идею — работает!

Естественно, такое происходит не в каждом конкретном случае, не закономерно, после некоторой притирки, разумеется, но всё же. Вы испытываете приятное чувство общей правды, общей реальности, сплочение, мощь. Именно так я могу определить то состояние, в котором находились я, Марина и Юля, когда открыли свой невероятный способ общения с духами.

Уже с самого утра Юля с горящими глазами обещала показать нам нечто особенное. Она отказывалась рассказать хоть какие-то подробности, надеясь тем самым подогреть наш интерес. Её же собственного терпения хватило только до конца третьего урока.

Оказалось, накануне ей приснился удивительно реалистичный сон, где мы втроем в моей квартире общаемся с демоном. В прямом смысле слова общаемся, то есть разговариваем вслух, ведём диалог. В Юлином сне существо отвечало на наши вопросы через магнитофонную запись, пущенную задом наперёд.

Мои родители в тот день уехали к родственникам — одного этого факта хватило, чтобы девчонки с возбужденной дрожью в голосе посчитали сновидение вещим.

Пожалуй, я была единственной, кто сомневался в успехе этой затеи. В глубине души я всегда понимала — всё наше колдовство просто мрачная игра, затеянная от отчаянного голода по впечатлениям. Но мне не хватило духу высказаться вслух, я слишком боялась потерять дружбу Марины и Юли.

В 10 вечера всё было готово к ритуалу. При свете свечей мы сидели за столом на тесной кухне. Марина достала нож, каждая из нас должна была смешать свою кровь с молоком в чашке, а затем «напоить» этим глиняную фигурку ангела. Конечно, церемония включала в себя и заклинание, но, к счастью, оно уже давно стёрлось из моей памяти.

Пару минут прошли в сосредоточенном молчании. Юля вставила кассету в стоявший рядом магнитофон и запустила обратное воспроизведение. Запись, разумеется, была предварительно проверена, для исключения возможности принять желаемое за действительное. Вначале были слышны лишь обычные булькающие звуки и шорох отматываемой магнитной ленты.

Марина задала «гостю» вопрос: «Ты здесь?».

Глядя на серьёзные лица подруг, я едва сдерживалась, и уже готовилась феерическим хохотом прервать этот идиотизм. Теперь я понимаю, что моё неверие, скепсис тоже было тем самым элементом командного духа, необходимым для оживления абсурдной нелепости. В тот самый момент, когда с моих губ наполовину сорвался смешок, каждая из нас со всей четкостью услышала ответ на обращение Марины.

— Да, смешные девочки, — проквакали колонки.

Сомневаюсь, что вам хоть раз приходилось слышать подобный голос. Складывалось ощущение, будто большая жаба гулко бубнит со дна трёхлитровой банки. При любых других обстоятельствах это было бы жутко забавно, а сейчас стало просто жутко. Юля с Мариной враз побледнели, от напряжения мышц они походили на деревянных кукол.

Сама я, наверное, тоже выглядела не лучше. Но ведь мы были ведьмами, спокойно проклинающими людей, а ещё мы были подростками, которые стыдятся показать свой страх. Бодрым дрожащим голосом с тонущими в нём нотками уверенности Юля попросила «жабу» рассказать о будущем каждой из нас. Видимо, из-за шока она даже не поинтересовалась, как того требовал любой ритуал вызова духа, именем гостя.

Сущность не смутило такое нарушение приличий, у неё (него?) действительно было послание для каждой из нас. Марина узнала, что «молчание врачует некоторые недуги», Юля должна была в скором времени «образумить сиротливых». Мне досталось не менее абсурдное предсказание: «Ты ещё успеешь насладиться своей прелестью,» — не совсем точно, но вроде того. В тот раз мы торопливо проводили «жабу», удовлетворив свой голод по чудесам до седых прядей в волосах. Но наша разлука не была долгой.

Решившись на что-то однажды, а ещё и закрепив это повторным опытом, часто превращаешь некогда новое действие в привычку. Первую неделю после вызова существа мы даже не обсуждали случившееся — слишком оно не вписывалось в ткань наших будней, слишком напугала нас тьма, в которую я, Юля и Марина заглянули.

Даже не смотря на явно бредовые предсказания, мало чем отличавшиеся от болтовни с духами посредством блюдечка. Хотя, пожалуй, лишь для Марины эта беседа имела крохотный смысл. Уже после сеанса спиритизма она случайно услышала, как отец разговаривал по телефону с любовницей. Ей ничего не оставалось в этой ситуации как хранить молчание — любое сильное переживание могло в буквальном смысле убить Маринину маму, недавно перенесшую операцию на сердце. Этой крупицы правды из слов духа вполне хватило для того, чтобы мы вновь обратились к нему.

Страх очень быстро уступил место нездоровому любопытному азарту. Оказалось, «жаба» была плоха лишь по части предзнаменований. При этом она детально и во всех мерзких подробностях остроумно могла расписать слабости и секреты любого из наших знакомых. Своим булькающим гулким голосом она регулярно снабжала нас отборным компроматом на неугодных. Такие откровения коснулись и моей с Мариной и Юлией жизни, но мы настолько хорошо знали друг друга, что обличения со стороны могли только рассмешить.

Мы жадно ждали любой возможности пуститься в сплетни с духом, несколько веков назад, думаю, именно за такое и сжигали на костре. Но главное, мы стали ведьмами с собственной прирученной жуткой тварью, служившей нам. Больший успех трудно было представить.

В один из вечеров мистического злословия наше мрачное веселье прервал настойчивый звонок в дверь. Забавно, вот уже несколько месяцев подружки, преспокойно попивая чай, вели вслух диалоги с очевидно потусторонней сущностью, а сейчас в страхе подскочили с мест от обычной трели звонка. Как когда-то их прапрапрапрабабушки от решительного стука инквизитора.

Возможно, разумнее было просто притвориться, что никого нет дома. Взгляды девчонок красноречиво умоляли остаться, но меня будто кто-то толкнул в спину, шепнув на ухо: «Открой!»

В глазок на меня смотрела совершенно материальная незнакомая старая женщина. В простом таком зимнем советском пальто времён очередей за колбасой, шёрстяном сером платке и валенках. Страха она не вызывала, скорее жалость — на лице была написана сдерживаемая и одновременно нестерпимая мука. Решив, что старушке нужна помощь, я открыла дверь.

— Здравствуй, дочка. У меня разговор есть, но не к тебе. Юля здесь? — женщина говорила слабо и измучено.

Удивившись про себя, откуда Юлина бабушка знает мой адрес, я быстро повела гостью в комнату к подругам, даже не предложив снять пальто и валенки. Было видно — дело срочное.

Девчонки встретили нас удивлённым молчанием. Женщина тяжело опустилась на диван, только сейчас я заметила, что её левая рука, как и голова была замотана таким же толстым шерстяным платком. А правая покрыта нездоровыми бурыми пятнами.

Гостья пронзительно, но без злобы смотрела прямо на Юлю.

— Паспорт-то мой верни, — старушка протянула свободную руку в сторону Юли.

Моя подруга украла у собственной бабули паспорт??

— Да никакая я ей не бабуля, — прочитала мои мысли гостья, — да и не крала ты его, правда?

Юля затравлено вжалась в стенку и отрицательно замотала головой, её лицо превратилось в гримаску, было заметно, ещё минута и она разрыдается.

Марина совсем по-детски вскочила с места и спряталась за моей спиной, я чувствовала, как её руки больно вцепились мне в плечи. Никто не проронил ни слова. В моей голове не осталось ни одной мысли, только предчувствие чего-то неизбежного и кошмарного.

Старушка тем временем стала неторопливо разматывать шаль с кисти. Когда она готовилась снять последний слой, я удивилась насколько же тонкие пальцы у такой пожилой женщины.

Через секунду все увидели, что никаких пальцев там больше нет.

Вместо обычной руки из плоти и крови прямо из рукава советского пальто торчали голые кости. К сожалению, эта картинка до сих пор жива в моей памяти. Скелет безжизненно висел, как плеть, влажно поблескивая, на сгибах фаланг виднелись кусочки розовой плоти.

Но самое ужасное, кость была обглодана, даже с расстояния двух метров я могла разглядеть следы маленьких, будто собачьих зубов. Женщина с усилием уронила культю на стол прямо перед бившейся в безмолвной истерике Юлей.

— Отдавай, что забрала, — старуха обратилась к ней чуть злее, чем раньше.

Давясь рыданиями, Юля дрожащими руками перевернула магнитофон-портал. Под ним лежал обычный затёртый и выцветший советский паспорт. Заикаясь и всхлипывая, подруга начала свой рассказ. Оказалось, в её сне необходимым условием для ритуала был предмет, принадлежавший мёртвому человеку.

Юлька не стала брать вещи покойных бабушки с дедушкой из уважения и страха навредить им. Совершая прогулку по развалинам местного завода, она нашла в разворошенном архиве старый паспорт какой-то женщины. Посмотрев на дату рождения, Юля успокоила, себя тем, что старушка, очевидно работавшая здесь, не пережила голодные 90-е и давно мертва, как и этот завод. От нас деталь ритуала была скрыта неслучайно, подруга, во-первых, опасалась нашей негативной реакции, а во-вторых, по её мнению, для качества ритуала необходимо было единолично хранить тайну.

Всё это было похоже на правду. Но как, как старуха нашла нас? И как такие дикие увечья могут существовать в реальном мире?

— Ведунья мне рассказала где вас искать, ведьм, — женщина снова ответила на мой мысленный вопрос, — Только поздно я к ней пришла… Думала рука болит, так что — старая ведь уже. Вы хоть знаете, кого вызвали? Он мне наживую мясо глодал! Трупоед… Видишь, я по-хорошему прошу, отдай!

Мелкие бусины беззвучных слёз потекли по щекам старушонки.

Юля вложила паспорт в её ещё целую руку. Марина отчётливо прошипела в сторону подруги: «Тварь!».

— А ты её не кори, — лицо гостьи мгновенно переменилось, слёзы словно стёрли, — Я вот зла не таю. Я своё пожила. Да и с паспортом помирать нестрашно. МЕНЯ он больше поедоем есть не станет.

Меня, меня, меня — разносилось как звон колокола в моей голове.

По реакции Юли и Марины было понятно — они думают о том же, о чём и я. Мы нарушили обряд, принесли в жертву живого человека, и теперь сами станем пищей для демона.

Старуха, не оборачиваясь, обошла нас, соляные статуи. Уже открывая дверь, она повернула к нам своё лицо, полное мстительного торжества.

— Ой, трусихи! Да ушёл он, ушёл трупоед ваш. Живые вы ему ни к чему. За кладбищенской калиткой теперь только свидитесь, — бабка вышла, оставив дверь открытой, пару минут мы, не шелохнувшись, слушали её удаляющиеся шаркающие шаги.

В тот вечер я виделась с девчонками в последний раз.

Нет, Марина и Юля не стали жертвами леденящего душу загадочного несчастного случая. Просто мои непоседливые родители внезапно и радикально решили сменить место жительства в течение двух дней.

Фотографии в соцсетях подтверждают, что мои бывшие подруги детства живы, здоровы, работают и растят детей, как любые другие обыватели, как и я.

Мы стали достаточно взрослыми, рациональными, атеистичными для веры, будто гниющему в могиле мертвецу есть дело до того, кто его поедает, словно яблочный пирог.
Автор: Михаил Павлов

Трудно поверить, что когда-то я любил этот город. Правда, любил. Искренне.

В детстве каждый двор казался островом, царством со своими правителями и рыцарями, легендами и диковинами. Я жил на своем островке, и тот постепенно становился мне мал. Я знал, что здесь есть те, кого стоит опасаться, — злодеи и чудовища. Но всегда были и те, кто мог меня защитить.

Я давно не живу там. Квартиру родители продали, чтобы перебраться в район получше. Тогда мы думали, что есть районы получше. Тогда преступность и падение нравов казались чем-то временным. Отец говорил, что жизнь движется по спирали, вот и наступил очередной тяжелый этап, который нужно просто переждать. Мой отец много чего повидал. Он рассказывал мне о последнем десятилетии двадцатого века, я был слишком маленьким, чтобы что-нибудь помнить. Казалось, темные времена прошли, но затем мрак вновь надвинулся. Девять лет назад я похоронил родителей, но чертов «этап» все не кончается. Если жизнь движется по спирали, то эта спираль уходит вглубь до самого ада.

То, что люди стали злыми и жалкими — это не самое страшное. А вот то, что появляется на улицах, иногда по ночам, а порой среди бела дня… то, что вызвано пороком, то, что кормится им и плодится в нем, вся эта чертовщина — вот это страшно. И я вижу, как с каждым годом город проваливается все глубже.

Конечно, родители не были рады, когда я подал документы в институт МВД. Преддипломную практику я проходил в прокуратуре, надеясь позже работать там же. Но не сложилось. Меня приютил один из РОВД. Тогда родители окончательно расстроились, считая, что пагубная среда сломает меня. Они оказались и правы, и нет. Много чего было в моей жизни: и водка, и наркотики, и должностные преступления. Но сломала меня не окружающая среда, а воплотившийся однажды кошмар.

Четыре года прошло, а я помню этот тупой звук ударившейся головы об стол, помню ледяную женскую кисть у себя на коленях, помню завывание ангельских труб на кухне, помню тошнотворный запах…

А раньше — да, я любил этот город.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: Vlad

Я всегда любил мистику, заклинания и сатанизм. Мне нравилось тешить своё самолюбие, мечтая о том, что после моих запеваний вокруг меня закружатся черти, а дьяволята готовы будут выполнить любое моё желание, но всё это был детский сад, пока я не достал эту книгу. Она случайно попала ко мне в руки, когда я работал в городской библиотеке. В самом дальнем углу, во время очередной инвентаризации, я наткнулся на толстую, потёртую временем и чужими пальцами, древнюю книгу с изображением черепа с растущими из него паучьими лапами на обложке. Заинтересованный, я присел на стопку журналов и начал её рассматривать. С удивлением я отметил, что рисунок выполнен вручную, не карандашами и не ручкой, а чем-то другим. Чернила обычные, не кровища и не сажа от сожжения каких-нибудь кошек — обычная толстая книга, полностью написанная вручную мелким, но аккуратным почерком.

Ситуация немного осложнялась тем, что кое-где между текстами, написанными на церковно-славянском (который я умел читать), жуткими рисунками и пустыми листами попадались выделенные пропусками заклинания на латыни. Если я вздумаю это читать, мне придётся немного подучить её, а пока я стал рассматривать картинки. Все они были выполнены очень старательно — очевидно, что тот, кто её писал, имел в запасе массу времени и терпения. Классические козлоногие черти, однако, в отличие от современных картинок с забавными озорными хулиганами, были изображены страшно, они источали злобу и животный страх. Ниже этих картинок давались описания и пояснения. В частности, мне удалось разобрать, что «Они боятися денного светения» и что «Изстругати он лицы я от руманства» («они боятся дневного света, он сдирает кожу их с лиц»).

— Класс! — сказал я, и, конечно, у меня не возникло даже мысли зарегистрировать эту книгу в библиотеке.

Быстро кинув её в сумку, я доделал дела и с трудом дождался окончания рабочего дня.

В течение нескольких вечеров я изучал фолиант. Это была очень подробная книга про демонов, чертей и злых духов, включая водяных, леших и домовых с весьма интересными заметками про их вызов, нахождение, избегание и управление.

Одна из самых крупных глав была посвящена особым местам, как сейчас бы сказали, «аномальным». Там писалось, что в местах с особо высокой концентрацией зла грань между видимым и невидимым миром истончена, и что злые духи, черпающие свою силу из такого источника, способны очень сильно проявлять себя в реальном мире, особенно при присутствии «спехостии» (ударение на первую встреченную «и»), что переводится на современный, как «катализатор, ускоритель». Это особый предмет, явно связанный с аномальной зоной, при присутствии которого духи имеют на порядки большую силу.

Я увлёкся чтением книги. Да, это было что-то новое, что раньше мне никогда не попадалось. Это была действительно серьёзная книга, почти что оружие — я понял это, когда дошёл до главы, в которой рассказывалось, как натравливать на людей демонов, как управлять чертями и даже выпускать наружу запертых в аномальных зонах демонов. Я стал почти постоянно думать об этой книге, горя желанием прочесть её всю.

Но вернёмся к «спехостиям». Оказалось, что для каждого типа духов они разные. Для домовых, например, это грядущие перемены, связанные с их жилищем, то есть, можно сказать, их катализатор — надвигающиеся важные события. Для целого ряда других злых духов катализатором является собственно человек — для водяных, русалок и леших. Как только человек попадает в подвластную им зону, они становятся активными и начинают его преследовать. Черти же, например, проявляются во время психической слабости человека — на этом месте в книге был рисунок нескольких чертенят, которые острыми зубами «раздирати хитрость булдыжью» («раздирали разум слабого духом человека») — пьяницы, больного, истощённого.

Я не описал тут и малой части прочитанного, да это и не важно. Важно то, что больше всего меня привлекло — управление злыми духами. В книге говорилось что-то вроде того, что далеко не всякий может ими управлять, для этого нужно зарекомендовать себя каким-нибудь крайним злом. Стоит только вспомнить феноменальное везение знаменитых маньяков-убийц, как сразу начинаешь в это верить. Единственный способ заручиться расположением сил зла, не убивая десятки невинных людей — заявить о своём желании служить и достойно пройти «опытание». В книге было подробно расписано о том, что именно заключается в «опытании», и мне оставалось только ждать, когда я соберусь с духом. Скоро этот день наступил.

* * *

В тот день я приехал на родительскую дачу и ближе к вечеру начал готовиться. По инструкции требовалась масса довольно жутких вещей, но я смог их раздобыть. В старом сарае я начертил мелом большой круг, кинул в него собачью шкуру, которую купил ещё год назад, расставил свечи на небольшом от круга расстоянии, после чего прочёл заклинание на латыни, не заходя в круг и подошёл к шерстяному мешку с сегодняшней невинной жертвой — бродячей кошкой, которую мне совсем не было жалко — у меня была очень важная причина убить её. Кроме того, мне удалось найти нож, которым был убит невинный человек — он попался мне чисто случайно, благодаря полиции — они должны были уничтожать улики, обличающие преступника, в специальном месте, но на этот раз они просто выбросили их на свалку. На лезвии оставались тёмные пятна...

Этим ножом я несколько раз проткнул мешок, подождал, пока кошка перестанет биться в агонии, взял книгу, вошёл в круг и прочёл следующее заклинание.

В сарае стало почти тихо — на улице перестал шуметь ветер, стрекотать кузнечики и летать птицы. «Почти» тихо потому, что вдали слышался глухой ритмичный грохот, очень тихий, едва уловимый. Свечи горели ровно и спокойно, отбрасывая мельтешащие по углам тени. Так я стоял около минуты, пока не понял, что теням мельтешить не от чего.

В этот же момент тени сорвались со своих мест и обрели облик маленьких, иссохшихся, совершенно чёрных людишек. Их было четверо, ростом около полуметра. Суетливые, как настоящие свечные тени, они замелькали вокруг круга, как будто что-то выискивая. Все, кроме одного. Это были «стени», о которых писалось в книге. Одна из этих стеней внимательно смотрела прямо на меня своим полупрозрачным верхним отростком. Сзади раздался шорох, тихий свист и неразборчивый шёпот. Как только я решил повернуться, стень впереди меня быстро затараторила:

— Саша-Саша-Саша, хороший, ой какой хороший, посмотри на меня внимательно, я тебе кое-что покажу такое интересное, тебе понравится, ты только не оборачивайся!

Она тарахтела своим высоким, немного гнусавым голосом ещё какие-то слова, но я её уже не слушал. По книге, которую я внимательно изучил, следовало, что верить нечисти нельзя никогда, в особенности мелкой шушере типа стеней. Они хитрые, но хитрость их детская, её легко раскрыть. Они приложат все усилия, чтобы ты вышел из спасительного, безопасного круга и отдался в их острые, «аки бричь», лапы, скрывающиеся под мягкой, полупрозрачной тенью.

Я мигом обернулся и обомлел, осознав свою дикую оплошность — на меловом круге в одном месте лежала шерстяная нить, нарушая его непрерывность (видимо, она выпала из мешка с кошкой). По этой нити уже шла одна стень, балансируя и махая руками, как канатоходец. Я быстро, под крики «Умрёшь-умрёшь-умрёшь!» за спиной, вытянул из-под ног мигом отпрыгнувшей вбок стени нить. Раздался гвалт, щелчки зубов и рычание, в котором слышалось:

— Ну смотри! Попадёшься!

Когда я обернулся обратно, я взмок от внезапно выступившей испарины — прямо передо мной, от стены до стены, стоял ряд гробов с телами внутри. Испугался я больше от неожиданности, нежели от того факта, что покойники в них были моими родственниками и друзьями — я понимал, что это галлюцинация.

— Это ты их убил, — бесновались стени. — Смотри-смотри-смотри, тут и для тебя гробик есть, смотри, что мы будем с тобой делать! — визжали они, расцарапывая пустой ящик своими когтями.

Я не стал медлить — книга утверждала, что стеням скоро это надоест и они уйдут. Я открыл книгу в нужном месте и прочёл заклинание, заключавшееся в том, что я прошу дать мне возможность стать служителем мёртвого мира в этом, живом мире. Стени притихли на минуту и неожиданно разбежались по углам, став обычными тенями. Снова запели птицы, застрекотали кузнечики, грохот вдали пропал и я услышал звук шагов — кто-то пришёл и спугнул стеней. Даже отсюда я слышал тяжёлое, носовое дыхание и тягучую поступь пропойного алкаша, которого был готов убить в тот момент. За стеной пшикнули спички, послышались звуки раскуриваемой сигареты. Я всё ещё стоял в круге, наливаясь яростью человека, лишённого серьёзной и необычной власти.

Синяк докурил свою, наверно, «Приму» и пошёл дальше, в сторону дороги. Я осмотрелся. Тени были спокойны, никто не тараторил и не бегал. Я начал заносить ногу над кругом, как вдруг мой нос потянул запах гари со стороны того места, с которого ушёл алкаш. Раздалось тихое, низкое хихиканье, я на автомате поставил ногу обратно и в этот же миг из угла выстрелила чёрная тонкая тень, с разочарованным рычащим воем остановившаяся возле круга.

— Теперь ты сгоришь! — выскочили отовсюду стени и начали водить вокруг меня хоровод. — Сгоришь-сгоришь-сгоришь! Беги, беги, мы тебя не тронем!

Дело было уже серьёзным. Если огонь разгорится — я погибну. А он уже начал разгораться, сарай потихоньку заполняется древесным дымом — пришлось сесть на корточки и время от времени прикрывать глаза рукой (закрывать их дольше, чем на несколько секунд, книга строго запрещала) среди беснующихся и орущих в дыме тварей. Неожиданно в моей голове возникла мысль, что огонь не настоящий, что это очередные игры этих мелких чертенят. Сначала я не понял, почему это пришло мне в голову, но когда прислушался, до меня дошло — грохот. Далёкий, но чуть громкий, он всё ещё слышался, а слышался он только тогда, когда стени рисовали мне страшные картинки.

Твари заткнулись. Я убрал руку с глаз и оглянулся. Стени неподвижно, без единого шевеления, стояли передо мной в ряд, окружив круг, глядя на меня своими безглазыми и безликими головами. Дыма не было, огня тоже. Стени не бесновались, мне показалось, что они впервые стали серьёзны.

В книге ничего не было написано о том, что станет моим «опытанием», было сказано только то, что оно будет. Грохот вдали всё приближался, и я понял, что это шаги. Шаги чего-то огромного и настроенного явно недружелюбно. Стени мгновенно разлетелись по углам. Шаги начали ускоряться, и чем ближе они становились, тем быстрее оно передвигалось, и тем больше нарастал мой страх. Умом я понимал, что его шаги зависят от скорости биения моего сердца, но ему я приказать не мог — чем больше я боялся, тем быстрее оно приближалось. Вот оно уже в десяти метрах от сарая, вот оно уже у двери, вот оно выбивает её...

В сарай ворвался крупный, мощный человек и мгновенно оказался возле меня. Я увидел его только до груди, так как сидел на корточках. Его туловище было определённо не из плоти — скорее, из какого-то металла — очень массивное, с синеватым отливом, но при этом с небольшими ранами, из которых текла кровь. Создание протянуло ко мне свою ужасную руку, похожую больше на клешню и подняло меня метра на два, схватив за горло. Я отчаянно брыкался, недоумевая, как оно зашло за круг, и проклиная тот миг, когда я нашёл книгу:

— Посмотри на меня, — раздался голос в тишине сарая, и я взглянул на лицо этой твари.

Я не знаю, как более-менее качественно передать его ужасную личину. Когда-то это было человеческое лицо, но по его середине, от лба до подбородка как будто кто-то прошёлся бензопилой с широким лезвием — на лице зияла огромная широкая вертикальная рваная рана, очень глубокая, с лоскутами плоти, торчавшими в разные стороны. Глаз не было — рана захватила и их, носа и рта тоже. Однако он смотрел, смотрел...

От ужаса меня стошнило, и я потерял сознание.

* * *

Я проснулся на даче, на диване. В голове стоял небольшой туман, но я сразу припомнил события прошедшей ночи. Обрывками я помнил, как шёл по тёмной, освещаемой лишь луной, дорожке к даче, как сзади меня дико ревел и грохотал монстр. В то утро больше всего мне хотелось уехать обратно в город, но надо было проверить, что с сараем — быть может, мне всё это приснилось? Горло болело, но ведь оно могло болеть по любой другой причине, верно? Синяки, которые я обнаружил через зеркало, немного поколебали мою наивную уверенность в том, что мне всё это пригрезилось. Я вышел на улицу и пошёл к сараю.

Кажется, я даже не удивился, увидев его разрушенным до основания. Кое-где доски были перемазаны кровью, на некоторых лежали кровавые колечки кошачьих внутренностей. Значит, не приснилось. В тот же день я вернулся обратно в город в свою квартиру.

Напрасно я мечтал, чтобы всё прошло просто так, чтобы демоны про меня забыли, ибо в тот же день я стал отмечать изменение своего психического состояния — я стал ненавидеть людей. Сначала в электричке я затыкал уши наушниками, чтобы не слышать гвалт и пустую болтовню, потом на улице...

Каким именно я стал, я понял в тот же день. В мою голову начали вкладывать мысли. В моей голове стал образовываться план мести людям, при этом тонкие детали появлялись в моём мозгу из ниоткуда. Пару дней я прожил в своей квартире, обдумывая план мести. Демоны услужливо подкладывали мне в поток мыслей неизвестные детали плана. Я кое-что знал. Просто знал, из ниоткуда.

Я знал, что в городе N имеется университет, что там есть часовня с просто катастрофической мощностью. Там определённо заперто довольно сильное зло, которое накапливало энергию не один десяток лет. Его спехостии — человек и некий артефакт. Артефактом должно было быть то, что свидетельствовало о его власти. Можно было бы обойтись и без него — моей энергии хватило бы, чтобы выпустить его оттуда, но инструкциям всё-таки желательно следовать.

На следующий день я уже заказал билет и отправился в N-ск, и вот я стою в комнате простенькой гостиницы, рассматривая книгу и получая всё больше и больше полезной информации. Я узнал достаточно много про часовню. Там есть катакомбы, в своё время это была библиотека, пока её не переместили в другое крыло, мотивируя это тем, что студентам неудобно брать оттуда книги. В старой библиотеке оставались такие же старые, как и она, советские книги по техническим специальностям — они давно устарели и их заменили на новые, немного урезанные, из-за чего некоторым студентам позволяется время от времени приходить в старую библиотеку и читать их. Забирать их категорически запрещено.

Услужливые демоны продолжали начинять меня информацией: студенты могли проходить туда только при помощи именной магнитной карточки в количестве не более пяти; с ними обязан был быть старый, проверенный преподаватель. Разумеется, студенты тоже не были левыми людьми с улицы и вполне были достойны там находиться. К чему такая конспирация, демоны мне не объяснили — мне достаточно знать того, что они мне уже рассказали.

Дорога до университета заняла около получаса, через университетские турникеты я прошёл свободно, показав на проходной старый студенческий билет. Проблема оставалась только в пропуске в библиотеку — они были только у пятерых. Трое были уже там, внизу. Четвёртый не пришёл вообще, а пятый болтался на этаже — оставалось думать, как взять у него пропуск, но думать не надо было — за меня это делали Они.

Я плохо помню, как забрал пропуск... Кажется, я украл его из его сумки и меня заметили — этот промежуток времени начисто вылетел из моей памяти (кажется, я ударил человека в безлюдном коридоре), я помнил только, подходя к двери, что у меня мало времени и надо торопиться.

Когда я спускался по лестнице вниз, оттуда неожиданно навстречу ко мне стал подниматься какой-то человек, удивлённо на меня смотревший — очевидно, те студенты, которые имели право сюда ходить, были знакомы ему в лицо. Я старался не смотреть на него, сделал безразличную мину и уверенно направился дальше вниз. Человек ушёл. У меня было несколько минут.

Библиотека была маленькой. Справа, за длинным столом, сидел старый преподаватель, трое студентов сидели за столом слева, обложившись открытыми фолиантами советских гениев науки. Я, стараясь не привлекать внимания преподавателя, который определённо знал всех допущенных в лицо, сказал тихо «Здрасьте», накинул капюшон и медленно пошёл вдоль стола, остановившись возле огромной раскрытой книги, машинально начав её перелистывать, одновременно оценивая обстановку.

Помещение можно было визуально разделить на две части — та, в которой находился я, была более-менее освещена стоявшими на столах настольными лампами, в другой же части царил мрак. Когда мои глаза привыкли к полутьме, я увидел там расставленные стеллажи с парой-тройкой книг, причём стеллажи стояли довольно плотно, чуть ли не впритык друг к другу. Очевидно, что если я туда резко побегу, то не найду дверь в пристанище и студенты меня скрутят. Надо думать, что делать — времени мало, пропуск, который я украл, определённо приведёт искателей сюда и меня повяжут. Ладно, попытка не пытка:

Я не стал тратить времени. Пока внимание студентов было приковано к преподавателю, я стал медленно прохаживаться вдоль стеллажей и не торопясь завернул в их хитросплетение. Вот она, дверь в молельную — в трёх метрах от меня. Свет сюда почти не достает, глаза видят только чёрный прямоугольник деревянной двери. Я перешагнул порог и захлопнул дверь.

Никаких звуков из-за двери не доносилось. Я стоял в кромешной темноте, в прохладе, ощущая лёгкий ветерок. Издалека начал слышаться ровный, постоянный гул, как от сильного ветра. Вот оно, началось. Шум всё усиливался, пока не стал настолько громким, что мне захотелось заткнуть уши. В этот момент он стих, и спокойный, равнодушный голос какой-то молодой девушки произнёс совершенно бессмысленную фразу:

— Фальшивым воздастся по хитрости их.

Что-то огромное, значительное приближалось ко мне, и я догадывался, что. Я потерял сознание, моля всё на свете, чтобы оказаться отсюда подальше.

По ощущениям я очнулся где-то через час. Я вскочил на ноги, в темноте пошуршал ладонями по двери и открыл её. В библиотеке было довольно светло — часть крыши обвалилась внутрь. На улице была ночь. Я выбежал из библиотеки, объятый ужасом и побежал вверх по лестнице. Когда я бежал по коридору, то не сразу отметил, что в нём немного светло и что мои ноги хлюпают по лужам; неожиданно я понял — был пожар. Мне показалось, что погибло очень много людей, что пожарные уже залили огонь. В голове крутилась мысль, что никто меня не посадит за это — ведь я ничего не поджигал, а суд байки про нечисть даже слушать не будет. Мелькнула мысль, что дома меня заждались. Про сатанизм, книгу и демонов я даже не вспоминал — я стал собой, я стал обычным человеком, если бы меня не беспокоила какая-то важная мысль.

Я выбежал на улицу. Очевидно, что я — чудом выживший, надо сообщить властям и родителям, что я не без вести пропавший. На улице, где-то в пятидесяти метрах от меня, стоял автомобиль со включенными фарами — водитель стоял рядом и курил. Я побежал в его сторону, размахивая руками и пытаясь закричать, но от сильнейшего волнения из горла не вышло ни звука. Когда сердце начало уходить куда-то в ноги, наливая их свинцом и я начал заваливаться, я понял, что терзало меня — я не знаю, жив я или нет.

Я собрался с силами и произнёс:

— Я умер. Я сгорел в огне. Меня использовали.

Смысл странной фразы, сказанной женским голосом, неожиданно добрался до моего сознания — фальшивому сатанисту, взявшему на себя чужое убийство, использовав в ритуале чужой нож — воздалось по хитрости его.
Первоисточник: g-starkov.ru

Автор: Георгий Старков

— Страшная, — сказала Аркадия.

— Вовсе нет, — возразила Бетти.

— Страшная, страшная, страшная! — Аркадия вцепилась пальцами в свои щеки. — Не ври мне, Бетти. Ты отлично знаешь, что я страшная. Уродливая, вот что. Ты никогда мне этого не говоришь — и никто не говорит, но я не слепая, не глухая, не дура и отлично всё понимаю. Все эти жалостливые и презрительные взгляды в спину, усмешки, пренебрежительные нотки в разговорах — думаешь, я их не замечаю? Вот тебя природа наградила всем — гладкой белой кожей, шёлковыми волосами, хорошеньким личиком — и потому тебе никогда не понять, о чём я говорю. Я могу вылезти из самой себя, пытаясь быть сколь угодно милой, умной, весёлой, доброй — но всё будет напрасно, моя проклятая внешность будет перевешивать все достоинства. О, как бы я хотела избавиться от неё, оказаться в другом, более совершенном теле, которое бы помогало мне в жизни, а не играло против меня! Какой грех, какое злодеяние я свершила в прошлой жизни, что в этой мне определили такую жуткую кару?..

Бетти отложила в сторону журнал, шокированная словами младшей сестры. Аркадия, бывало, и раньше жаловалась на свою внешность, но всё больше в шутливой форме. Столь неприкрытую вспышку отчаяния и самоуничижения она видела впервые. Слова, чтобы возразить Аркадии, не находились, и Бетти беспомощно смотрела на худую спину сестрёнки, которая стояла перед трюмо и с болезненной дотошностью рассматривала своё невзрачное отражение — несоразмерно большой нос, резкие скулы, глаза навыкате, опущенные уголки рта, широкие мясистые уши. Фигура у неё была неплохая, но груди никак не хотели расти — хотя, по словам Аркадии, почти все девочки из её класса уже выглядели почти как взрослые женщины.

— Не говори так, — наконец, сказала Бетти. — Это ужасные слова. Помнишь, что говорил пастор Джонсон на позапрошлой неделе? Каждый из нас — неповторимое творение Создателя, и жаловаться на то, что мы в чем-то не похожи на других, неразумно. Каждый наделён достаточной силой, чтобы добиться своего счастья.

Немного помолчав, она осторожно добавила:

— И потом, ты слишком строго к себе относишься. Уверена, многие парни из твоего класса находят тебя очень даже симпатичной.

— Разве? — Аркадия повернулась к ней. — Тогда скажи, почему никто не хочет со мной даже за одну парту садиться, не то что ухаживать за мной? А вот стоит дурочке Мэри Кросс на перемене выйти в коридор, как вокруг неё тут же начинает виться целый рой мальчишек. Позволь, я принесу то, отнесу сё, как твои дела, Мэри, ах, что за интересные вещи ты рассказываешь, Мэри, какая замечательная шутка, Мэри!

— Ну… она… — Бетти запнулась. — Разговорчивая…

— Нет, Бет, не в этом причина. Она не разговорчивая. Мэри Кросс красивая, вот в чём дело. Как куколка. Говорят, её мать, немка, в молодости была такой же симпатичной. И такой же дурой.

— Не оскорбляй миссис Кросс, — строго сказала Бетти. — Она замечательная женщина, подруга нашей мамы.

— Красота — это сила, — Аркадия вновь повернулась к зеркалу. — Она либо есть — и перед тобой открыты все двери, либо её нет — и сколько ни прошибай лбом стены, тебя будут считать человеком второго сорта. И где справедливость, раз эта сила достаётся таким пустышкам, как Мэри Кросс или Кимберли Уилсон, а не тем, кто более её достойны…

— Более достойны? Ты имеешь в виду себя? — Бетти раздражённо привстала. — Аркадия, сестрица моя, посмотри вокруг. Видишь стену над своей кроватью? Она вся увешана грамотами и дипломами. А всё потому, что Господь наделил тебя умом и сообразительностью. Взгляни на это пианино в углу. Ты начала музицировать в семь лет, и не потому, что наши родители тебя заставляли — просто у тебя врождённый талант. Посмотри на свои альбомы с рисунками. Помнишь, ты говорила, что твой учитель рисования пошутил, что боится, как бы года через два-три ты сама не превратила его в ученика? Я не думаю, что эти ненавистные тебе одноклассницы имеют такие же выдающиеся способности. То единственное, что у них есть — это смазливость. И раз уж ты упомянула и меня, то знаешь, как я тебе иногда завидую? В школе я вечно не успевала, а на нашем пианино я могу сыграть разве что «до-ре-ми-фа-соль-ля-си», хотя мама с папой, вообще-то, купили его для меня — хотели привить любовь к музыке. Да я бы с радостью променяла «красивое» лицо на один-единственный настоящий талант, которым Бог наделил бы меня с рождения! А тебе хочется всего и сразу. Так не бывает, Аркадия. И повторю ещё раз — ты совсем не уродливая, тебе просто так кажется, потому что ты не похожа на других.

— Не похожа… — горько усмехнулась Аркадия. — Нет, тебе не понять. Когда эта сила при тебе, то её вовсе не замечаешь — всё как будто получается само собой. Зато, если ты её лишена, это очень хорошо чувствуется. Умная, говоришь? — она стремительно подошла к стене, сорвала одну из грамот и швырнула на свою кровать. — К чему мне эти бумажки? А от моего музицирования какой толк? Только нашего кота пугаю по вечерам. Что о рисовании…

— Ну, всё, всё, — Бетти встала с кресла и поймала сестру за плечи. — Успокойся, этак ты всю комнату разнесёшь. Всё не так страшно, как тебе кажется. Вообще, я не хотела тебе этого говорить — думала, будет лучше, если ты сама заметишь. Но раз дело повернуло так, то молчать далее не буду. Ты знаешь своего одноклассника — такого паренька с чёрными волосами, который ходит в светло-голубой курточке?

— Это Саймон, — сказала Аркадия. — Откуда ты его знаешь?

— Ну вот, такая умная, а ничего не замечаешь. Вот уже две недели он проходит мимо нашего дома вскоре после твоего возвращения из школы. А иногда стоит подолгу через улицу и делает вид, что читает объявления на доске. Как ты думаешь, почему он это делает?

— Ну и? — заинтересовалась она.

— А догадайся сама с трёх раз, — Бетти улыбнулась и взъерошила жёсткие чёрные волосы младшей сестры. — Не всё же этой Мэри Кросс обзаводиться поклонниками. Я думаю, кое у кого тоже появился тайный воздыхатель…

* * *

— Дура, дура, дурища! — Аркадия влетела в комнату сестры стремительно, как выпущенная из лука стрела, швырнула сумку в угол и бросилась на кровать. — Как я ему только поверила? Натуральная идиотка!

Бетти, которая смотрела телевизор, полулёжа на кресле, вздохнула. Ну вот и кончилось счастье. Честно говоря, она боялась, что в итоге всё так и обернётся. Уж слишком счастлива была Аркадия последние два месяца, слишком она обожала своего бойфренда, слишком ярко у неё блестели глаза, когда она рассказывала, какой он у неё особенный.

— Что случилось? — спросила она.

Аркадия промычала что-то невразумительное, зарывшись лицом в наволочку. Бетти выключила телевизор и села на кровать рядом с сестрой.

— Ну, не убивайся так. Расскажи, что стряслось.

— Он бросил меня! — Аркадия приподняла голову. Глаза у неё были влажными от слёз.

— Я видела Саймона с другой… мне и раньше рассказывали, но я не верила. И когда я застукала его, знаешь, что он сделал?

— Что? — спросила Бетти с нехорошим предчувствием.

— Засмеялся и сказал, что я надоела ему. Сказал, что я скучная. И некрасивая. И что встречаться с этой Кэролайн ему намного интереснее.

— Ох, бедная моя девочка, — Бетти положила ладонь ей на плечо. — Ну ничего, бывает. Рано или поздно нам, девочкам, приходится сталкиваться с таким предательством.

— Он сказал мне это в лицо! — Аркадия вскочила и подошла к зеркалу. — А я думала, что он не такой, как все они… Но теперь я всё поняла. Всё-всё. Он просто искал лёгкую добычу, потому что сам был не первым красавчиком. Подумал, что раз я страшная, то он уж точно не получит отказ. И как только перед ним замаячил вариант получше, он выбросил меня, как… как… старые носки. Какой же я была дурой!

Бетти видела в отражении в зеркале раскрасневшееся лицо сестры. Угловатые черты лица, казалось, заострились ещё больше.

— Ты не права, — возразила она. — Это не так сильно зависит от внешности. Просто парни — они такие. Все они. Падки на новизну, постоянно в поисках чего-то ещё, вечно недовольны. И как только им кажется, что они нашли что-то новое, отличающееся от того, что у них было раньше, они готовы всё бросить и мчаться навстречу новой цели. Думаешь, со мной такого не было? В первый раз быть брошенной всегда больно, а потом привыкаешь. Это не так страшно. И ты привыкнешь, главное — не разочаровываться и продолжать действовать.

— И что, тебе при расставании тоже говорили, что ты уродина? — язвительно спросила Аркадия.

Бетти замолчала.

— Вот, — промолвила девушка перед зеркалом. — Вот в чём различие между нашими случаями. Когда тебя бросали и оставляли одну, ты знала, что дело в них, а не в тебе. А я знаю, что с кем бы я ни встречалась, причина грядущей катастрофы всегда будет во мне. Точнее, на мне — на моём лице, которое так и будет кричать им своим видом: «Беги от неё! Ищи что-то новое! Что угодно, кроме этого монстра!».

— Монстра? — слово неприятно царапнуло слух Бетти. — Аркадия…

— А ведь я всегда это знала. Помнишь, как я писала в шесть лет первое письмо к Санта-Клаусу? Ты ещё возмущалась, что я не хочу дать тебе прочитать его. Я скажу тебе, о чём я просила Санту — стать красивой. Такой же, как ты. И в семь лет я писала то же самое, и в восемь — пока не выросла настолько, что поняла: нет никакого Санта-Клауса, никакого рождественского чуда, никакой возможности, что я однажды утром проснусь и увижу в зеркале другое лицо, менее неприятное.

Бетти очень хотела что-то сказать сестре, возразить, утешить, но все слова покинули её.

— Что же, теперь я поняла, — продолжала Аркадия. — И ты была права, Бет: эти отношения с Саймоном были мне необходимы, чтобы снять розовые очки и избавиться от глупой надежды. На какое-то время я даже поверила, что могу быть такой же, как другие — как Мэри Кросс, как Кимберли, как ты. Но нет, это не так. Я лишена силы, которая есть у вас. Что ж… значит, нужно найти другой путь.

Что-то мрачное и пугающее прорезалось в её тоне в последней реплике. У Бетти побежали мурашки по коже.

— О чём ты говоришь?

Аркадия, не оборачиваясь, закрыла глаза:

— Не знаю, Бет. Пока не знаю…

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: Старый Ёж

Она любила ёжиков. Не ежей — этих серых и колючих лесных обитателей она встречала пару раз в жизни, когда папа брал ее с собой в лес за грибами. Именно ёжики покорили ее сердце. Милые зверушки с яблочками на иголках, узелок с малиновым вареньем у известного персонажа — вот образы, которые грели ее душу.

Она искала рассказы, стихи и песни о ёжиках и, конечно же, собирала всевозможные игрушки и фигурки, изображающие любимого персонажа.

Для ёжиков была специально отведена огромная полка. Домашние и знакомые посмеивались над таким увлечением, но исправно пополняли коллекцию. Каких только ежиков там не было — глиняные и стеклянные, серебряные и янтарные. Каждый день она хоть ненадолго подходила к ежиной полке — смотрела на своих любимцев, мысленно разговаривала с ними, обращаясь к каждому персонально, придумывала им жизнь и характер.

В какой-то момент она стала замечать, что расположение ёжиков на полке каждый раз немного меняется. Сначала она не обращала внимания, потом решила, что это проделки братца — он любил над ней пошутить. Но, чтобы не дать ему повод решить, что шутка удалась, она никак не показывала, что заметила изменения.

* * *

Она проснулась среди ночи от ощущения какой-то непонятной щекотки по всему телу. Глаза открывались с трудом. Комнату заливал свет полной луны, а вокруг нее на кровати были ежики.

Они окружали ее плотным кольцом — благо, коллекция была достаточно большая. Она попыталась моргнуть, чтоб стряхнуть наваждение, привстать, пошевелить рукой — но тело почему-то не слушалось. И тут она услышала негромкий голос. Это покажется странным, но голос был ей знаком. Он принадлежал одному из ее «экспонатов» — большому глиняному ежу в красной шляпе. Именно так она его себе представляла в процессе мысленного общения.

Голос доносился из-за ее затылка.

— Её мысли дали нам разум! — вещал голос, и ей казалось, что он звучит прямо у нее в голове. Ежиный круг в ответ издал одобрительное то ли шипение, то ли пыхтение.

— Её кровь даст нам силу! — продолжалась речь. Опять пыхтение, только уже громче.

— Её жизнь даст жизнь нам! — круг ежиков стал теснее.

— Сегодня, в полнолуние, мы возьмем ее кровь!

Кольцо сжималось, и она почувствовала, как тысячи тончайших иголок впились в ее тело.

* * *

Когда она проснулась, солнечный свет уже пробивался сквозь тонкие занавески. Голова болела, тело ломило.

Вызванный врач диагностировал краснуху — все тело покрывала мелкая красная сыпь, поднялась температура. «Чего только не привидится в горячке», — думала она.

* * *

Она уже выздоровела и практически забыла о странном сне, только вот подходить к полке с ёжиками уже не хотелось. Иногда ей казалось, что чувствует напряженный взгляд, когда проходит мимо. Но, будучи человеком рациональным, она гнала прочь все мысли о странных ощущениях.

* * *

Она с трудом открыла глаза среди ночи. Опять полнолуние, и опять они. Ежики.

— Ее жизнь даст жизнь нам! — под мерное пыхтение, ее глаза медленно закрылись...

Вызванной домашними скорой оставалось констатировать смерть от сердечного приступа.
В те времена, когда бабушка моя была ещё маленькой, жил в их деревне старик. Прочно закрепилась слава колдуна за тем стариком.

Он и непогоду мог насласть, и мор от деревни отвести, и пропавшую скотину найти, и захворавшим помочь. Этого старика уважали, но одновременно и побаивались. Здоровались всегда вежливо, чуть не кланяясь.

Однажды собралась на гуляние молодежь, пошли на околицу. Впереди девчата гурьбой, а за ними, чуть поотстав — парни. Вот идут девчата, орешки щелкают, разнаряженные все, хохочут меж собой. Дошли до дома колдуна, а он на завалинке сидит. Девчата мимо проходят, а он их окликает:

— Чего не здороваетесь-то?

Девчата, смеясь и зубоскаля, прибаутками отвечают:

— Зачем тебе здоровья-то? Помирать пора уж, дед!

Старик промолчал, ничего не ответил.

Парни подошли, поздоровались, прикурить дали деду папироску. А он им и говорит:

— Смотрите, чего сейчас будет.

А перед девчатами разливается непонятно откуда взявшаяся лужа. Они уже и ноги замочили. А потом и вовсе пришлось юбки задирать, чтобы вода не достала.

Вода уж чуть не по пояс им, девчата визжат, а с места сойти не могут. Миг и все пропало. Стоят девки, платья задравши, посреди улицы, а парни со смеху чуть не валяются!

Опозорил их колдун на всю деревню, голым задом заставил сверкать. А всего-то и надо было, вежливость им проявить перед старым человеком!
Эту историю я услыхал от деда.

Жил он в детстве в глухой Сибири, в таёжной деревне. Вокруг — один лес, до ближайшего города — 200 км. Воспитывала его мать, отец на войне пропал.

Была в деревне одна бабка, такая древняя, что, говорят, ещё царя застала. Дом у неё был на самой окраине деревни, почти в лесу. Много про неё разного говорили. И то, что ещё девкой она приворожила к себе гадючьим заговором пятерых парней, да так их извела, что они сгорели сами по себе — не осталось ни кожи, ни костей, прах один. И то, что ночью у её дома видели всяких существ. Бывало, покажется из темноты свиная харя на паучьих лапках и уползёт обратно в лес. Бывало, стая каких-то маленьких волчат, размером с крыс, безглазые и на длинных тонких ножках, шныряли вокруг её домика. Иногда по ночам дед с матерью слышали, как в сарае что-то вошкается, скребётся. Дед однажды сходил проверить и пальнул из старого отцовского ружья по тому, что копошилось в сарае.

Наутро многих свиней они нашли мёртвыми, лежащими в своей крови и кишках, а посреди тушек лежала дохлая тварь, которую описать было трудно. Тело у неё было кошачье, около метра в длину, но резко переходящее в покрытую хитином заднюю часть, напоминавшее тело медведки или крота. Хвост у твари был длинный, покрытый тем же хитином и заканчивался как у стрекоз. «Кошачья» же часть была сгорбленной, с двумя парами передних лап, которые оканчивались тёмными и острыми, как у богомола, крючьями. Голова у твари была человеческая, белая, безносая, с сотней мелких острых зубов во рту.

Труп показали местному егерю, а тот, видимо, позвонил куда нужно. Приехали на военном грузовике какие-то люди в форме и труп этот увезли.

Потом оказалось, что старуха долго кого-то кликала в лесу, звала родную кровиночку, страшным взглядом обводя древние тёмные деревья. Дед рассказывал, как старуха явилась к нему во сне и стала душить, сидя на нём. Тот повалил её с кровати на пол и стал бить, пока не понял, что бьёт пустоту.

Наутро дед всё рассказал матери. Старуху же мало кто теперь видел, но говорили, что в окнах её дома что-то ярко светится. А в грозу слышали, как она что-то кричала из окна, и голос её изменился, стал похожим на какой-то звериный — безумный и тяжёлый. И видели одной ночью, как с грозового неба снизошло какое-то сияние, шар огня, ещё ярче, чем было свечение в доме старухи, и влетело в окно её дома. И там, на ветхой крыше её дома, из которой исходило адское зелёное пламя, сидели рогатые и уродливые чудовища, сверкавшие глазами в ночи, на своих крыльях летавшие в грозовом небе. Что-то дьявольское творилось в доме старухи.

А потом — тишина. Будто и не было той ночи, когда дьявольское воинство явилось к ведьминому дому. Год все жили спокойно, забыв про чёрное колдовство и ночных тварей. А потом оно снова вернулось. В лесу нашли двух парней, которые ушли рубить дрова. Один висел на своих же внутренностях, подвешенный на осину, а от другого не осталось ничего, кроме кровавых ошмётков да руки, обглоданной до кости.

Посреди ночи раздался мощный гул из-под земли, а потом рёв, по сравнению с которым рёв медведя был птичьим пением. За окнами не было видно ничего. А потом один из домов просто взорвался, разлетелся в куски. Семью, что там жила, так и не нашли.

* * *

Оно не показывалось, не было слышно его шагов, не было видно его тени. То, что родилось в доме старухи, было её триумфом, вершиной всей дьявольщины, что творилась ранее. Саму старуху нашли в её лачуге. Она была там, стояла на пороге дома перед дверью. Едва дверь отворили, она упала за порог. Безголовое тело с вырванными кишками. Сердце и печень съедены, внутри уже расплодились черви-трупоеды. Труп сожгли всей деревней, хотя огонь долго не принимал эту погань, которая осквернила себя соитием с нечистой силой.

А то, что уродилось, показалось снова, посреди ночи. Люди вновь взялись за спрятанные от большевиков иконы, достали родовые кресты, собираясь спасти себя от порождения старухи. Помогли и вещи ведьмы. В её доме нашли чёрные книги, различные заговоры и, наконец, знающие люди нашли способ избавления от мерзкой твари. Развели костёр, стали петь заговоры из книги. Огонь поднимался всё выше и выше. И тут земля загудела. Раздался рёв твари. Её привлекла жертвенная свинья, брошенная в огонь, начинённая ядом из белены, змеиного масла и красавки. Костёр вспыхнул ещё раз и потух. Дым овеял вначале толпу, а потом рассеялся и показал черты того, что явилось.

Люди стояли, наблюдая, как оно пожирает жертву, и как малы очертания того, что можно описать. Когда свинья была проглочена, тварь заревела вновь, но это был рёв боли, рёв ненависти. И тут люди побежали. Тварь взлетела, ухватила в воздухе старика и разорвала его на части, обрызгав кровью разбегавшихся людей. Она свалила своей тушей несколько хат, прежде чем окончательно упала и затихла...

Человек сам по себе — ничто, пыль на ветру, но он является проводником тех сил, что живут за пределами жизни и смерти. Он не понимает, с чем он имеет дело, не понимает, что он может освободить, что может призвать.

— А что ты видел, дед?

Саму ведьму. Она освободилась, призвала сама себя и стала принадлежать не этому миру.

Разорвала своё же тело, силясь забыть, что она была человеком. И это стремление изменило её до неузнаваемости, обратило в нечто ужасное. Огромные крылья, сотни щупалец, растущих из живота и груди, шестиглазая козлиная морда, а под ней лицо… её лицо, лишённое глаз. Лишь провал рта и чуткий нос. И это была лишь её часть, лишь часть того огромного чудища, в которое она превратилась. Она не погибла, отравленная ядовитой жертвой.

Книги-то мы её спалили, но вот её детища остались в той заброшенной деревне. Они растут, внук, и всё чаще и громче зовут из чащи леса того, кто освободит их, кто вернёт им свободу, вернёт их туда, откуда они пришли.
Автор: Пол и Карен Андерсон

Пламя бушевало вовсю. Они стояли в стороне от дома, озаряемые красными, желтыми, голубыми фонтанами огня, чуть колыхавшимися от легкого ветерка и взметавшими к холодным ноябрьским звездам снопы искр. Их блеск поигрывал в пелене дыма, отсвечивал в соседних окнах, переливался на снегу, который покрывал газоны и сугробами лежал у ограды. Талая вода испарялась, стекая по стенам, а трава внизу даже кое-где обуглилась. Жар надвигался подобно приливу, у людей жгло глаза, и они были вынуждены немного отступить. А со всех сторон их окутывали густые клубы дыма.

Вертящийся фонарь на крыше машины начальника пожарной команды разбрасывал во все стороны блики света. Здесь же, рядом с машиной, стоял шеф полиции и наблюдал за действиями всех экипажей. Краска и металл поблескивали в темноте. Пожарные поливали здание из шлангов. Хриплые крики звучали отдаленно, их было почти не слышно из-за стоявшего кругом шума и грохота. Еще дальше столпились зеваки, темную массу которых справа и слева сдерживали несколько полицейских. А вся раскинувшаяся у подножия холма панорама со сливающимися в единый мирный поток лучами уличных фонарей Сенлака и светом из окон его домов, замерзшей речкой между ними и серо-белыми очертаниями сельскохозяйственных угодий, вполне могла бы существовать где-то на планете, вращающейся в созвездии Ориона.

— Хуже не придумаешь, — сказал начальник пожарной команды. Каждое его слово сопровождалось как бы маленьким взрывом выдыхаемого пара, и в этом было что-то мистическое. — Только бы на другие дома не перекинулось. Впрочем, думаю, сдержим.

— Черт возьми, — проговорил шеф полиции, — ведь там же все улики сгорят. — Он хлопнул себя ладонью по груди.

— Может, что-нибудь в пепле найдем, — заметил пожарный. — Хотя, думаю, то, что вам нужно, надо бы искать в другом месте.

— Не исключено, — кивнул полицейский, — хотя… Я не знаю. На первый взгляд все здесь предельно ясно. Но то, что я услышал сегодня — знаешь, Джон, я немало насмотрелся на своем веку всякой чертовщины, причем не только когда служил в Чикаго, но и в нашем тихом, маленьком городке Среднего Запада. Но это просто не укладывается ни в какие рамки. Что-то здесь не так.

Пламя продолжало бушевать.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: Густав Майринк

Хлодвиг Дона — нервный человек, которому ежесекундно — да, да, именно ежесекундно — изо всех сил, так сказать, затаив дыхание, приходится следить за тем, чтобы не потерять психическое равновесие и не стать жертвой своих необычных мыслей! Дона, пунктуальный, как часы, молчун, который, избегая лишних слов, объясняется с официантами в клубе исключительно с помощью записок, содержащих распоряжения на следующую неделю! И он-то — нервнобольной?!

Да это просто смешно!

«Надо приглядеться к нему поближе», — решили члены клуба и, чтобы вывести Дону на чистую воду, недолго думая сговорились устроить в клубе праздник, и так, чтобы Доне не удалось отвертеться.

Им было хорошо известно, что подчёркнуто вежливое, тактичное обращение быстрее всего приводит Дону в возбуждённое состояние, и действительно, он вышел из себя даже раньше, чем того ожидали.

— Ах, как бы мне хотелось снова побывать на курорте, — сказал он, — как в прежние времена. Вот только бы не видеть обнажённого тела. Дело в том, что всего каких-то пять лет назад человеческое тело в определённых условиях казалось мне даже привлекательным — греческие статуи я считал верхом совершенства. А теперь? С тех пор как я прозрел, их вид доставляет мне только боль и страдание. Современные скульптуры с их необычно выгнутыми или преувеличенно утончёнными формами, ещё куда ни шло, но живое обнажённое человеческое тело было и будет для меня самым страшным зрелищем, какое только можно себе представить. Классическая красота — это понятие внушается нам со школьной скамьи и передаётся из поколения в поколение, как наследственная болезнь. Возьмём хотя бы человеческую руку. Отвратительный кусок мяса с пятью мерзкими, разной длины, обрубками! Просто посмотрите на свою руку спокойно, отбросив все связанные с ней воспоминания, взгляните на неё, так сказать, свежим взглядом, — уверен, тогда вы поймёте, что я имею в виду. А если провести этот эксперимент со всем человеческим телом вообще! Тут вас охватит ужас, вернее, отчаяние — невыносимая смертная мука. Вы на собственной шкуре почувствуете проклятие изгнанных из рая. Да, да! Действительно красивым может быть только то, что в нашем представлении не имеет материальной оболочки, например пространство; всё остальное, ограниченное оболочкой, даже крылья самой великолепной бабочки, уродливо. Очертания, границы предметов когда-нибудь доведут меня до самоубийства; они сводят меня с ума, я задыхаюсь от того, что они врезаются мне в душу…

Некоторые формы, правда, мучат не так сильно — например, как я уже говорил, стилизованные линии Сецессиона, но естественные, выросшие, так сказать, сами по себе, причиняют невыносимые страдания. Человек! Человек! Почему мы смущаемся при виде обнажённого человека?! Этого я не могу объяснить. Может быть, ему не хватает перьев, чешуи или же свечения? Голое тело кажется мне остовом, лишённым своей оболочки — пустым, как рама без картины… Но что же тогда делать с глазами? Они ведь другие! Глаза безграничны!

Хлодвиг Дона, с головой ушедший в свои рассуждения, вдруг вскочил и возбуждённо зашагал взад и вперёд по комнате, нервно кусая ногти.

— Вы, вероятно, занимались метафизикой или физиогномикой? — поинтересовался молодой русский, мосье Петров.

— Я? Физиогномикой? Нет уж, увольте. Я в этом не нуждаюсь. Да мне достаточно только раз взглянуть на брюки человека, и я уже знаю о нём больше, чем он сам. Да, да, не смейтесь, мой друг, это чистая правда.

Вопрос, казалось, всё-таки помешал ему продолжить цепь рассуждений — с рассеянным видом он сел, а вскоре неожиданно сухо и церемонно откланялся, оставив присутствующих в замешательстве и явном неудовольствии из-за того, что всё слишком быстро закончилось.

На следующий день Дона был найден мёртвым за своим письменным столом.

Он застрелился.

Перед ним лежал огромный, длиной в фут, кристалл горного хрусталя с зеркальными гранями и острыми краями.

Всего пять лет назад умерший был жизнерадостным человеком, спешившим изведать все радости жизни и проводивший в путешествиях гораздо больше времени, нежели дома.

Но в один прекрасный день на курорте Левико в Италии он познакомился с индийским брамином, мистером Лала Бульбиром Сингхом, который стал причиной столь серьёзных перемен в его воззрениях.

Они частенько прогуливались вдвоём по берегу озера Кальдонаццо, и Дона восторженно внимал речам индуса, который превосходно разбирался во всех европейских науках, но говорил о них таким тоном, будто считал их не более чем детскими шалостями.

А стоило ему коснуться своей излюбленной темы — непосредственного познания истины, — то от слов, которые всегда складывались у него в своеобразную мелодию, исходила такая непреодолимая сила, что казалось, будто сердце самой природы бьётся тише и беспокойный камыш замирает, напряжённо вслушиваясь в древние священные мудрости.

Множество невероятных, похожих на сказки, вещей поведал он Доне: о бессмертии не только души, но и тела, о глубоких тайных познаниях секты парада. В устах этого серьёзного, учёного человека рассказанное звучало особенно удивительно и противоречиво. Почти как откровение воспринимал Дона непоколебимую веру, с которой индус предсказывал близкий конец света: в 1914 году после серии ужасных землетрясений огромная часть Азии, равная по величине территории Китая, постепенно превратится в гигантский кратер, заполненный морем расплавленного металла.

Гигантская раскалённая поверхность этого моря, сообразно законам химических реакций, в очень короткий срок, окислясь, израсходует весь кислородный запас атмосферы, и человечество будет обречено на смерть от удушья.

Сведения эти Лала Бульбир Сингх почерпнул из пророческих манускриптов, которые в строжайшей тайне хранятся в Индии и доступны одному-единственному верховному брамину, что исключает всякие сомнения в их достоверности.

Но больше всего потряс Дону рассказ о явлении нового европейского пророка по имени Ян Долешаль, который живёт в Праге и предсказывает то же самое, основываясь исключительно на своих собственных видениях.

Как утверждал индус, Долешаль, судя по определённым тайным знакам у него на лбу и груди, являет собой новое воплощение йога из рода сикхов, жившего во времена гуру Нанака и вернувшегося теперь с миссией спасти некоторых избранных от гибели.

В своих проповедях он рассказывал, что три тысячи лет назад великий учитель индусов Патаньяли открыл людям метод, с помощью которого, задерживая дыхание и одновременно концентрируясь на определённом нервном центре, можно полностью прекратить деятельность лёгких и существовать без воздуха.

Вскоре Дона в сопровождении Лала Бульбира Сингха отправился в окрестности Праги, чтобы лично познакомиться с пророком.

Встреча произошла в поместье некоего князя.

В замок допускались только члены секты или те, кого привели посвящённые.

Долешаль производил ещё более сильное впечатление, чем брамин, с которым его, между прочим, связывала тесная дружба.

Горячий пристальный взгляд его чёрных глаз был невыносим, он раскалённым лучом проникал в самый центр мозга.

Попав под столь сильное влияние этих двоих, Дона окончательно лишился покоя.

Жизнь его с тех пор продолжалась как в угаре, вместе с остальными членами их небольшой общины он выстаивал обязательные многочасовые молитвы. Словно издалека долетали до его сознания загадочные, страстные речи пророка, он их даже не понимал, но они молотками колотили по сердцу, вызывая во всём теле мучительную дрожь, не прекращавшуюся даже в глубоком сне.

Каждое утро он вместе со всеми взбирался на холм в центре парка, где рабочие под руководством индуса завершали строительство похожего на храм восьмиугольного здания, стены которого были целиком из толстого стекла.

В пол храма были вмонтированы огромные металлические трубы, ведущие к расположенному неподалёку машинному отделению.

Спустя несколько месяцев Дона в сопровождении знакомого врача появился в одной из рыбацких деревень Нормандии, нервы его были расстроены, он превратился в того странного, не в меру впечатлительного человека, с которым природа беспрерывно разговаривает на своём таинственном языке.

Его последняя встреча с пророком чуть было не стоила ему жизни, воспоминания о ней мучили его до самой смерти.

Его вместе с другими членами секты, мужчинами и женщинами, заперли в стеклянном храме.

Посередине на красном постаменте, скрестив ноги, восседает пророк. Его фигура отражается в восьмиугольных стёклах, храм словно наполнен сотнями его воплощений.

Отвратительный, едкий дым тлеющей белены поднимается над жаровней и одурманивает сознание тяжёлым, как руки палача, туманом.

В полу слышится какой-то мерный, чавкающий звук: они выкачивают воздух из храма.

По толстым шлангам на потолке в храм поступает удушающий газ азот.

Удавами смерти страх сжимает горло и голову.

Дыхание превращается в хрип, сердце колотится, едва не разрываясь.

Люди хватаются за грудь.

Пророк сидит неподвижный, как изваяние, и каждый чувствует на себе грозный пристальный взгляд его чёрных глаз, которыми со всех сторон смотрят его отражения.

— Прекратите! Ради Бога, воздуха… воздуха! Я задыхаюсь…

Всё слилось в единый клубок — извивающиеся тела, пальцы, вцепившиеся в горло.

Ноющей болью смерть отдирает плоть от скелета.

Женщины падают на пол и бьются в агонии.

Одна окровавленными ногтями разрывает себе грудь.

Отражений чёрных глаз всё больше, они заполняют все стены.

Душе открываются сцены давно забытой жизни, сменяют друг друга отрывочные воспоминания: озеро Кальдонаццо бушует, как пожар, земля испаряется, вместо озера — море расплавленной меди, над кратером пляшут зелёные языки пламени.

В сдавленной груди грохочут удары сердца, Лала Бульбир Сингх коршуном парит над огненной лавой…

Всё кончено, разрушено, убито, изуродовано.

Последняя вспышка сознания: стеклянные грани отражают окаменевшую фигуру Долешаля, его глаза мертвы, зловещая улыбка маской застыла на лице.

Risus sardonius — ухмылка мертвеца — так называли её древние.

Тёмная ночь, холодный ветер обжигает тело. Его ледяные волны наполняют лёгкие, гул мотора стихает.

Издалека доносится мелодичный голос Лала Бульбира Сингха:

— Долешаль не умер, он впал в самадхи — особое состояние пророков!

Это неизгладимое впечатление потрясло Дону, взломав ворота его души.

Да, это не для слабых…

Его раненая душа так и не излечилась. Да будет земля ему пухом!
Первоисточник: victorsolkin.livejournal.com

Автор: Виктор Солкин

— Зачем тебе это? — массивное, блестящее, словно натертое оливковым маслом, лицо Алисы негодующе склонилось надо мной. Её огромные глаза, казавшиеся светящимися на фоне темной, оттенка эбенового дерева, кожи, распахнулись совсем широко всей своей белизной. — Не занимайся этим, Виктор! Послушай меня, не занимайся!

На курсе Алису Кадежо боялись. Нигерийка, истинная дочь Африки, она напоминала собой архаичную статую праматери или палеолитическую Венеру — очень высокая, массивная, при ходьбе передвигавшая бедра словно нехотя, с невероятным взглядом — она казалась многим пугающей, непонятной, другими словами — слишком иной, чтобы попытаться подойти и понять. Сидя в одиночестве на одной из последних парт, она часто смотрела в сторону, куда-то сквозь стекло, далеко, в какой-то свой потаенный мир. Друзья у Алисы появились поздно, на старших курсах и только тогда многие выяснили, что она обладает большим сердцем и способна биться «за своих» изо всех сил.

Собственно, она подошла ко мне после лекции по культуре традиционной Африки, которую мне было поручено прочитать в обмен на зачет по курсу африканской истории. Политика была очень далека от меня, проблемы Нельсона Манделы меня совершенно не интересовали и, тяжело вздохнув, известная африканистка, которая читала курс, предложила мне подготовить материал на две пары — ведь сама она, как раз, по ее словам, совершенно не любила и не понимала все эти древние верования, обряды и ночные бдения вокруг идолов под пальмовым деревом. Несколько недель, проведенные в Ленинской библиотеке и беседы с увы покойным ныне О.К. Дрейером, одним из крупнейших отечественных африканистов, с которым была дружна моя семья, позволили мне немного прикоснуться к этому удивительному миру. И вот — те самые две пары, со ставшими вдруг объемными мирами в виде вращающихся тыквенных фляг-калебас, тонкими паутинками связей между ними, по которым посредником, меняя формы, поднимается и спускается дух Ананси-паука, мертвые и вечно живые предки и силы, силы, бесконечные силы духов, окружающие в ночи путника, бредущего по саванне. Яростная отповедь Алисы, несомненной части этого самого мира, вернула меня с небес на землю.

— Что, так плохо? — я устремил свой вопрос в ее широкую спину, пока она, как обычно, отвернулась к окну.

— Нет! Слишком хорошо! Я же сказала тебе: не занимайся этим! — обернувшаяся Алиса нервно курила сигарету и была готова почти испепелить меня негодованием: ее эмоции были столь же гипертрофированно велики, как она сама. — Больше ничего не скажу!

— Как хочешь.

Мой вспыхнувший было интерес был готов разбиться об Алису и ее недоговорки. Собственно, я и не собирался никогда заниматься тропической Африкой, к тому времени уже давно занимался египтологией и, пожалуй, всего-то чуть более подробно выполнил порученную мне задачу, что называется, «вложился». Алиса догнала меня в коридоре и рывком остановила за плечи.

Через несколько дней мы сидели с ней в ее комнате в общежитии, куда она не приглашала почти никого даже из сокурсниц. Почти спартанский быт, какие-то религиозные листовки — Алиса была баптисткой — книги по учебе, тетради, массивные африканские украшения из темного дерева, перламутра и каких-то странных, непонятных материалов. На столе дымился в чашках чай; хитрой улыбкой Алиса ответила на мой восторг, принеся на стол торт — коржи из банановой муки с каким-то фруктовым желе между ними. На мой вопрос о том, нигерийский ли рецепт, она покачала головой. Домингаш — миниатюрная, смешливая соседка по комнате из Анголы научила. Алиса придирчиво оглядела стол, поправила пеструю скатерть, как-то тяжело вздохнула и села в кресло.

Говорила она медленно, словно вдумываясь в каждое слово, взвешивая его, почти ощупывая его своими большими темными пальцами, прежде чем выпустить вовне. Мать Алисы, христианка, как-то пасла стадо и ушла дальше по полям от своей деревни, чем обычно. Где-то там, на берегу реки, в самом сердце Африки она встретила молодого человека, который тоже был пастухом из другой деревни, через реку. Молодые люди понравились друг другу, стал зарождаться роман и все было бы хорошо, если бы не одна деталь: юноша был из деревни колдунов.

— Ох, Виктор! — глаза Алисы становились все больше. — Это очень, очень страшно! — Алиса прихлебывала чай и словно отодвигалась от меня, продолжая рассказ.

Ее мать держала свою историю втайне и вскоре сбежала с парнем в город, ведь он не мог привести ее, христианку, в свою деревню. Они поженились, прошли годы. Парень оказался удачлив в бизнесе, девушка закончила колледж и родила двоих детей. Приблизительно к моменту рождения первого ребенка отношения с родственниками женщины у пары стали вновь налаживаться. Мать Алисы, напуганная рассказами и тем, что в их квартире стали появляться странные предметы, вещи, куклы, требовала у мужа принять христианство; после очередного натиска он вроде бы сдался, предметы исчезли.

Алиса была старшей дочерью пары, её особенно любил отец. И вот, впервые на десятилетие, Алиса стала получать от него дорогие, очень красивые подарки, которые были совершенно не по карману семье. На вопросы семьи он отвечал очень просто: бабушка, его мать, просила передать. Мать Алисы была просто в панике: подарки означали, что ее муж все же поддерживает связи с родовым гнездом. Он же убеждал ее не горячиться, и даже пару раз пытался ей объяснять, что его успех в бизнесе без связей с его деревенскими родственниками невозможен. Да, здесь следует отметить, что ни Алиса с сестрой, ни их мать не знали в точности, чем занимается их отец. Вроде бы доктор, работает в больнице, но где именно — никто не знал. Да и рассказов о рабочих радостях или неурядицах от отца по вечерам было не услышать. А мать и не спрашивала: была счастлива, деньги в семье были, что ей, простой женщине, еще нужно?

Все изменилось, когда Алисе стукнуло пятнадцать, и та самая бабушка, которую она никогда не видела, но на подарках которой выросла, пригласила ее в гости. Мать Алисы рыдала несколько дней. Отец — настаивал, просил уважать старушку, которой не так-то много и осталось. И вот, сначала разбитый автобус, потом долгая дорога через поля с маниокой, к той самой реке. Алиса бывала несколько раз здесь неподалеку, в деревне своей матери. Встретили девушку незнакомые, очень приветливые мужчины на лодке, представившиеся родственниками: бабушку Алисы, как оказалось, в деревне все очень любили и уважали и с сожалением говорили, что ее сын, отец Алисы, ушел — ведь им так нужен в их деревне молодой врач.

— Она такая, Виктор, такая! — Алиса вновь закурила сигарету. — Бабушка, знаешь, она красивая и молодая-молодая, седая только, и глаза, знаешь, как стеклянные, не как у меня. И вся — в украшениях: много-много! Добрая, Виктор! Я была так ей благодарна за подарки, а она встретила меня так, как будто знала все эти годы, во всей деревне был праздник. Я, говорили, на нее очень похожа, знаешь. — Алиса усмехнулась. Родственники обступили, говорили, что, мол, одни глаза, одни глаза! И вот тут, понимаешь, сидим мы все, смеемся, обедаем, а бабушка тихо так мне говорит, чтобы я ушла из деревни до захода солнца, туда, через реку, в деревню своей матери...

Естественно, Алиса засиделась. Когда стало понятно, что переправится до заката она не успеет, бабушка тихо, пока все были увлечены застольем и выпивкой, вывела ее на окраину, к небольшому сараю с узкими, как бойницы, окнами. Пояснив, что сама она должна ночью лечить какую-то больную в соседней деревне, велела ей ночевать в сарае, причем запереться изнутри на засов и ни в коем случае никому не открывать: деревня глухая, много странных людей, небезопасно. Только, мол, если сама она придет утром и окликнет ее, Алису, то тогда и можно снимать засов. Алиса безропотно закрылась внутри.

— Виктор! Ох, как было страшно, как страшно! — лицо Алисы все собралось в гримасу, она наклонилась на меня и продолжала, размахивая руками. — Всю ночь, Виктор, в сарай пытались ломать двери, кричали снаружи, что там, внутри, мол, живая кровь, пытались просунуть сквозь окна руки, чем-то стучали в стены, скрежетали, звали меня на разные голоса...

Руки Алисы дрожали, она машинально отирала пот со лба.

— Я не спала, Виктор, совсем не спала. И знаешь, там была бабушка, я слышала ее голос. Она хохотала со всеми и говорила, что кровь, внутри есть живая кровь! Но когда ее спрашивали кто там, она называла им какие-то другие имена, и они меня звали этими именами, а я молчала и боялась, Виктор! Утром бабушка пришла, позвала меня по имени, я открыла и, ох как я бежала, Виктор, переплыла реку и все бежала и бежала, ох, Виктор! Пока не добежала до деревни моей матери...

Словно оборвав рассказ на полуслове, Алиса отошла к окну с сигаретой. Потом резко развернулась: в ее глазах были слезы.

— И вот, Виктор, понимаешь, у моего отца и на пороге дома моей бабушки были такие же вещи, нкиси, как ты показывал, тогда, когда рассказывал... Не занимайся этим, Виктор, не занимайся!

Алиса еще долго содрогалась в плаче и все повторяла шепотом те слова, что слышала ночью, сидя в запертом сарае. Ее мать после возвращения Алисы домой развелась с мужем. Алиса позже не раз заглядывала к отцу и пыталась обратить его вновь в христианство, в изобилии находя в его квартире странные предметы, части тел животных и встречая там странных людей, как она говорила, «стеклянноглазых». Он, рассказывала Алиса, смеялся в ответ, уверял, что в деревне пошутили и уговаривал Алису вновь поехать к бабушке, потому что та именно ее, Алису, выбрала для продолжения их прекрасного рода врачей и любит ее больше, чем всех других своих внуков...

P. S. Все события переданы так, как они происходили на самом деле.