Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ПРИЗРАКИ»

Первоисточник: pikabu.ru

Автор: Vivisector

Если вы боитесь темноты, то знайте: сама по себе она не опасна и пуста. В темноте нет ни времени, ни пространства. Там нет ни чудовищ, ни призраков. Однако бойтесь того, что она скрывает. Десятки, сотни, тысячи лет она молчит лишь ради того, чтобы рано или поздно прийти в наш мир.

Это было в Южной Америке. Нет, я не назову населенный пункт и даже не скажу страну. Вам будет достаточно знать, что это все было.

* * *

Пестрая тропическая растительность, горы и грунтовые, размытые дождями и разбитые машинами дороги — вот где я оказался на пятой неделе своего путешествия. Я остановился в каком-то домишке — ободранная, но еще крепкая мебель: продавленная кровать, шкаф, стол, стулья. В качестве плиты — туристическая горелка на сухом спирту. Дом стоял возле поворота дороги, на самом краю деревни, так что из окна открывался живописный вид на долину — зелень, холмы, голубое бездонное небо с белыми громадами облаков и убегающая куда-то вдаль грунтовая дорога. Дорогу было видно довольно хорошо — километра на три-четыре. Дорога, петляя, спускалась в долину внизу, то тут, то там выныривая из окружающего зеленого океана.

В общем, весь первый день я обустраивался — раскидал барахло по полкам, вытряхнул серые от времени простыни (мало ли какие тропические гады туда могли заползти) и провел косметическую уборку. Когда закончил, на дворе уже стояли сумерки, и вся деревенька затихала, готовясь отойти ко сну. Электричества тут не было. Вообще. Освещения не было ни на улицах, ни в домах. Единственным источником света были свечи. Будучи человеком культурным, я расположился на кровати, зажег пару свечей и углубился в чтение. Не знаю, сколько времени прошло — час или два, но в дверь постучали. Я, размышляя, кого это черти принесли, открыл дверь. На пороге стояла владелица моей лачуги. Размахивая руками, она потребовала погасить свечи. Все мои робкие попытки протестовать провалились, и я вынужден был принять ее условия. Заверив ее, что все сделаю, я с сожалением отправил книгу в шкаф и, забравшись в кровать, погасил свечи (на кой черт они вообще нужны, если их нельзя жечь?!). Конфликтовать с хозяевами, да еще на ночь глядя, как-то не хотелось. Решил выяснить все на следующий день.

Проснулся я, когда еще было темно. Сначала я грешил на смену часовых поясов и прочую ерунду. Ворочался с боку на бок, пытаясь уснуть, но сон не шел. Полежав немного в темноте, я решил, что раз все равно все спят, то скоротаю время до утра за книжкой. Я зажег свечу и вновь углубился в чтение. Не знаю, как долго я читал, прежде чем обратил внимание на странные звуки. Думаю, они были слышны достаточно давно, но, увлеченный книгой, я их не заметил. Это было что-то вроде пения. Были слышны голоса — множество. Но звучали они тихо, словно издалека. Слов не было — скорее какой-то гул на всех тональностях. Этот незримый, едва слышимый хор пробирал до костей, словно каждая мышца, каждый хрящик, каждая косточка отзывалась едва уловимой вибрацией, отплясывая в такт неслышимой музыке. Я выглянул в окно в попытках определить источник столь необычного шума. Тогда-то я их впервые и увидел.

По той самой дороге, убегающей вглубь долины, тянулась целая река света, как если бы тысячи светлячков роились над ней. Ближний конец этой необычной ленты, сотканной из мягкого света, терялся где-то между холмов по пути к деревне. И, пускай я и мог различить движение (словно что-то постоянно переливалось, невидимое в янтарном блеске огней), но, сколько я ни стоял, колонна так и не показалась на следующем изгибе дороги. В конце концов, устав стоять у окна, я вернулся в кровать и удивительно легко заснул до самого утра.

На следующий день я решил разузнать у местных, что же за явление я видел ночью. Первым делом я пошел к хозяйке и, как смог, описал увиденное. Она как-то странно на меня посмотрела и поинтересовалась, не зажигал ли я свечу. Я заверил, что свечей не жег, и вообще, мне бы только узнать, куда ведет дорога и что это я видел ночью. Старуха ответила, что мне все приснилось — дорога никуда не ведет уже лет тридцать как. Раньше там было несколько деревень, но с ними что-то случилось (Ellos absorben el infierno — испанский я знал плохо, потому решил, что это какая-то метафора), и с тех пор туда никто не ездит (очередное преувеличение — дорога-то не заросла!).

Решив, что все равно не добьюсь внятного ответа, я решил поступить проще: арендовать машину и поехать туда самому. Однако моим планам сбыться было не суждено. Узнав, куда я собираюсь ехать, все владельцы автомобилей сразу же менялись в лице и отказывались от предложенных мною денег (я поднял цену до 500 долларов за день — и все равно все отказались!). Снедаемый любопытством, я решил, что завтра встану пораньше и отправлюсь туда пешком. Остаток дня я посвятил расспросам о загадочной дороге, но все мои попытки разбивались о стену молчания. Наконец, устав и совершенно измотавшись из-за проклятой тропической жары, я вернулся обратно в свою лачугу. Сон не заставил себя ждать, и уже через пару минут я спал, как убитый.

Из сна меня выдернуло все то же пение. На это раз более громкое. Иногда из общего гула голосов доносились отдельные диссонансные вскрики, но они были редки, и никакой закономерности в них я не услышал. Выглянув в окно, я судорожно выдохнул. Процессия была ближе. Намного ближе. Уже можно было различить отдельные человеческие фигуры, неуклюже передвигающиеся по грязи дороги.

Откровенно говоря, мне на секунду стало жутко. Издалека это зрелище было прекрасным и величественным. Теперь, когда процессия приблизилась к деревне, очарование постепенно уступало гнетущему чувству… опасности. Или чего-то схожего. Мне было тяжело подобрать аналогию. Эти неуклюжие движения, удушающее воздействие хора голосов — все это давило на сознание, словно тяжелый камень, зависший над головой.

С трудом оторвав взгляд от процессии, я вернулся в кровать и улегся, накрыв голову подушкой. Однако от заунывного хора это не спасло. Приглушило верхние тона, но от этого гул стал напоминать стоны похороненных заживо. Сглотнув подступивший к горлу ком, я сосредоточился на своих мыслях и постепенно заснул.

Проснулся я на рассвете от стука в дверь. Стучали настойчиво, но негромко. Протерев глаза спросонья и накинув рубашку, я открыл дверь. На пороге стояла хозяйка. Бесцеремонно отодвинув меня в сторону, она прошествовала прямиком к огаркам моих свечей. Придирчиво изучив то, что от них осталось, она в который раз спросила, жег ли я свечи. Поскольку терять время на препирания с ней я не хотел, я ответил отрицательно и попросил ее покинуть дом, так как я хотел переодеться и пойти на прогулку. Старуха еще раз смерила меня долгим пристальным взглядом и, тяжело вздохнув, вышла, бормоча что-то себе под нос.

День выдался пасмурным. Еще вчера небо, бездонное и без единого облачка, наполнилось тяжелым свинцом дождевых туч. Думаю, не стоит объяснять, что такое дожди в тропическом климате. Судя по всему, хлынет не сегодня-завтра. Потому я поспешил к цели своей экскурсии. Увязая в плотном суглинке, я двинулся по дороге в ту сторону, где я видел загадочную процессию.

Обогнув очередной холм, я замер в нерешительности. Я совершенно точно видел вчера тут людей. Однако дорога была покрыта лишь старыми следами шин, но ни единого отпечатка ног не было. Быть может, кто-то проехал передо мной, уничтожив все следы? Что ж. Так или иначе, но я намеревался дойти до ближайшей «странной» деревни.

На остаток пути ушло почти три часа. К тому моменту, когда деревья расступились, открывая вид на деревушку, я окончательно выбился из сил и, увидев дома, облегченно выдохнул. Наконец-то!

Однако мое облегчение длилось недолго. Деревня и впрямь была покинута. Пустые дома, где все еще стояла утварь, брошенные где попало вещи, даже ржавая, видавшая виды машина возле одного из домов. Зайдя в очередную хижину, я осторожно осмотрелся. Следов запустения не было — словно хозяева съехали совсем недавно. Чувствовалось, что людей тут нет. Но не тридцать лет! Что, я в Припяти разве не был? Брошенные поселки — особенно в джунглях — не так должны выглядеть!

Обходя дом, я наткнулся на фотографию его хозяев. Семейство — отец, мать и трое ребятишек — радостно улыбалось сквозь стекло фоторамки. Я поставил фотографию на место. Ощущение неправильности происходящего усиливалось. Люди жили тут. И не жили одновременно. Как там сказала старуха? «Ellos absorben el infierno».

У меня по спине пробежал неприятный холодок и следом накатила волна липкого, неосознанного страха. Прочь отсюда. Не стоило мне сюда идти — правы были местные.

Нервной, преувеличенно бодрой походкой я двинулся обратно, постоянно оглядываясь и то и дело сбиваясь с шага... Обратно я вернулся к вечеру. Весь издергавшийся и вздрагивающий от любого шороха в кустах. К счастью, хозяйку я не застал (иначе не миновать расспросов). Переоделся, вымылся и остаток вечера провел, стараясь отвлечься от увиденного. Незаметно на землю опустилась ночь и, спохватившись, я потушил свечу и забрался в кровать. Выспаться, и завтра прочь из этих жутких мест!

Вопль, ворвавшийся в мой и без того неспокойный сон, заставил меня подпрыгнуть, судорожно оглядываясь по сторонам. Нет, это был не единичный крик. Воздух вокруг стенал, плакал, кричал и подвывал на все лады. Теперь до меня дошло, что я слышал. Не пение и не музыку. Это были крики, полные агонии, ужаса, боли и одиночества. Словно сотню людей одновременно пытали самыми изощренными способами. Обливаясь холодным потом, я выглянул в окно и почувствовал, как провалилось куда-то мое сердце.

Люди. Мужчины, женщины, дети и старики. В руке каждого горела свеча, их лица были искажены гримасами ужаса и страданий, а рты открыты в немом вопле — за них стенал сам воздух. И они передвигались. Ползли, шли, ковыляли. Шли, но не двигались. Стоило взгляду упасть на одного, как он замирал — даже пламя свечи переставало плясать на ветру, однако глаз улавливал движение на периферии обзора. Стоило взглянуть туда, и становилось видно, что позы чуть-чуть, неуловимо менялись. Это было похоже на замедленную в тысячу раз съемку — движение есть, оно угадывается, но глаз его различить не способен. Всхлипнув от нахлынувшего ужаса, я отпрянул от окна, залитого жутким, неживым светом их свечей. Опрокинув по пути стул, я забился в дальний угол кровати, с ужасом глядя в окно, ожидая, что сейчас они ко мне ворвутся.

Не знаю, сколько я так сидел. Час. Может, два... может, куда больше. Парализованный животным ужасом, я застыл в оцепенении до тех пор, пока не забрезжил рассвет и ровное янтарное свечение не утонуло в серой предрассветной мгле. Очнулся я, когда на улице послышались голоса людей. Только тогда до моего сознания начало доходить, что я жив, что весь кошмар прошлой ночи остался позади. Натянув кое-как одежду, я пулей выскочил из дома — прямо под теплый тропический дождь. Лило так, словно наступил новый Потоп. Я чуть не взвыл от ярости и бессилия. По такой погоде ехать невозможно. Машина, да что там машина — танк увязнет в здешних проклятых дорогах!

Нет. Я обязан был выбраться! Еще одного кошмарного шествия я не переживу. Я побежал, утопая в грязи по щиколотку, к местному, который привез меня в эту деревню. К моему несказанному облегчению, он оказался дома. Я объяснил ему спокойно, насколько мог, что мне срочно надо уехать. Я готов был отдать ему все мои деньги — лишь бы он меня отсюда увез. Он только покачал головой и сказал, что сегодня не выйдет никак — выше по дороге из-за дождя настоящий селевой поток. Если дожди не затянутся, то за сутки он должен спасть до безопасных масштабов. То же самое мне ответили и остальные обитатели деревни. Никак. Выбираться же пешком к ближайшей дороге при такой погоде у меня займет несколько суток. Я лихорадочно соображал — надо было найти выход, и найти его срочно. Но его я не видел. Отчаявшись что-то изменить, я добрался до ближайшего магазина и выбрал там едва ли не все запасы алкоголя. Хоть так я сумею преодолеть свой страх. А если повезет, то отключусь, и, быть может, мне не придётся пройти через этот кошмар.

Ночи я ждал, как осужденный смертник ждет команды «пли!». Я ни о чем не мог думать, кроме этих кошмарных лиц, серых, словно одежды, в которых люди брели к своей неведомой цели. Сам не заметил, как заснул, уткнувшись лбом в стол.

На этот раз меня разбудила тишина. Абсолютная и неестественная. Я поднялся со стула — трезвый, как стеклышко, к своему преогромному огорчению. Оглядел пустую комнату. За окном ничего не было видно. Темнота — тучи скрыли луну и звезды. Людей со свечами видно не было. Вообще, казалось, что весь мир замер. Учащенно дыша, я до рези в глазах всматривался в темноту за окном. Ни зги не видно. Так я простоял, думаю, не меньше получаса. Вслушиваясь и всматриваясь в ночь. Ничего. Судорожно вздохнув с облегчением, я обернулся и оказался нос к носу с одним из них.

Они стояли у меня за спиной. Серые лица, серые одежды, свечи в руках, раскрытые в немом вопле рты и тьма в глазницах. У меня из груди вырвался сдавленный стон — от охватившего меня ужаса не было сил даже кричать или двигаться. Ноги подкосились, и я осел на пол, неотрывно глядя в маслянистую черноту пустых глазниц.

Они так и простояли до самого утра — глядя на меня тяжело и неотрывно. Я ощущал колючие ледяные касания их взглядов. Ощущение, словно по телу скользят льдинки. Сотни пар крошечных, мокрых и скользких льдинок. Я даже не пытался двинуться или закричать. Сидел, парализованный неестественным ужасом, и неотрывно глядел в манящие омуты пустоты их глаз.

А потом наступило утро. Я лишь моргнул, и их не стало. Только в воздухе вились тоненькие струйки дыма. Часа через два я рискнул встать. Все тело занемело, суставы ныли. Дрожа, я огляделся по сторонам. Никого. За окном было светло — за ночь тучи куда-то пропали, небо вновь сияло своей бездонной голубизной. Затолкав свои вещи в рюкзак, я отправился к водителю. Тот только покачал головой, видя мои воспаленные от бессонницы глаза, но согласился отвезти меня к ближайшему крупному городку.

* * *

Это произошло три недели назад. Приехав домой, я первым делом поехал в больницу. Мой разум искал спасения — то, что я видел, полностью разрушило мой мир. Я не мог спокойно спать, постоянно слыша далекий и нестройный хор агонии. Я не мог смотреть на городские огни — мне всюду мерещилась кошмарная процессия.

Прокручивая в голове все прошедшее, я пришел к очевидному выводу о причине того, почему в деревне не было света, почему они тушили свечи. Ellos absorben el infierno. Проведя в городе всего три дня и ни разу не сомкнув глаз, я перебрался на дачу к знакомым, якобы немного привыкнуть к городу, но на самом деле тут просто было темно.

Прошло еще восемнадцать дней. Я почти перестал напиваться до полной отключки. Даже решился зажечь лампу, а потом до боли в глазах всматривался в окрестности. Мне казалось, что все позади. До прошлой ночи.

Я опять видел их. Пока еще издалека. Огоньки, маячащие между деревьев. Я знаю — тогда они не успели. Всего на одну ночь. Я сбежал. Оставил их без замеченной добычи. И они настигли меня. Сюда, через полмира, они пришли, чтобы завершить начатое, пополнить свои ряды. Но я их перехитрил. Сейчас, заканчивая писать эти строки, я уже вижу пляску огней за окнами. Они уже рядом, и на этот раз они уже знают, где их жертва — на этот раз все произойдет быстрее.

Мне тяжело. Я укрыл всю мебель целлофаном, чтобы ничего не забрызгать. В течение дня уже трижды засовывал ствол пистолета в рот, но… черт, это так тяжело. Даже ужас, который ждет меня сегодня ночью, не отключает инстинкты. Надо пойти напиться.
Около месяца назад я переехал в новый дом в пригороде. Он был хорошим и довольно качественным для своей цены. Там даже был бассейн.

Однажды, когда я вышел за почтой, я обнаружил в ящике письмо. Простое письмо в белом конверте, но странно было то, что на нем не было обратного адреса. Когда я вскрыл его, листок грациозно вылетел изнутри и приземлился на стол.

«Привет, ты кто? Пожалуйста, ответь».

Я засмеялся. Смотря на каракули, которые и почерком-то назвать сложно, я предположил, что какой-нибудь соседский ребенок решил меня разыграть. Я решил подыграть ему. Взяв бумагу, я написал ответ на задней части письма:

«Привет, меня зовут Джон. Я взрослый человек, который работает в бюро социальной охраны. Могу ли я спросить твое имя?»

Сложив письмо, я вернул его в конверт и засунул в почтовый ящик.

На следующий день я услышал, как пришел почтальон. Выйдя к почтовому ящику, я обнаружил там привычные счета, бюллетени и ненужную рекламу. Но среди всего этого было свежее письмо в белом конверте. Вскрыв его, я увидел там записку, аккуратно сложенную втрое:

«Привет, Джон. Меня зовут Крис, и это моя улица. У меня раньше был кот. Мне нравится переписываться. Сколько тебе лет? Пожалуйста, ответь».

Я ответил так, как взрослые обычно общаются с маленькими детьми:

«Привет, Крис. Что случилось с твоим котом? Мне 33 года. Могу ли я узнать, почему ты мне пишешь?»

Я снова забросил письмо в почтовый ящик и оставил красный флажок поднятым.

На следующий день я вышел забрать утреннюю почту и увидел, что красный флажок опущен. Я подошел к ящику и заглянул внутрь. Там лежал еще один белый конверт. «Так рано! — подумал я про себя. — Почтальон даже еще не сделал свой обход».

«Привет, Джон. Мой кот утонул в нашем бассейне. Я очень грустил из-за этого. Я пишу, чтобы узнать, почему ты живешь в моем доме. Пожалуйста, ответь».

Я зашёл в дом и быстро сочинил ответ. Детские шалости стали давить на нервы.

«Привет, Крис. Что значит «в моем доме»? Ты жил здесь, а потом переехал?»

Я положил ответное письмо в ящик, пошел прочь... и тут же услышал громкий металлический лязг.

Я похолодел и вернулся к ящику. Внутри лежало письмо в конверте. Я взял его, вскрыл и прочел:

«Привет, Джон. Нет, я еще живу здесь. Как долго ты будешь тут оставаться? Пожалуйста, ответь».
Едем на машине с Анапы. Кто ездил, тот знает, что проезжаешь через бескрайние поля, ещё и пробки долгие бывают на трассе. И вот едем, проезжаем поле, и тут я вижу — по полю худой лысый пожилой мужик идет. Я еще подумала: вокруг ни деревни, ни остановки, откуда он идёт и куда? Едем дальше, замедлились из-за пробки, проезжаем памятники жертвам катастрофы на обочине, а там фото того мужика с поля! Получается, так и ходит неприкаянный поблизости от места смерти...
Автор: Minogavvv

Бабушка еще при жизни рассказала мне интересную историю. Не верить ей у меня нет причин — она отличалась честностью и твердыми принципами.

Мой дед, бабушка и моя будущая мать переехали в село, когда деда перебросили на строительство завода как инженера. Им выделили комнатушку в хате у одной бабки. Та и расскажи моей пятилетней матери, что местные леса богаты на ягоды. Мама и заладила — папа, пойдем, мама, пошли, ну когда, почему не сейчас, почему нет, а когда пойдем — ну и прочая головная боль для родительского состава ячейки общества.

Долго ли, коротко ли мать моя терроризировала бабушку с дедушкой, но в один из дней они все-таки решились на поход: взяли лукошко и пошли в незнакомый лес. Ясное дело, заблудились, притом крепко. Ягоды, конечно, сбили чувство голода, но они до самой темноты не могли найти выход из леса. А потемнело хорошо. Как говорится, не видно ни зги. Ночь хмурая, с мелким противным дождиком, да еще в лесу — представляете всю прелесть сложившейся ситуации? Дед сердится, мать заснула у него на руках, бабушка плетется уже без сил...

И тут — радость! Вышли на тропу!

Выбрали направление наобум, решив, что рано или поздно тропа выведет к людям. Даже если из соседнего села, хоть кто-то пустит переночевать.

Но тропа вывела на одинокую хату в лесу, очень большую по меркам тех дней. В хате жила большая семья с многими детками, которые уже спали. Хозяин оказался гостеприимным и принял забулдыг душевно. Он оказался лесником. Деду — сто грамм и ужин, бабушке — молока с медом, а мать просто уложили со своими детьми.

Утром дед помог в каком-то тяжелом мужском деле хозяину, бабушка начистила ведро картошки на всех, жена лесника готовила еду, а мать носилась с новыми знакомыми.

Ближе к обеду, поблагодарив за кров, они вышли от лесника и по указанной тропинке вышли к проселочной дороге, а там уж и к селу добрались.

Оказалось, та бабка-подстрекательница успела поставить на уши половину села — всё-таки сама косвенно подбила на поход в незнакомом месте. Мужики уже собирались устраивать поиски, но всё обошлось, и бабка вздохнула спокойно. Расспрашивая, что да как, она сильно удивлялась ответам бабушки, но в итоге, сказав, что всё хорошо то, что хорошо кончается, угомонилась.

Только потом, через пару дней, бабка отвела бабушку в сторонку и рассказала ей шепотом.

Оказывается, лесника при оккупации немцы посчитали партизаном и спалили его хату вместе с семьей, а теперь на том месте только обгорелые головешки из земли торчат...
Автор: Асафов Максим

День начинался, как всегда. Встал рано утром, позавтракал и решил заняться кое-какими делами по хозяйству. Зная, что в деревне никого нет и все дачники уже разъехались, решил отпустить Дика погулять, не опасаясь, что пес кого-то может облаять и напугать своим грозным видом. За делами я не заметил, как начали опускаться сумерки. Принеся в дом охапку дров, я собрался растопить печь, как вдруг услышал громкий лай, доносившийся с улицы. Глянув в окно, я увидел Дика, беспокойно бегающего у калитки и нервно лающего в сторону заброшенной церкви. Сначала я подумал, что кто-то из дачников всё же остался, а Дик заметил человека.

Выйдя на улицу, я решил привязать пса и вдруг… услышал звон колокола!

Сначала я очень удивился, так как никакого колокола в старой церкви не было и в помине. Но через несколько секунд раздался ещё один протяжный звон, затем ещё один. И как только я открыл калитку, Дик жалобно скуля и дрожа всем телом, забился в свою будку.

Меня охватила тревога, и я поспешил зайти в дом. Закрыв на замок входную дверь, я прильнул к окну и стал вглядываться сквозь полумрак в сторону заброшенной церкви.

Неожиданно в тёмных оконных проёмах церкви я увидел мерцающие огоньки. Кот Васька, мирно дремавший на печи, спрыгнул на пол, злобно заурчал и спрятался под кровать… Не в силах пошевелиться от охватившего меня ужаса, я стоял как вкопанный и наблюдал за происходящим.

На пороге церкви показались несколько человеческих фигур, облачённых в траурные одеяния. Они медленно, держа в руках горящие свечи, стали выходить из дверей храма, а следом за ними четверо человек несли деревянный гроб. И вся эта процессия, сопровождаемая звоном колокола и мерцанием свечей, медленно двинулась по пустынной деревенской улице. Когда они поравнялись с моим домом, я услышал протяжный, жалобный вой своего пса. Свет от горящих свечей освещал их бледные, измождённые лица с пустыми чёрными глазницами… Мужчины, женщины, старики и даже дети… Картина была реалистичной и оттого пугающей.

Жуткая процессия остановилась около моего дома. «Хорошо, что я успел закрыть калитку», — подумал я в тот момент. Но не тут-то было. Засов сам собой отскочил и калитка медленно, со скрипом отворилась. В проёме калитки я увидел фигуру. Это была женщина в одежде монахини, со свечой, зажатой бледными скрюченными пальцами. От переполнявшего меня ужаса я не мог пошевелить даже пальцем.

Женщина подошла к окну и стала вглядываться сквозь стекло, как будто пытаясь что-то разглядеть. И увидела меня, стоящего в оцепенении. После чего, повернувшись к толпе, крикнула:

— Он здесь! Он здесь!

В этот момент раздался громкий стук в дверь и мне показалось, что весь дом пошёл ходуном, а земля вот-вот уйдёт из под ног. В ужасе я закричал:

— Что вы хотите от меня?

— Батюшка, благослови, — и, опустившись на колени, женщина повторила. — Благослови!

И толпа, подхватив её мольбы, тоже стала кричать:

— Благослови! Благослови!

В висках нестерпимо застучало, в полубреду я схватил старую икону Христа Спасителя, висевшую в углу комнаты, распахнул окно и крикнул, выставив перед собой икону:

— Благословляю! Благословляю!

В этот момент раздался оглушительный звук колокола, потом ещё и ещё. А я, как обезумевший, все громче и громче повторял слова молитвы. Потом в глазах всё поплыло: люди, гроб, монахиня…

Я очнулся от жуткого холода. Вокруг была кромешная тьма. Я с трудом поднялся с холодного пола. Включил в комнате свет и увидел распахнутое окно и лежащую на подоконнике икону...
Автор: Олег Кожин

Прямо дороженька: насыпи узкие,
Столбики, рельсы, мосты.
А по бокам-то все косточки русские…
Сколько их! Ванечка, знаешь ли ты?

Н. А. Некрасов

------

МОСКВА — МЕДВЕЖЬЕГОРСК

К ночи, когда из всего освещения в купе работали только фонари в изголовье, попутчица впервые отложила книгу.

— К Медгоре подъезжаем, — сказала она.

Мила, свесившись с полки, прилипла лицом к стеклу, пытаясь разглядеть пролетающий мимо пейзаж. Вздымаемая мчащимся поездом ночь колыхалась непроницаемой бархатной портьерой. Только жухлая трава, липнущая к путейной насыпи, напоминала, что мир за окном все же существует и сожран темнотой лишь временно. В этом космосе, без ориентиров и маяков, определить, куда они подъезжают, было решительно невозможно.

Попутчица, сухопарая старушка в льняном платье и льняном же платке, подсела в Петрозаводске. Войдя в купе, негромко поздоровалась и, с неожиданной для своего возраста прытью, взлетела на вторую полку, напротив Милы. Там она и лежала все это время, уткнувшись носом в книгу в мягком переплете. За несколько часов старушка ни разу не сменила позы и, вообще, была настолько тихой и незаметной, что даже назойливый проводник, ежечасно предлагающий «чай-кофе-шоколадку», не обратил на нее внимания.

Мила заглянула в телефон, сверяясь с расписанием. Действительно, по времени выходило, что Медвежьегорск уже недалеко. Но как об этом узнала соседка, у которой, похоже, не то что мобильника — часов, и тех не было?

— А вы откуда узнали? — спросила Мила.

Не то чтобы она действительно интересовалась. Просто размеренное покачивание вагонов сегодня отчего-то не убаюкивало, а раздражало. В привычном перестуке колес слышалась тревога, от которой опрометью бежал пугливый сон.

— Ведьмы поют, — буднично пояснила попутчица.

Будто сообщила, что в магазин завезли финскую колбасу или что вновь подскочили тарифы на коммуналку. Так спокойно и естественно у нее это вышло, что Мила даже решила, будто ослышалась.

— Ведь мы что, простите?

Соседка покрутила в воздухе указательным пальцем, дотронулась до уха, будто предлагая прислушаться.

— Ведьмы поют, — повторила она. — Значит, Медвежьегорск близко.

В мыслях Мила крепко выругалась. Купейный билет, купленный на выкроенные из стипендии крохи, она взяла специально, чтобы избавиться от радостей плацкартного братания, висящих в проходе мужских ног в дырявых носках и таких вот попутчиков. Мила непроизвольно отстранилась, точно ожидая, что сейчас эта благообразная старушка достанет из багажа распечатки предсказаний Ванги и шапочку из фольги. Однако соседка, похоже, продолжать разговор не собиралась. Вновь уткнувшись в книгу, едва не касаясь страниц крючковатым носом, она увлеченно поглощала дешевый томик в мягкой обложке.

Поспешно достав телефон, Мила принялась демонстративно разматывать наушники. Бегство в музыку — слабая защита от городских сумасшедших, но уж лучше такая, чем совсем никакой. Всегда можно сделать вид, что не слышал, или спал, или за…

Пальцы, еще сильнее перепутавшие змеиный клубок проводов, внезапно остановились. Замерли вместе с сердцем, которое резко ухнуло в желудок, да там и сгинуло. Мила покрутила головой, точно антенной, в попытке поймать неустойчивый сигнал. Поняла вдруг, что сидит с отвисшей челюстью, глупо пялясь на вагонное радио, и поспешно захлопнула рот. Радио молчало, никаких сомнений. Тогда откуда же…

… перетекая из вагона в вагон, из купе в купе, по поезду лилась песня. Без музыки и слов, созданная одним лишь голосом. Нет, не одним, не десятком даже, а целым хором, сонмом невидимок. Протяжная, точно сотканная из осенней печали. Заунывная, как отходная молитва. И безмерно красивая, будто…

— Услышала, — кивнула соседка, оторвав прищуренные глаза от потрепанных страниц. — Первый раз, что ли, по Николаевской железке едешь?

Ничего не понимая, Мила уставилась на попутчицу. Почему-то ей казалось ужасно глупым, что та спрашивает такие вот нелепости. Ей хотелось сказать, что, конечно же, не первый, просто впервые забралась так далеко, и что железная дорога называется Октябрьской, а не Николаевской, и много чего еще, но вместо этого выпалила лишь:

— Что это?!

— Ведьмы поют, — без тени иронии повторила соседка, вновь пряча крючковатый нос за мятой обложкой. — Их всегда на этом месте слышно.

— Что, всем слышно? — Мила недоверчиво выпучила глаза.

— Нет, только особо одаренным! — едко проворчала старуха, недовольная тем, что ее вновь оторвали от чтения. — Конечно не всем. Глухим вот, например, не слышно…

— Ой, простите, пожалуйста! — торопливо извинилась Мила. — Просто… так необычно… я думала…

Лишь перестук колес — и ничего кроме. Сбившись, девушка замолчала. Ей вдруг подумалось — а не примерещилось ли все это? Был ли на самом деле этот заунывный женский хор, чье пение тревожило душу, наполняя ее ощущением предстоящего полета, волнительным и немного страшноватым?

Демонстративно захлопнув книгу, старушка отложила ее в сторону.

— Да ладно, нечего тут извиняться, — сказала она, смирившись с вынужденной беседой. — Я, когда их впервые услышала, челюсть на ногу уронила, вот прямо как ты сейчас. А потом привыкла. Все привыкают, кто по Николаевской катается. Проводники так вообще внимания не обращают. Хотя тут, в плацкартном, есть один дурачок — любит пассажиров пугать.

Старушка скривилась, точно собиралась сплюнуть, но сдержалась.

— Он за пару станций до Медгоры ужаса нагонит, баек всяких наплетет, а потом людям в тумане за окном призраки мерещатся. Так-то, конечно, если шары залиты, то всякое привидеться может…

Взгляд Милы непроизвольно вернулся к окну. Стекло отразило размытое девичье лицо с широко распахнутыми глазами и приоткрытым от удивления ртом. Рассеянного света едва хватало, чтобы разглядеть туман, стелющийся вдоль железнодорожной насыпи. Никаких призраков. Никаких таинственных фигур.

— А вы сами что думаете? — Вопреки всему, Мила вдруг поняла, что ей действительно интересно, что думает эта незнакомая, по сути, женщина. — Что это на самом деле?

Старушка молчала, поджав и без того узкие губы. Будто подыскивала нужные слова. Мила недоверчиво уточнила:

— Вы ведь не считаете, что это на самом деле ведьмы?!

— Нет, не считаю, — соседка покачала головой, от чего выбившиеся из-под платка седые пряди рассыпались по узким плечам. — Я в Бабу-ягу с трех лет не верю. Тут, скорее всего, какой-нибудь акустический эффект хитрый. Отсыпка плохая или рельсы гнутые, например. Или еще какая… аэродинамическая труба.

Слово «аэродинамическая» она произнесла с заминкой, едва ли не по слогам. Мила поняла, что на самом деле попутчица кого-то цитирует, оставляя свое мнение при себе.

Старушка помолчала, задумчиво перебирая мятые страницы. Затем добавила:

— Так-то, конечно, бес его разбери. Насколько я знаю, никто специально этим вопросом не занимался. А вообще, Николаевская — дорога старая. Может, и впрямь привидения поют…

За окном посветлело. Это сутулые фонари, униженно согнувшись, пытались заглянуть в проносящийся мимо поезд. Потянулись бетонные заборы, изрисованные граффити, небольшие приземистые ангары да похожие на жирных отожравшихся змей составы, дремлющие на отстойных путях. Поезд начал сбрасывать ход. Плавно и неспешно скользил он вдоль почти пустого перрона, пока, рассерженно зашипев пневмотормозом, не встал окончательно.

— А почему Николаевская? Всегда же Октябрьская была? — Мила попыталась возобновить угасшую беседу. Не очень успешно.

— Привычка. У нас в селе суеты не любят. Сегодня Октябрьская, завтра Ноябрьская. Каждый раз переучиваться — кому оно надо? Николаевская — она Николаевская и есть. Как царь построил, так с тех пор и называют.

Попутчица щелкнула выключателем, показывая, что разговор окончен. Купе погрузилось в темноту. Мила легла на спину, отстраненно слушая приглушенный топот новых пассажиров. За стенкой, стараясь не шуметь, кто-то расстилал постельное белье. Граненый стакан на столе задребезжал чайной ложкой — не простояв и десяти минут, поезд тронулся. Нижние места по-прежнему пустовали. Мила даже начала подумывать, не перебраться ли вниз, хотя бы на время, но дверь внезапно отъехала в сторону, и в купе, опережая своих хозяев, ворвался резкий запах перегара. Следом, с секундной задержкой, — не вошли даже — ввалились двое. Сдавленно матерясь, они распихали багаж, кое-как раскатали матрасы и принялись расшнуровывать ботинки. К перегару добавилась едкая вонь несвежих носков. Милу замутило. Стянув с полки пачку сигарет, она спустилась вниз. Не глядя, нашарила ногами шлепанцы, стараясь даже не смотреть в сторону новых соседей. Была крохотная надежда, что пьяные гоблины не полезут знакомиться…

— Добр-ой ночи, барышня! — пьяно икнув, поприветствовал ее грубый голос.

Надо же, вежливые какие, раздраженно подумала Мила. Следовало буркнуть что-то в ответ да слинять по-быстрому в тамбур, но не позволило воспитание. Обернувшись, она сдержанно приветствовала соседей. Тусклый свет ночников не позволял разглядеть их во всех деталях, но увиденного оказалось более чем достаточно. Гораздо старше Милы, лет тридцати пяти, стриженные под ноль, в мятых спортивных куртках и давно не стиранных джинсах. Блестящие губы растянуты в похотливых улыбках. Глаза, одинаково черные в полумраке купе, маслено ощупывают девушку, заползая под майку и короткие джинсовые шорты.

— Присоединяйтесь, за знакомство! — Сидящий справа извлек из-под стола початую бутылку «Гжелки». Обхватившие горлышко пальцы синели тюремными перстнями-наколками.

— Третьей будете! — пошутил второй, гнусно хихикая.

— Нет, спасибо, — Мила покачала головой. — Я водку не люблю.

— Мы тоже! — округлив глаза, с придыханием выпалил татуированный. — Кто ж ее любит, проклятую?! Но ведь за знакомство — святое дело!

— Нет, извините, — повторила Мила. — И вы бы потише немного, если можно, а то бабушку разбудите.

Проворно выскользнув в коридор, она отсекла дверью протестующее «а мы настаиваем!» и недоуменное «какую, на хрен, бабушку?!».

Несмотря на сквозняки, в тамбуре неистребимо воняло сигаретным дымом. И все же здесь Миле полегчало. Оставалось лишь избавиться от засевшего в носоглотке запаха перегара и несвежего белья. Прислонившись к окну, Мила выбила из пачки сигарету и подцепила ее губами. Чиркнула колесом зажигалки, по привычке зачем-то прикрывая огонек ладонями, а когда, наконец, отняла руки, чуть не подавилась первой же затяжкой. В узком окошке маячило призрачное расплывчатое лицо.

— Бар-ышня, а чего вы такая невежливая? — раздался со спины уже знакомый икающий голос. — Мы к вам со всей, понимаешь, душой, а вы…

Мила резко обернулась. Давешний татуированный мужик стоял почти вплотную. И как только смог подойти так незаметно? При нормальном освещении он выглядел даже старше тридцати пяти. Глубокие морщины у висков, обвисшие щеки, набрякшие мешки под глазами, оказавшимися не черными, а льдисто-голубыми. Исходящий от него чудовищный запах дешевой водки и лука не перебивал даже табачный дым.

— Извините, я не очень хочу разговаривать.

— А я вот хочу… — Мужчина нервно облизнул пересохшие губы, придав слову «хочу» какой-то гаденький подтекст.

Покрытая мелким черным волосом рука уперлась в стену, зажимая Милу в углу. Он стоял так близко, что можно было даже разглядеть свежие прыщи, обсыпавшие плохо выбритый подбородок. Вероятно, самому себе он казался опасным и чертовски крутым, но у Милы этот бывший зэк вызывал лишь омерзение. Не страх, а брезгливость.

— Заготовку свою убери, — твердо сказала Мила, сердито выпуская дым через ноздри. Не потребовала даже — велела.

— А ес-ли не уберу? — Он наклонился вперед, обдавая девушку густыми водочными парами. — Че будешь де…

Договорить он не успел. Неожиданно даже для самой себя Мила воткнула тлеющую сигарету прямо в покрытую наколками пятерню. Попутчик заорал благим матом, скорее от страха и удивления, чем действительно от боли. А затем резко впечатал обожженную руку Миле в грудь, чуть выше солнечного сплетения.

От удара девушку швырнуло назад. Падая, она больно приложилась виском о дверную ручку. В голове взорвался фейерверк, на несколько секунд заместивший реальность короткими яркими вспышками. Очнулась Мила уже на полу, среди плевков и окурков. Татуированный исчез, оставив после себя устойчивый запах перегара. Мила лихорадочно ощупала себя — одежда целая, шорты на месте. Значит, не изнасиловал. Да и то верно, без сознания она пролежала едва ли больше минуты.

Шатаясь, она кое-как поднялась на ноги. С трудом сохраняя равновесие, осторожно пошла вперед, опираясь на стены трясущимися руками. Шершавые, плохо обработанные доски неприятно царапали ладони, норовя загнать занозу. Никак не получалось собрать мысли в кучу. Все заслоняла багровая злость вперемешку с отчаянной решимостью наказать пьяного подонка.

— Ничегооо, скотина… — протянула она сквозь стиснутые зубы. — Сейчас… сейчас посмотрим, какой ты смелый… сука…

Пелена ярости застилала глаза. Грудь сдавило то ли невыплаканными слезами, то ли этот пьяный кретин что-то там сломал. По-рыбьи хватая ртом воздух, Мила пыталась нащупать ручку тамбурной двери. Только бы дойти до проводницы, только бы дотащиться, а там уже охрана и начальник поезда… Они устроят этому козлу веселую жизнь! Эта тварь еще плакать будет, прощения просить!

Чувствуя, что вот-вот задохнется, Мила всем телом упала на дверь, буквально вывалившись из заплеванного, провонявшего табаком тамбура. В лицо тут же дохнуло свежестью — чистой, даже слегка морозной. Видимо, кто-то умудрился открыть окно в коридоре. В голове прояснилось, подобравшаяся к самому горлу тошнота неохотно отползла обратно в желудок. Мила потерла глаза руками, будто отгоняя марево затухающей злости…

Вагон разительно переменился. Исчезли белые занавесочки и красные коврики. Пропали люминесцентные лампы. Испарились все перегородки. Даже обшивка исчезла, уступив место почему-то не металлическому каркасу, а необструганным, плохо подогнанным друг к другу доскам. Благодаря отсутствию ограничителей создавалось впечатление какой-то безразмерности, бесконечности вагона. Лишь в ширину, от стены до стены, расстояние оставалось в разумных рамках. Противоположный край вагона терялся где-то вдалеке, сокрытый расстоянием и многочисленными женщинами, занявшими все свободное пространство.

Ошеломленная внезапной метаморфозой поезда, Мила не сразу заметила их, хотя не заметить было просто невозможно. Осторожно шагая вперед, она едва не наступала на вытянутые вдоль условного прохода ноги. Странные, невесть откуда взявшиеся пассажирки смотрели на нее с вялым любопытством. Разных возрастов, разного достатка, разных национальностей — между ними не было ничего общего. Они стояли где придется, сидели на чем попало — на табуретках, скамьях, рассохшихся бочках, на распиленных шпалах и просто на корточках. Некоторые лежали прямо на полу, беспомощно таращась в дощатый потолок, ловя зрачками падающий сквозь щели звездный свет.

— Эй! — донеслось откуда-то спереди. — Эй, соседка! Давай к нам!

За откидным столом, испещренным нецензурными надписями, в компании из четырех женщин сидела попутчица Милы, седая старушка в льняном платье. Двинув костлявым бедром сидящую рядом дородную тетку с вытекшим глазом, она освободила край сиденья и похлопала по нему ладонью, приглашая Милу присесть. Протиснувшись вперед, девушка с облегчением упала на выдранную обивку жесткого кресла.

Новые соседки смотрели угрюмо, но без злобы. Скорее с сочувствием. Впервые разглядев их вблизи, Мила едва сдержала крик. Но промолчала. Вцепилась пальцами в липкую столешницу, усилием воли подавив готовый вырваться вопль. Напротив нее, точно так же держась руками за стол, сидела девушка в железнодорожной форме. Широкая красная линия пересекала ее тело от правого плеча к левой груди. Когда вагон шатало особенно сильно, казалось, что верхняя половина норовит сползти вниз, чтобы с чавкающим звуком упасть на колени соседки — удавленницы с жутковатым синюшным лицом.

— Здравствуйте, — выдавила Мила, с ужасом ощущая, как холодит раздробленную височную кость вездесущий сквозняк.

Одноглазая тетка вынула откуда-то из-под стола бутылку со сбитым горлышком и покрытый трещинами стакан со щербатыми краями. В ее пустой глазнице копошилась бледная личинка. Старушка в льняном платке привычно убрала выбившуюся прядь за ухо, от которого вниз, по всему горлу, тянулась неаккуратная рваная рана. Ее платье больше не смотрелось искусной стилизацией. Разодранное, местами истлевшее, оно выглядело ровесником тех времен, когда Октябрьскую железную дорогу называли именем русского государя.

— Давай, дочка, — она пододвинула наполненный стакан Миле. — За упокой души мятежной…

Мила смотрела на обезображенные шрамами тела и лица, на гниющие лохмотья, но видела лишь вереницу смертей — чудовищных, нелепых, жестоких, трагичных. Необратимых. И, поняв, что не будет, никогда уже не будет у ее мятежной души никакого упокоя, Мила схватила стакан дрожащей рукой, глоток за глотком влив в оледеневшее нутро обжигающую жидкость. Горькую, как несправедливая обида. Соленую, как слезы.

Запрокинув голову, Мила завыла, обреченно, точно попавшая в капкан волчица. Печально подперев голову кулаком, запела старушка-соседка. Следом за ней, пьяно раскачиваясь в такт движению поезда, заголосили остальные.

Мила выла на одной высокой ноте, самозабвенно, захлебываясь от жалости к себе.

Сквозь щели в потолке бесстрастно мерцало плывущее над головой звездное небо.
Эту историю рассказала мне моя подруга. Она уехала учиться в Москву лет пять назад и сняла небольшую комнату в коммуналке на седьмом этаже. Жизнь текла в размеренном темпе, наступила зима. Однажды утром девушка подошла к окну балконной двери, чтобы посмотреть погоду на улице, и увидела с внешней стороны на заледеневшем стекле следы маленьких детских ладошек. Она в изумлении побежала спрашивать у соседки, не приходил ли кто-то из детей в её комнату. Соседка помрачнела и ответила: «Видимо, опять Данька шалит». «Какой Данька?» — удивилась подруга. Соседка рассказала ей, что раньше в этой комнате жила женщина с двухлетним сыном Даней. Однажды, когда мать занималась своими делами на кухне, мальчик пробрался на балкон, там залез на ящик, перевесился и упал с седьмого этажа. Мать после смерти сына сразу съехала. С тех пор на стекле иногда стали появляться отпечатки детских ладошек. Все, кто жил до моей подруги в этой комнате, тоже видели ладошки, и, услышав эту историю, съезжали. Подруга вскоре тоже съехала.
Первоисточник: paranoied.diary.ru

Автор: Лучафэрул

Дерьмовый у нас квартальчик, все так говорят. Как только началось это поветрие с расселением и сносом хрущёвок, половина района словно вымерла. Расселить-то их расселили, а дальше деньги кончились — и стоят теперь эти обломки эпохи, пялятся на улицу пустыми окнами. Говорят, их вот-вот снесут, но говорят это уже не первый год, так что я уже и не жду. И знаете что? Мне лично даже нравится, что снос всё откладывают.

На работу я хожу специально через этот мёртвый квартал. Хожу и вспоминаю, как оно было когда-то, когда тут обитали ещё люди, текла обычная неторопливая жизнь. Вспоминаю бабушкины рассказы — а она лично руку к строительству этого советского рая приложила, ну и квартиру потом получила. Бабуля тут знала каждый угол, была настоящей хранительницей местной истории. Хотя и смеялись над ней, мол, какая такая история, паршивые пятиэтажки. Но она понимала толк в людях, в простых жизнях, обычных повседневных штуках. Знала, что ими-то жизнь и строится, а не великими подвигами какими. Я даже жалел, бывало, что мы с родителями жили в новом доме через дорогу, он казался мне каким-то ненастоящим. Слишком новым. Поэтому при первой же возможности я сбегал к бабушке и до самой темноты гулял по тесным дворикам, слушая разговоры, ругань, лай собак, бормотание телевизоров, вдыхая запахи с кухонь и украдкой заглядывая в окна первых этажей. Мне казалось, что время здесь стоит на месте и что ничто здесь никогда не меняется. Других это угнетало, но только не меня. Мне всё нравилось. Мне было спокойно и хорошо. Какой бы тяжёлый день не выдавался в школе, институте или на работе, я всегда знал, что приду сюда — и выпаду из этого безумного водоворота. Покачаюсь на знакомых скрипучих качелях, поглажу лохматую ничейную псину, которая всегда бродит по одному и тому же двору, скормлю ей кусок колбасы из раскисшего за день бутерброда, и всё снова будет хорошо. Все проблемы покажутся мелкими и несущественными, по сравнению с моим персональным кусочком вечности.

Теперь в моих любимых дворах меня ждёт только тишина. Она плотная, глухая и мрачная. Совсем не такая, какая стояла тут иногда по ночам, когда все жильцы наконец-то ложились спать. Это не умиротворённая тишина спящих домов, это мёртвая тишина, какая бывает на кладбищах. Иногда я захожу в подъезд и долго стою, вслушиваясь. Мне всё кажется, что если долго слушать, то всё вернётся. Раздадутся чьи-нибудь шаги на лестнице, залает собака, зазвонит чей-то телефон. Но нет, тщетно. Тогда я прохожусь по этажам, прижимаю ухо к дверям и снова слушаю и жду. Чуда жду, не иначе.

Но я говорил уже, я всё равно люблю это место, ничего не могу с собой поделать. Хотя теперь мне всё больше кажется, что оно будто бы пьёт из меня кровь. Что я становлюсь спокойным не потому, что мне здесь хорошо, а потому что оно меня жрёт. Но это всё глупости и мистика, а я в мистику совсем не верю.

Недавно случилась у меня радость. Но обо всём по порядку.

Когда-то в этом районе в самом центре на первом этаже одного из домов был отличный книжный магазин. Ещё до того, как всех выселили, магазин пришёл в упадок и однажды закрылся. Я по нему тосковал почти так же сильно, как по всему остальному району. Ведь сколько в своё время я унёс из этого магазина чудесных книг за бесценок! Директор там был умница, открыл отдел с букинистическими книжками. А люди не всегда умеют по настоящему ценить то, что годами тихонько стоит у них дома на полке и пыль собирает. Вот и сдают настоящие сокровища, сами о том не подозревая. Вот, к примеру, есть у меня зелёненькое такое издание сказок Андерсена. А мало кто знает, что оно — редкость. Ошибка в типографии — и зелёными стали оба тома, а не только первый, как сначала задумывалось. А кто-то взял и продал такое чудо, ну не глупость ли? Глупость, ещё какая. Вот я её и исправляю, храню своё сокровище бережно и с положенным уважением.

Но я отвлёкся. Так вот, был книжный магазин, закрылся. Директор его умер давно. Помещение несколько раз перепродавали и всё пытались там то аптеку открыть, то парикмахерскую, но ничего так и не прижилось. В результате последний владелец попал под суд, а здание арестовали за какие-то там его долги. Так оно и стояло, пустое, с запертыми дверями и заклеенными витринами. И появилось в этом старом магазине что-то зловещее, или мне так просто казалось. Но местные его тоже сторонились. И стоял бы он никому не нужный до самого сноса, если б не чудо. Вот не верю я в чудеса, а они берут и случаются. В один прекрасный день брожу я по своим пустым дворам, гляжу — а в магазине свет горит. И витрины кто-то вымыл и в порядок привёл, книжки там расставлены, плакаты висят всякие школьные. Словно я вдруг лет на пятнадцать назад вернулся.

И конечно, я не удержался, заглянул внутрь. Впрочем, заглянул, это мягко сказано — я влетел в магазин так, словно за мной кто-то гнался, а это была моя единственная надежда выжить. Внутри всё было по-старому. Откуда-то достали старые стеллажи с аккуратными бумажными наклейками, обозначающими жанры. И книжки… Они снова были на месте. Всё было в точности так, как я помнил. Букинистический отдел только увеличился и занимал теперь целую половину магазина.

Продавец, одетый в потёртый серый пиджак, сперва стоял ко мне спиной, но когда я подошёл к прилавку поближе — обернулся и приветливо улыбнулся.

— О, вы Анатолий, я ведь прав?

Я неуверенно кивнул ему, а он в ответ расплылся в широкой довольной улыбке.

— Так про вас мне Павел Алексеевич-то много рассказывал, земля ему пухом. Говорил, вы большой умница и ценитель хороших книг. И времени.

Продавец протянул мне руку, и я ошалело пожал её.

— Евгений. Будем знакомы, Анатолий. Друг Павла Алексеевича — мой друг и желанный гость в магазине. Как вам, кстати? Хорошо, а? Всё в точности воссоздал, словно мы и не закрывались.

Он гордо обвёл помещение широким жестом. Я снова огляделся и ответил:

— Хорошо — не то слово. Я даже не ожидал, что… Ну, что всё возьмёт и вернётся.

Глупо прозвучало. По-детски как-то, но Евгений, к моему удивлению, ничего глупого в моих словах не заметил.

— Я сам не ожидал, Анатолий. Сами знаете, как сейчас трудно — кругом большие супермаркеты, кому мы такие нужны. Но я верил, что сумею, и знал, что Павел Алексеевич бы меня во всём поддержал. Вот и не опускал рук. Я говорил себе, что если мы будем нужны хотя бы одному покупателю, мы будем работать. Пусть за месяц мы продадим хорошо, если десяток книг — зато в надёжные руки. А деньги — ну что деньги? Придумаем что-нибудь.

А говорили ещё, что я странный. Вот кто странный, это этот Евгений. Будто бы я не знаю, во сколько может обойтись содержание магазина вроде этого! А он был спокоен как удав.

— Мы, Анатолий, работаем для ценителей. Это, как сейчас модно говорить, наша миссия. Впрочем, что ж я всё болтаю-то! Вы походите, посмотрите книжки. В букинистическом у нас много интересного, я специально собирал и не один месяц.

Он потряс в воздухе оттопыренным указательным пальцем и снова вернулся к приклеиванию каких-то бумажек к ватману, от которого я его и отвлёк своим появлением. Решив больше не мешаться и не приставать с вопросами, суть которых всё равно сводилась бы к «но как?», я отправился к вожделенным полкам.

О, прекрасного там и правда было немало. Некоторые книги я видел впервые, даже об авторах таких не слышал. Вот, например, кто такой Сергей Юдяхин и что за книга такая «С четверга на среду»? Название странное, а ведь старая книжка, шестьдесят восьмого года издания. И тираж у неё оказался целых тысяча экземпляров. Или вот ещё, Анна Сусанина, «Пустые часы». Пятидесятый год издания, тысяча экземпляров, последних пяти страниц не хватает — кто-то из старых владельцев вырвал. Зато на форзаце дарственная надпись: «Дорогому племяннику Рафушке на память от тётки Кати в год 1947». То есть, подарили книжку за три года до того, как издали. С другой стороны, откуда я знаю, может быть, тётка Катя была немного не в себе, когда подписывала подарок для племянника, вот и ошиблась с годом. Но подобные странности встретились мне ещё в нескольких книжках — то год издания был позже, чем год, когда книжку кому-то подарили, то перевод сделан аж за сто лет до написания, то ещё что-нибудь эдакое. Разумные объяснения у меня быстро кончились, фантастических изрядно прибавилось, но легче от этого не стало.

Выбрав себе несколько книжек, в том числе те самые «Пустые часы» неизвестного мне Рафушки и «С четверга на среду», я отправился к Евгению. Тот с готовностью упаковал мои покупки в знакомую до дрожи серую бумагу, обвязал бечёвкой и на старой кассе отстучал чек. Выходило всего триста рублей. Я с подозрением посмотрел на него, но Евгений заверил меня, что всё правильно и что книжки и правда столько стоят. Расплатившись и пожелав Евгению приятного вечера, я вышел на улицу.

В ноябре темнеет быстро, так что, несмотря на шесть вечера, темень вокруг была непролазная. Магазин, может, и открыли, но вот новые лампы в фонари никто и не думал вкрутить. Порывы холодного сырого ветра, завывавшего в пустых переулках, гнали меня домой, к теплу, в мою скучную современную квартиру. Почти дойдя до поворота за угол, я обернулся и посмотрел на магазин.

Он был пуст. Пустой, тёмный, заброшенный, как и все последние годы. Я помотал головой, потёр глаза, но магазин так и остался пустым. Я недоверчиво посмотрел на свёрток в руках — но он всё ещё был на месте. Даже чек всё так же был подсунут под бечёвку.

Дома я ещё раз рассмотрел книжки. Странности с датами никуда не делись, но и книжки тоже остались на месте. Единственное, кроме чека и бумаги, материальное свидетельство того, что мой любимый магазин вернулся ко мне. Пусть может и ненадолго, но вернулся. А ведь я никогда не верил в мистику.

Теперь магазин занимал все мои мысли. Каждый день я ходил к нему утром, по пути на работу, и вечером, по пути домой. Но он всё так же оставался тёмным и пустым, будто бы ничего не было. Спустя месяц я отчаялся и стал даже обходить его стороной, чтоб не травить себе лишний раз душу.

Где-то я читал о параллельных реальностях и о том, что иногда у нашей реальности и этих параллельных случается что-то типа взаимопроникновения. И получается, что мы можем увидеть в загородном лесу немецкий танк с красной звездой на башне, например, или вот как я тогда, зайти в книжный магазин, которого уже нет, и купить там книги, которых, как я теперь узнал, в моём мире просто нет, и никогда не было. Оставалось только надеяться, что я смогу снова найти вход в эту реальность. А пока что магазин снился мне и дразнил тесно заставленными полками. Кто знает, сколько ещё удивительных книг я мог бы там найти… Ведь те, что я купил тогда, оказались очень интересными. Хоть и странными. События в них всегда шли как бы задом наперёд, а концовка с успехом могла быть началом. Но мне они всё равно нравились. Правда что-то мне подсказывало, что тем редким друзьям, что у меня появлялись, книжки эти давать не стоит. На всякий случай. Поэтому я прятал их за скучными многотомниками, оставшимися от родителей и никому, даже мне, не интересными.

В декабре я тяжело заболел. До самого Нового года я валялся в кровати, не в силах даже дойти до кухни и сделать себе горячего чая. Соседка приносила мне лекарства и готовила еду, но есть совсем не хотелось, каждый раз приходилось себя либо уговаривать, либо заставлять. Магазин снился мне теперь всякий раз, стоило закрыть глаза. Магазин и мой любимый район — снова живые, с горящими фонарями и снеговиками во дворах. Как-то раз мне приснился сам Евгений — он сидел за прилавком и подклеивал какую-то старую книжку. Потом поднял на меня укоризненный взгляд и спросил, что ж я так долго не появляюсь, ведь все по мне так соскучились. И только я хотел спросить, кто эти все, как проснулся. Удивительно, но в то утро я чувствовал себя совершенно здоровым и полным сил. Было шесть утра, за окном всё ещё стояла ночь. Тридцать первое декабря, сообщил мне календарь мобильника.

Я оделся, вышел на улицу, чтобы немного прогуляться — так сильно я устал от застоявшегося, спёртого и уже какого-то липкого воздуха квартиры. И ноги сами понесли меня к книжному.

Несмотря на ранний час, из витрин лился тёплый жёлтый свет, а за одним стеклом стояла маленькая ёлочка, украшенная бумажными хлопушками и разноцветной гирляндой. Я подёргал дверь — она оказалась не заперта. Внутри меня ждал Евгений, по случаю праздника сменивший серый пиджак на белую рубашку и вязаный жилет. Он вышел из-за прилавка мне навстречу и сердечно пожал руку.

— Знаю, знаю, Анатолий, знаю о вашей болезни. Мы все тут испереживались за вас. Всё навестить хотели, но вы ведь понимаете, куда нам…

Он грустно покачал головой.

— Вы как хотите, сперва книжки посмотреть или… Или готовы получить от магазина главный подарок?

Интересно, почему он всегда говорит «мы», если он тут один, промелькнула у меня мысль, но вопрос Евгения не дал её как следует обдумать.

— Подарок? Мне?

— Вам, — утвердительно кивнул Евгений. — Вы у нас, как ни крути, самый верный клиент. Кроме вас да местных — ну кто о нас помнит? А верных клиентов надо ценить — политика компании. Миссия, я говорил.

Он подмигнул мне.

— Так что, готовы к подарку?

Я колебался. С одной стороны, сегодня праздник, а когда на праздник тебя одаривает любимый магазин, это, согласитесь, соблазнительно. С другой стороны, что-то во мне буквально вопило, чтобы я всё бросал и бежал домой, запирался там и как только праздники кончатся, шёл в церковь, к психиатру, да хоть к чёрту с рогами, только не сюда. Я бросил взгляд на витрину. Может быть, мне мерещилось после болезни, но мне показалось, что вокруг магазина стоят люди. Может пара десятков неясных тёмных силуэтов. И они ждут. Ждут моего решения. Я сглотнул и посмотрел на Евгения. Тот смотрел на меня с пониманием и даже, как мне показалось, с сочувствием.

— Толя, я могу называть вас Толей? Так вот, Толя, идите-ка сюда, я кое-что вам покажу.

Он подвёл меня к двери в служебные помещения. На двери висел большой кусок ватмана, сплошь обклеенный чёрно-белыми фотографиями. С них на меня смотрели люди, в основном взрослые, разве что трое были подростками. Все они были одеты в одежду разных времён, смотрели в камеру серьёзно и сосредоточенно. И выглядели эти фотографии как портретики на могилах, если честно. Была в них эта мрачная торжественность.

— Это, Толя, наши постоянные клиенты. Те, кто ценит время. Так же, как это умеете делать вы. Мы давно за вами наблюдаем, и у нас сердце кровью обливается, Толя, когда мы смотрим, как вы ходите печальный и потерянный по нашим дворам, заглядываете в окна. Вы ведь, бедняга, думаете, что дома расселили, и тут больше нет никого. А это не так. Все мы тут остались, Толя. Нас так просто не выселишь. Мы вернулись, даже те, кто был… далеко. И мы хотим, чтобы вы были с нами.

Фигуры за окнами подошли ближе, и теперь я мог различить лица некоторых из них. Они улыбались. Улыбались с надеждой, радостно и приветливо, как улыбаются долгожданным гостям. От их улыбок на душе становилось тепло, будто бы к бабушке приехал. И вместе с тем жутко — словно бабушка-то давно мертва, но почему-то сидит прямо перед тобой в кресле. И улыбается, да. Вроде бы ты и рад, а вроде бы и нет.

— Мы так просто вас не отпустим теперь, Толя, — прозвучал за моей спиной голос Евгения.

Я снова обернулся к нему.

— Мы ценим вещи. Мы ценим время. И мы ценим тех, кто так же, как и мы, умеет ценить. Соглашайтесь, Толя. Соглашайтесь, так будет лучше. Вы ведь уже наш. Вы пахнете как мы. Думаете как мы. Вам не место там, откуда вы пришли. Как и нам когда-то было не место. Вы наш, Толя. Наш.

Я хотел возразить, хотел поспорить, но понял, что он прав. Что я всей душой мечтал остаться жить тут. Что я с удовольствием бы работал в этом магазине, продавая книжки тем, кто знает в них толк. Поэтому я просто кивнул.

Евгений похлопал меня по плечу и жестом фокусника достал из-под прилавка фотоаппарат.

— Ну-ка, Толя, взгляд на меня, голову чуть вправо, так, отлично. Снимаю!

Те, кто смотрел на меня с улицы, радостно завопили, хлопая ладонями по стеклу, а мне вдруг стало совсем холодно. Так холодно, как не было никогда в жизни. Но вскоре это прошло. Я вдохнул полной грудью воздух магазина, сладковато пахнущий старой бумагой и еловыми иголками, улыбнулся Евгению и вышел на улицу. Меня приветствовали, жали мне руку, хлопали по плечу. А я наконец-то не чувствовал себя одиноким.

Моя фотография потом неплохо смотрелась в центре этого странного панно на двери в служебные помещения. Каждый раз, глядя на неё, я убеждался в правильности своего решения остаться. Я был неотличим от прочих. Здесь было моё место. И я точно знаю, что пока я и мои новые соседи живём здесь, эти дома не снесут. Мы ценим вещи и время. Всем бы так ценить.

Я не скучаю по тому миру, что я покинул. Временами, когда в магазине нет срочной работы, я выхожу на улицу и жду, когда появится кто-нибудь столь же увлечённый, как я в своё время. Но никто не приходит. Все живут вперёд и счастливы. Их выбор, что поделать.
Первоисточник: 4stor.ru

Папа у меня в молодости, скажем так, имел очень большую популярность у прекрасного пола. Как рассказывала мне моя бабушка — идешь, значит, по деревне, если увидел большую толпу девок, без сомнения знай, что он в центре. Был он жизнерадостным, общительным — в общем, душой компании. Но всему хорошему, по закону подлости, рано или поздно должен прийти конец. А причина этому, как вы могли догадаться — девушка, которая начала в прямом смысле этого слова преследовать моего отца. Приехала она в деревню недавно, ну и влюбилась до беспамятства. А папа у меня был ветреным, свободу очень любил, ну и к серьезным отношением абсолютно не был готов. В нее будто бес вселился, преследовала его везде, закатывала буйные сцены ревности (хотя он с ней почти не был знаком). Бывало, стоит он с девчатами, ну, анекдоты травят и т. д., а она тут как тут и давай ругаться, мол, чем я хуже их, я люблю тебя, я буду тебе лучшей женой в мире, мы созданы друг для друга и все в этом роде (по рассказам отца, девка была очень красивой, но что-то в ней его пугало). Не знал он уже, что делать да куда деваться, пока наконец не пришла ему «спасительная» повестка в армию. Он и сам никогда бы не подумал, что поездка в армию будет для него таким счастьем. Пришло время проводов, все как полагается — пьянка, гулянка, пляски, гитара, пока «ложку дегтя» бес не послал. И все по старому сценарию — слезы, «буду ждать, не забывай меня, с другими девками не гуляй» (напоминаю, он с ней даже толком знаком не был).

Уехал он в армию, а письма штабелями идут. Он-то надеялся, что за два года она, может, поумнеет и забудет, но не тут-то было. И по совету товарищей-сослуживцев он посылает ей письмо, мол, нашел я тут девушку, домой не собираюсь, женюсь да останусь (а домой он и вправду не собирался, сами понимаете, деревня и все такое, письмо это написал, чтобы не ждала понапрасну). Проходят недели две-три, и в один вечер на построение не пошел, так как себя плохо чувствовал. Лежит один в казарме на своей кровати, вдруг видит — в дверь заходит она. Он в шоке, хотел подскочить, чтобы узнать, что она тут делает, но понимает, что не может пошевелить даже языком. Молча, не издавая ни малейшего звука, она подходит, белая как снег, в ночной рубахе, залезает на кровать, садится ему на живот, прикладывает руки на его лицо — а они холодные как лёд, — улыбается и зажимает глаза большими пальцами. Так сильно, что чуть не выдавила их, и держала, пока в казарму кто-то не вошел. Тут тело отца «отпустило», и он начал кричать. Испуг удвоился, когда, открыв глаза, он понял, что абсолютно ничего не видит. Товарищ подхватил его и бегом в санчасть, а отец кричит: «Уберите ее от меня! Уберите!».

Врачи в недоумении — не знают, что с ним и почему зрение пропало. Слава Богу, спустя часа три зрение вернулось, но чувство слабости и усталости не покидало его с тех пор ни на минуту. За три месяца отец похудел на 18 килограмм.

Пришло время дембеля, и он решает вернуться домой, так как сил не было искать работу и снимать квартиру. Приезжает в деревню и узнает, что девушка та повесилась у себя в саду несколько месяцев назад, и, что самое удивительное, в той же ночной рубахе, в которой он ее видел.

Но и на этом еще не все. Несколько дней спустя приходит к моему дедушке старичок. Пока отец был в армии, как-то раз к ним в дом пришел нищий милостыню просить. Дед его пригласил в дом, накормил, напоил, да и подружился. Старик был довольно странным, носил носки разного цвета, на обе ноги одевал только правую обувь. Дед подумал, что у него просто нет других и предложил свои, на что тот поблагодарил и отказался, мотивируя тем, что ему нельзя, что он должен так носить.

Дедушка рассказывал: «Бывало, залезет в яму с одним хлебом и кувшином воды и две недели не вылезает оттуда. А что самое интересное, яма оставалась чистой, не было отходов пищеварения».

Ну так вот, видит тот старик моего отца и говорит:

— Мил человек, а как ты еще живой ходишь?

И просит бабушку срочно принести ему таз и ведро холодной воды. Бабушка интересуется:

— Зачем вам это?

На что он отвечает:

— С того света сына вашего вытаскивать будем, на нем проклятье самоубийцы, с собой она хочет забрать его, преследует, вон за спиной стоит.

Бабушка побежала, принесла все, о чем он просил. Тот велел отцу раздеться, а дедушке наказал все вещи сына сжечь (даже армейскую) подальше от дома, да так, чтоб дым ни на какого не попал. После чего отца поставил в центре таза и начал поливать его водой. Все были в шоке: на отца лил чистую воду, при этом что-то быстро говоря, а стекала черная, как смоль, и так до тех пор, пока не пошла чистая. Ритуал проводил три вечера подряд. После этого к отцу вернулись силы, и он обратно начал быстро набирать вес.

Папа винил себя в смерти той девушки, но тот старик поругал его:

— Не она, а ты жертва! На ней с рождения клеймо самоубийцы стояло, в ней бесы сидели. С тобой или без, но итог у нее был бы один, а у тебя же все будет хорошо. Женишься, и будет у тебя три сына.

Так в итоге и вышло — нас три брата. Ну а старика того после разговора с отцом больше никто не видел. Кем он был? До сих пор не понимаем.

Вот такая история. Верите или нет, но грех такими вещами шутить.
Демобилизовался со срочной службы я в 1989 году и вернулся не к родителям (чтобы не стеснять их и младшего брата), а переехал к бабушке. Устроился на работу. Завели котёнка, который вырос в красавца-кота. Он был вполне самостоятельным — успешно охотился на голубей, от любых больших собак на деревья взбирался, мелких сам гонял, а гулять и обратно домой умудрялся ходить через форточку (мы на первом этаже жили). Наверное, за эту его независимость я к нему здорово привязался. Но всё когда-то заканчивается...

Лето было на исходе, когда пришёл я в очередной раз с работы, а бабуля в слезах. Говорит:

— Котик-то наш умер!

Я расстроился очень, спрашиваю:

— А где он?

Она отвечает:

— Я его на помойку выбросила.

Пошёл я, вытащил его — надеялся ещё на что-то. Но он уже окоченел, стал как деревянный. До этого несколько дней ему явно нездоровилось, но я не думал, что всё так трагически завершится. Взял я лопату и пошёл на склон холма за гаражами — похоронить его. Почва очень уж каменистая, тяжёлая. Вырубил кое-как ямку, пытаюсь его туда положить, а он не лезет — окоченел, вытянувшись во весь рост. Нет бы мне ямку расширить, я толкнул его, он хрустнул и, сложившись пополам, провалился. Я ещё больше расстроился, но закопал его.

Стемнело. Я лёг, но мне не спалось. И тут за окном послышалось сердитое бурчание кошки. Побурчала минут с пять и стихла. Я подошёл к окну посмотреть, но ничего не увидел.

На следующую ночь меня разбудил душераздирающий вопль кота. Я встал, посмотрел в окно и увидел два светящихся почему-то красным светом глаза. Кот (или кошка) продолжал вопить всё более пронзительно и грозно. Мне показалось, что он волочит задние ноги. Памятуя о том, что я с ним сделал, я подумал, что это мой кот и есть (спросонья, наверное). Стало немного страшновато, но я оделся и вышел на улицу. И снова никого, тишина. Я походил, посмотрел — ничего.

Пришёл я домой и думаю: всё должно решиться в третью ночь. Ну и на эмоциях мне сон приснился, что ему так (сложенному пополам) неудобно.

В третью ночь из-за кошачьего визга не спали уже все соседи. Я как-то обречённо пошёл на улицу, ожидая быть искалеченным непонятного происхождения зверем, но, зайдя за дом, опять ничего не нашёл. Вечером следующего дня пошёл я на место захоронения кота, откопал его, расширил ямку и, попросив у него прощения, закопал в последний раз. Больше ничего подобного не происходило.
метки: призраки