Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ПРИЗРАКИ»

Первоисточник: mrakopedia.ru

Как-то раз задержался я до полуночи в гостях у друга, который живёт в окрестностях станции «Лосиноостровская», что на северо-востоке Москвы. Мой дом находится недалеко от станции метро «Черкизовская», поэтому удобнее всего для меня было сесть на электричку, которая довезёт меня до Ярославского вокзала, где я сяду на свою ветку подземки и быстро доеду до дома. Метро закрывается для входа в час ночи. Времени у меня был ещё целый час, а до вокзала ехать всего лишь минут пятнадцать. А потому я нисколько не беспокоился и спокойным шагом, насвистывая себе под нос какую-то незатейливую мелодию, шёл к «Лосиноостровской».

К моему удивлению, на станции было пусто. Не было ни кассиров, ни даже охранника, который обычно стоял около турникетов. Огорчившись, что придётся ехать на автобусе до ближайшей станции метро, которая находилась не на нужной мне ветке, я уже было развернулся и пошёл назад, как вдруг заметил, что работают автоматы, в которых можно купить билет. Отлично.

Я подошёл к одному из автоматов. С первого взгляда всё выглядело нормально, но моё внимание привлекло то, что в качестве пункта назначения можно было выбрать ещё несколько станций, которых обычно не было. Вообще ни разу не слышал о них: «Дзержинская», «Институт Пути», «Отрадное», «Слободка» и «Бескудниково». Два названия были мне знакомы. «Отрадное» — это название района, который находился относительно недалеко отсюда. Но что-то я не припоминаю, чтобы там проходила железная дорога. А «Бескудниково» — это так вообще станция совершенно на другом направлении, на Савёловском. Что это за шутки такие? Ну да ладно, чёрт с этим…

Решив не обращать внимания на эти глупости, я взял билет до вокзала, затем прошёл через турникет и оказался на платформе. Электронное табло, показывающие время прибытия следующей электрички, почему-то не работало. «Да что не так-то с этой станцией? Почему здесь никого нет? Почему табло не работает? Что это за бардак, в самом деле?» — мысленно возмутился. Пришлось поискать обычный стенд с расписанием. К моему счастью, он висел не так уж далеко от выхода на платформу. Интересно, когда же следующая электричка?

Я опустил глаза в нижний правый угол. Последняя электричка приезжает в 00:16. Я посмотрел на часы — на них было 00:19. «Что!? Вы издеваетесь!?» — я был в ярости от такой сущей несправедливости. Какого чёрта я купил билет, если последняя электричка уже уехала!? Почему работали автоматы!? Где эти чёртовы кассиры и охранники!? Чёрт! Со всей злости я ударил по стенду с расписанием.

Так, спокойно, нужно успокоиться… Я отошёл в сторону и сел на ближайшую скамейку. «Может быть, электричка ещё не приезжала. Может быть, она опаздывает и скоро уже подъедет. А даже если я всё-таки пропустил последнюю электричку, то ничего страшного. Подумаешь, сорок рублей потратил. От меня не убудет», — сказал я самому себе.

Успокоившись, я начал осматривать станцию. Нигде, ни на какой из трёх платформ не было ни одного человека. Абсолютно. В воздухе стояла полная тишина. Даже машин не было слышно, хотя там, с той стороны от железной дороги, проходило оживлённое Ярославское шоссе. Даже ночью там было достаточно много машин. Почему их не было слышно, учитывая, что на станции было абсолютно тихо — загадка. Очередная странность. Что-то многовато их было уже за столь короткое время. И тут вдруг тишину разорвал гудок поезда. Я вскочил со скамейки и подошёл к краю платформы. Это ехала электричка, ехала по моему пути! О да, всё-таки не зря я остался. Она опоздала, как я и думал.

Вот электричка уже останавливается около платформы. Но какая-то странная она была. Старая, обшарпанная, с тускловатым освещением внутри вагона. «Интересно, откуда они её откопали? — подумал я. — Мне казалось, такое старьё по Москве уже давно не ездит». Не очень хотелось садиться в неё, но выбора у меня не было, а потому пришлось зайти.

Меня встретил непривычно узкий тамбур, какой можно встретить в любой старой электричке. Находиться в таком маленьком помещении было малоприятно для меня. Вдобавок здесь не горел свет. А потому я поспешил внутрь вагона. К моему удивлению, все скамейки были деревянными. Насколько я помнил, во всех старых электричках, которые использовались до сих пор, скамейки всё-таки обшивали чем-то мягким, да и вообще старались следить за внутренним убранством вагона. А тут я как будто в музей попал, только всё было обшарпанным и неухоженным.

Я прошёл в середину вагона и сел у окна лицом в сторону, в которую ехала электричка. Неприятный жёлтый тусклый свет изредка помигивал. Жутковато было, честно признаться, учитывая то, в какой электричке я ехал. Забыл сказать, что никого, кроме меня, в вагоне не было. Однако трудно сказать, было ли это плохо — было бы страшнее, если бы кто-то сидел, например, в конце вагона спиной ко мне.

За окном была сплошная темнота. Ничего не видно, даже света в домах. Странно… Чтобы хоть как-то себя развлечь, я достал телефон и наушники. Включив свою любимую песню, я уселся как можно удобнее. Теперь даже этот мигающий свет не мог помешать мне погрузиться в свои мысли. Но не прошло, наверное, даже минуты, как я почувствовал что-то неладное: электричка поворачивала вправо. «Что за чёрт? Здесь же прямой перегон», — удивился я. Это мне не нравилось, совсем не нравилось. Если всё остальное можно было как-то проигнорировать, то эта странность уже реально меня обеспокоила. Куда мы едем? Что здесь, чёрт побери, происходит?.. Слушать музыку уже не было никакого настроения. Я пытался осознать происходящее: «Сначала эта безлюдность, автоматы с лишними станциями, табло нерабочее, потом эта рухлядь на колёсах, теперь этот поворот… Это что, розыгрыш какой-то?»

Поезд начал тормозить. Послышался голос: «Платформа Дзержинская». Сначала я до смерти испугался, вскочил и начал оглядываться в поисках источника звука. Поняв, что это была громкая связь, я немного успокоился, но совсем немного. Дзержинская… Это название я уже сегодня видел, когда покупал билет в автомате. Неизвестная мне станция.

Электричка остановилась. Открылись двери. За окном была всё та же непроглядная тьма. Видимо, на платформе не было никакого освещения. Но это же Москва, а не какая-то глушь! Я испугался ещё сильнее, но всё же не решился выбегать из электрички. Здесь, по крайне мере, был свет. Может, следующая станция будет более цивилизованной? Я снова сел на своё место.

И вот двери закрылись, поезд тронулся и двинулся дальше. А я уже не мог успокоиться. Мне было страшно. И ладно бы, если бы на этом вся жуть кончилась. Сзади, из соседнего вагона, послышалась музыка. Кто-то играл на баяне. Я почувствовал комок в горле. Сердце забилось быстрее, меня начал пробирать озноб. Я пересел на скамейку, что была напротив меня, чтобы следить за дверью в тамбур. Звук приближался. Видимо, музыкант шёл в мой вагон. Вот хлопнула дверца, что вела из вагона в «гармошку». Вот хлопнула вторая дверца. Музыкант уже в тамбуре моего вагона. Звук слышится отчётливо. Но сквозь дверь никого не видно. Вдруг дверь открывается… Она просто открывается! Сама! В тамбуре никого нет. Зато есть звук! Звук баяна уже в самом вагоне. И он приближается, он движется в мою сторону. Просто звук, и ничего более.

Трудно описать, насколько сильный страх я тогда испытывал. Я забился в угол и не смел хоть немного пошевелиться. Мне было очень страшно. Я просто наблюдал за тем, как звук баяна движется по проходу между скамеек, приближаясь ко мне. А чёртов свет продолжал мигать. Я будто попал в какой-то ужастик. Что за проклятая электричка…

Как только звук поравнялся со мной, свет в вагоне потух. Да, потух, потух полностью. А звук прекратился. За окном была всё та же непроглядная темнота. Только стук колёс напоминал мне о том, что я еду в электричке. И вдруг я почувствовал, что кто-то коснулся моего плеча. Ледяное такое прикосновение. В этот момент страх мой достиг своего апогея. От такого ужаса я заорал, как бешеный. В тот же миг в вагоне включился свет. Оставаться здесь я уже не мог. Боже, как же это было страшно...

Я вскочил и рванул в сторону головного вагона, к машинисту. В это же время поезд начал тормозить, а голос объявил: «Станция Институт Пути». Ещё одно знакомое название. Впрочем, уже неудивительно. Добежав до тамбура, я решил, что на этой станции я по-любому выйду, даже если не будет гореть ни одного фонаря. Поезд всё ещё тормозил. Я обернулся назад, чтобы в последний раз взглянуть на этот жуткий вагон. Лучше бы я этого не делал...

На моём месте сидел призрачный силуэт какого-то мужчины. Он смотрел на меня. Увидев, что я смотрю на него, он улыбнулся мне и стал медленно махать рукой. У меня снова комок к горлу подступил, снова озноб и дикий страх… Но тут поезд окончательно остановился. Двери открылись, и я, не смотря ни вперёд, ни себе под ноги, рванул прочь из этого проклятого поезда. Но вместо того, чтобы оказаться на платформе, я упал куда-то вниз.

Было больно. Хоть я упал, видимо, с не очень большой высоты, зато ударился то ли о камни, то ли об асфальт. Всем телом ударился. Особенно больно было лицу. Пытаясь прийти в себя, я пролежал на земле ещё около минуты, затем начал вставать. К моему удивлению, я оказался посреди какого-то гаражного кооператива. Вокруг меня были только гаражи — и никакой железной дороги. Что за бред? Я ничего не понимал.

Надо было выбираться отсюда. Быстро найдя выход из гаражей, я выбрел на какую-то улицу. Это оказалась обычная улица посреди какого-то вполне себе обычного жилого квартала. Я ничего не понимал. Что со мной произошло? Я был в какой-то прострации. Мысли в голове смешались в какую-то непонятную кашу. Что делать дальше?

Вдруг моё внимание привлекла автобусная остановка. Она находилась совсем недалеко. Отлично, может, по маршруту какого-нибудь автобуса я пойму, где я примерно нахожусь? Я поспешил к остановке. Табличка с номерами маршрутов висела на месте. Так-с, посмотрим, что у нас здесь ходит… О, 176-й маршрут! Он ходит от платформы Лось, что следующая после «Лосиноостровской», если ехать из Москвы, и до какого-то места, что в окрестностях станции метро «Свиблово». Значит, я где-то ещё в этих краях. Но как я, чёрт возьми, здесь оказался?

Вдруг послышался звук приближающегося автобуса. Сначала я испугался, что приедет снова какой-то обшарпанный старинный монстр, но это оказался новенький хороший автобус. Внутри были водитель и несколько пассажиров. Все живые, не призраки. На автобусе я спокойно доехал до уже упомянутой станции «Свиблово». Там я спустился в подземку и спокойно доехал до дома уже без всяких приключений. Но пережитое не давало мне успокоиться. Хотелось узнать, что же всё-таки со мной произошло. Может, кто-то уже сталкивался с подобным? Первым делом я решил забить в поиске названия тех неизвестных мне станций: «Дзержинская», «Институт Пути», «Отрадное» и «Слободки». Ух, и передёрнуло меня тогда...

Оказывается, раньше существовала железная дорога, которая соединяла Ярославское направление и Савёловское. А именно — станции «Лосиноостровская» и «Бескудниково». Вообще, у этой железной дороги богатая довольно история, но главное то, что все эти станции, уже не один раз мною упомянутые, были как раз на ней. При этом эту железную дорогу разобрали ещё аж в 1987 году. На её месте теперь стоят дома и гаражи. Да, и как раз станция «Институт Пути», на которой я вышел, находилась в том самом месте, где сейчас стоит гаражный кооператив, посреди которого я очутился. Да… Это что же получается? Я прокатился по мёртвой дороге? В мёртвой электричке?

Теперь я стараюсь никогда не задерживаться так долго и никогда не сажусь в старые и потрёпанные электрички. Мало ли, куда они могут завезти…
Автор: kangrysmen

Скрипучий голос диктора, раздавшийся из дребезжащих колонок, и топот проходивших мимо пассажиров, разбудили меня. Посмотрев по сторонам и в окно, заключаю, что я заснул и проехал свою остановку. Взглянул на часы: светящиеся фосфором стрелки на циферблате показывали ровно одиннадцать вечера. Выходит, что, согретый теплом вагона, я расслабился и проспал не меньше часа.

Люди уже покинули трамвай (видимо, это была конечная); уставший кондуктор, в синем с серебристыми пуговицами пиджаке, вопросительным взглядом недвусмысленно призывал последовать примеру остальных. Я нехотя поднялся и направился к выходу. Не успел я выйти, как за спиной лязгнули автоматические двери; трамвай с шумом тронулся.

Другие пассажиры успели разойтись кто куда, и на остановке я остался один. В первом же порыве ледяного ноябрьского ветра, смешанного со снежной пылью, растворилось все накопленное тепло и ощущение приятного комфорта. Я поежился и поднял ворот своего коричневого кашемирового пальто.

Остановка представляла из себя две поставленные в длину деревянные лавки, два зацементированных металлических столба по двум их краям, к верхушкам столбов был прикручен оцинкованный лист. Но разглядывать более местный колорит не было желания: я не знал это место. Оно казалось мне знакомым, но, скорее всего, это впечатление было обманчивым, ведь город наш не отличается архитектурным разнообразием.

Вид двухэтажных каменных домов, расположившихся по обе стороны дороги, не вызывал к себе доверия: чаще, чем на каждом втором из них, окна были заколочены широкими деревянными досками, и судя, по состоянию древесины, сделано это было явно не вчера. Вдобавок, ни в одном из окон этих домов, тех, что находились в моем поле зрения, не горел свет. Это немного странно, ведь на улице давно стемнело. Из фонарей, выстроившихся вдоль дороги, на этом участке улицы работали лишь три.

Итак, после нехитрых умозаключений, ситуация представлялась мне следующим образом: я нахожусь один, ночью, с несколькими мелкими монетами в кармане, в совершенно незнакомом и несколько жутковатом районе, а мыслей, как отсюда выбираться, у меня пока нет. Внутренний голос получил прекрасную возможность позлорадствовать и не утруждал себя выбором выражений, комментирующих рассеянность и бестолковость основного «Я», так нелепо нажившего себе и этому самому голосу приключений.

На противоположной стороне улицы я заметил прохожего. Он вынырнул из проулка и широкими шагами направлялся в ту сторону, куда уехал пустой трамвай. Я окликнул его один раз, затем снова, — он продолжал идти, не останавливаясь, и вскоре исчез в сумерках дальних домов.

Стоять на остановке, зная, что после одиннадцати часов в нашем городе общественный транспорт прекращает курсировать, не имело смысла. За время моего здесь нахождения мимо не проехала ни одна машина, и надеяться, что она появится и даже остановится, чтобы меня довезти домой, было немного наивно. К тому же я совсем замерз, и нужно было двигаться, чтобы хоть как-то согреться. Потому я побрел в том направлении, в котором шел этот единственный замеченный мной прохожий. Может быть, удастся выйти на трассу, или же мне удастся кого-нибудь встретить и разузнать дорогу, найти, от кого позвонить — да что угодно. Стоявшие рядом дома с заколоченными окнами, напоминавшими пустые глазницы трупа, не подавали признаков жизни. Возможно, дальше по улице есть жилые дома.

Тем временем я заметил постепенное появление тумана, который с каждой минутой становился все объемней и гуще. Ветра не было, и, когда я начал идти, мне стало значительно теплее. Я шел вперед по краю дороги, путь освещали редкие работающие фонари, которые гудели и трещали так, что казалось, вот-вот они потухнут, или лампы разлетятся вдребезги и оставят меня в непроглядной темноте, смешанной с туманом вида дымовых клубов. Уже через десять минут пути я не видел ничего впереди меня дальше, чем на десять метров. Ничего, кроме стены из белого дыма и пробивающегося через ее толщу тусклого отблеска впереди светящего фонаря. Улица совершенно не меняла свой облик: все та же полоса домов, похожих друг на друга, как две капли воды. По моим подсчетам, я миновал уже около полусотни таких домов с каждой стороны. Каждый в два этажа, с маленьким круглым окошком под самой крышей. Крыши имели вид треугольника и были довольно высоки для таких небольших домов. Серый камень местами зарос мхом, покрылся черно-белыми пятнами, вызванными то ли сыростью, то ли чем-то еще. Некоторые из домов обладали немалыми трещинами, начинавшимися прямо с фундамента и расползавшимися несколькими трещинами поменьше по всему зданию.

Не знаю, почему, но с первых минут появления в этом месте меня посетило чувство узнавания, будто я уже бывал здесь, когда-то давно. И с каждой минутой, проведенной тут, это ощущение только усиливалось. Возможно, это связано с тем, что обстановка вокруг и мое блуждание в темноте и тумане напоминают смутный ночной кошмар, какие в том или ином образе видел каждый человек, я не исключение.

На одном из фонарных столбов я заметил наклеенную выцветшую пожелтевшую листовку. Текст гласил о розыске пропавшего человека — пропал молодой человек моего возраста, к тому же имя его было, как у меня. Он вышел из дома и не вернулся. Одет был в черные кожаные ботинки, темно-синие брюки, коричневое пальто с серым вязаным шарфом. За любую информацию о его местонахождении обещалось денежное вознаграждение. Объявление это, кажется, висело здесь не первый год, и фотография пропавшего оказалась размытой. Что с ним случилось? Давно ли это произошло? Нашелся ли он в итоге живой или, может быть, мертвый? Этот промелькнувший крик о помощи в виде листовки из прошлого и сочувствие судьбе человека сделали мое и без того безрадостное состояние еще более мрачным.

Мою задумчивость внезапно прервал резкий голос, раздавшийся из тумана, метрах в трех от меня.

— Кто ты, как тебя зовут? — прокричал он.

И, не дав мне ответить, продолжил:

— Этого не может быть, я тебя помню! Убирайся отсюда, о, проклятье!

Спустя мгновение со стороны безумца послышался звук шагов, и я, недолго думая, решил спастись бегством. Я развернулся и побежал в противоположную от него сторону. Я не был трусом, но кто знает, что у этого сумасшедшего на уме, и, может быть, у него есть оружие. Холодный воздух обжигал мне легкие, пар изо рта шел сплошным густым потоком. Топот моих ботинок по подмерзжей дороге отдавался на пустой улице эхом, также я тяжело дышал и не слышал, преследует ли меня этот человек. Пробежав не останавливаясь минут пять, я решил передохнуть и посмотреть, бежал ли этот человек за мной. От напряжения я покраснел, пар шел изо рта, поднимался с влажных от пота волос. Холод исчез, мне уже было жарко, как в самый знойный летний день. Вокруг меня я никого не увидел и слышал лишь привычное гудение и потрескивание фонарей. Видимо, этот человек отстал или решил совсем меня не преследовать. Неудивительно, что в таком месте водятся разные нездоровые люди. Повстречавшийся мне нес невообразимый бред.

Скитаться и дальше по этим улицам оказалось не только бесполезно, но и, как показала практика, небезопасно. Нужно было что-то придумать, и я начал рассматривать очередной дом, перед которым остановился. Такой же, как все остальные, ничем не примечательный.

Нужно было решаться, на улице оставаться более не следует, а в доме этом вряд ли кто-то живет. Помедлив какое-то время, я вбежал по крыльцу к двери и постучал. Не получив ответа, постучал снова и снова. Затем повернул ручку двери, которая, к моему удивлению и облегчению, поддалась, и дверь, заскрипев, приоткрылась. Осторожно переступив порог, я окликнул хозяев. Ничего не услышав, я прикрыл за собой дверь и закрыл ее на замок. Следом нащупал рукой включатель света, щелкнул им несколько раз, но безрезультатно — света не было. Тогда достал из кармана пальто коробок спичек и начал зажигать по спичке, извлекая хоть какой-то, но свет. Израсходовав половину короба, я смог найти в гостиной большой фонарь в форме керосиновой лампы. Фонарь оказался рабочим, что не могло не обрадовать. С фонарем в руке я исследовал каждую комнату, каждый уголок в этом доме на предмет нахождения в нем кого бы то ни было, будь это законные обитатели дома или проходимцы вроде меня, заглянувшие на ночлег.

С каждым шагом, с каждой минутой, проведенной в этом доме при дрожащем свете фонаря, мной все больше овладевало чувство дежа-вю, чувство близости и узнавания. Эти половицы, каждый скрип которых отдавался в душе знакомой нотой, словно на каждый мой шаг таинственный музыкант подбирал мелодию на пианино. Эти ободранные стены с многочисленными картинами, каждое изображение на них заставляло что-то мучительно вспоминать, но так и остановиться в шаге от разгадки. Сам запах дома казался мне знакомых, едва ли не родным, но забытым.

Пройдя последовательно все комнаты, я убедился в том, что в доме, кроме меня, никого нет. В самой крайней комнате дома я, уставший, прилег на кровать. Недолго я вглядывался в кружок света от фонаря, застывший на потолке посреди темноты. Очень скоро глаза мои начали закрываться, сопротивляться я не мог и не хотел, и вот, уже совсем расслабившись, погрузился в глубокий, но тревожный сон.

* * *

Я проснулся, как мне показалось, среди ночи. Однако, открыв занавески и ощутив на лице теплый лучик зимнего утра, я понял, что мне показалось. Всю ночь я плохо спал, снились кошмары, суть которых сейчас уже вспомнить не мог.

Я вышел из своей комнаты и неторопливо направился в ванную — умыться и почистить зубы. Умывшись холодной водой, почистив зубы и причесавшись, я спустился вниз к завтраку.

— Доброе утро, родители, — улыбнувшись, сказал я матери и отцу и сел за стол.

За столом повисла гробовая тишина, воздух как будто застыл и натянулся, как струна. Мать побледнела и в упор смотрела на меня. Она хотела что-то сказать, руки и губы ее дрожали.

— Мам, ты будто привидение увидела, — попробовал я пошутить.

Однако такой реакции на свои слова я не ожидал. Кровь хлынула к ее лицу, веки задрожали и закатились глаза — она падала в обморок.

Отец, все это время растиравший ладонью глаза и сжимая виски как при головной боли, подхватил ее и бережно опустил на пол. Держа мать за руку, он поднял на меня испуганные и одновременно полные злобы и боли глаза и закричал:

— Кто ты такой, что тебе нужно? Убирайся!

Внутри будто что-то оборвалось и полетело вниз с самой высокой башни. От ошеломления и непонимания происходящего я не мог пошевелиться и что-то ответить. С трудом я выдавил:

— Пап, это я, твой сын... Что случилось?

Отец молча взглянул на меня и закрыл глаза. Когда он выпрямился во весь рост и открыл глаза, я увидел, что они наполнились слезами, которые медленно скатываются по щекам на рыжеватую бороду. Сглотнув, он проговорил, медленно и спокойно, сдерживая себя:

— Мой сын погиб несколько лет назад, его убили... Кто ты такой, откуда ты взялся? Если ты решил так пошутить, будь ты проклят! Назови свое имя!

— Папа, что происходит, я здесь, я жив, — сдерживая слезы пробормотал я.

— Назови свое имя, назови свое имя, черт тебя подери! Назови свое имя! — в бешенстве кричал отец, оставив мать на полу и приближаясь ко мне.

— Меня зовут Алекс, пап...

— Этого не может быть, не произноси это имя, мерзавец! — в исступлении прокричал отец и бросился на меня.

Следом все помутнело, будто в тумане. В белом и густом тумане, который с каждой минутой становился все объемней и гуще, заполоняя собой все, образуя сплошную и непреодолимую белую стену.

* * *

Меня разбудил скрипучий голос диктора, раздавшийся из дребезжащих колонок, и топот проходивших мимо пассажиров. Посмотрев по сторонам и в окно, заключаю, что я заснул и проехал свою остановку. Взглянул на часы: светящиеся фосфором стрелки на циферблате показывали ровно одиннадцать вечера. Выходит, что, согретый теплом вагона, я расслабился и проспал не меньше часа.

Люди уже покинули трамвай (видимо, это была конечная); уставший кондуктор, в синем с серебристыми пуговицами пиджаке, вопросительным взглядом недвусмысленно призывал последовать примеру остальных. Я нехотя поднялся и направился к выходу. Не успел я выйти, как за спиной лязгнули автоматические двери; трамвай с шумом тронулся.
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Ахматова Кристина

ЧАСТЬ 1

Январь — месяц немного грустный. После новогоднего веселья и затяжных выходных возвращаться в унылый ритм серых будней отчаянно не хочется. Метель и белоснежные сугробы, которые в первой половине зимы служили предзнаменованием праздников и беззаботных дружеских попоек, теперь напоминают только о том, что терпеть их придется добрых три месяца, а полноценно согреться можно будет не раньше мая.

Сергей брел по исчезающей в метели тропе, старательно торопясь в заветное место к заветному времени, но метрах в тридцати знакомая красная вывеска алкомаркета неуверенно замигала и окончательно погасла, лишив путника не только вечернего пятничного пива, но и единственного освещения на этом отрезке пути.

Плюнув с досады под ноги, Сергей поглубже натянул на голову старую армейскую ушанку и уже намного медленнее продолжил свой путь, мастерски скользя по узкой тропе, где под слоем свежего снега пряталась коварная наледь. Ориентируясь по трубам теплотрассы, уходящих в зимнюю мглу, парень вышел в промышленную зону, взяв курс на слабо горевшее окошко на первом этаже городской теплостанции.

Поставив заиндевевший пакет на землю и поудобнее перехватив рюкзак, Сергей сильно постучал в окованную железом дверь.

— Пароль? — раздался из-за двери сердитый бас.

— Ммм... Груша! — перекрикивая завывания ветра отозвался гость.

— Ты что ль, юродивый? — голос за дверью стал немного мягче.

Послышался металлический лязг, и массивную дверь моментально распахнула вьюга. Перешагнув порог и с трудом задвинув засов, Сергей очутился в маленькой караулке с докрасна раскалившимся калорифером. Хозяин помещения, плечистый мужчина преклонных лет в форме сотрудника охраны, уже ставил чайник, бурча себе в усы что-то о погоде, в которую, как известно, «хороший хозяин собаку не выпустит».

Сняв замершие до состояния доски рукавицы, Сергей молча растопырил ладони над источником тепла, периодически блаженно жмурясь.

— Почему «груша»-то? — спросил наблюдавший за ним охранник.

— А! — спохватился «генератор паролей», и схватив пакет, который по плотности был близок к состоянию рукавиц, высыпал из него килограмма три замерзших, но вполне аппетитных на вид зеленых груш.

— Не успел я за пивом.

— И за водкой не успел, — добавил гость, уловив разочарование на лице хозяина.

— За грушами зато успел, — ухмыльнулся усач.

— Их размораживать же еще пол-ночи, давай в чай что ли накрошим... От, выдумщик, как к девушке в гости пришел, с грушами! — продолжая посмеиваться, охранник перешел от слов к делу и быстро нарубил в алюминиевые кружки неожиданное угощение.

— Саныч, я думал, ты обрадуешься! — искренне расстроился Сергей.

— Да рад я, рад! — благодушно улыбаясь, заверил парня хозяин.

Аркадий Александрович, бывший боевой офицер на заслуженной пенсии, относился к своему юному другу по-доброму, но снисходительно, а если точнее, как к тихому деревенскому дурачку. Нет, Сережка не был дураком в полном смысле этого слова, а, скорее, даже наоборот. Лихо разбиравшийся в компьютерной и прочей технике, парень был несколько странен. Детская наивность, простодушие и бьющая в лоб прямолинейность Сергея отгородила его от социума, в котором процветали изощренность, ложь и грубость.

В феврале прошлого года, в такую же ночь, застигнутый резким понижением температуры, насмерть замерзший парень попросился погреться, чтобы вконец не околеть по дороге к дому, до которого оставалась еще пара километров. Несмотря на суровые инструкции, охранник сжалился над парнем и впустил на доверенную ему территорию, напоив горячим чаем. С тех пор этот ритуал повторялся раз в три дня, как только Аркадий Александрович заступал на свою ночную смену.

Отзыв на пароль соответствовал тому, что Сергей нес в качестве угощения, а с пустыми руками он не приходил никогда. По пятницам и на выходных это было «пиво», «водка» или «коньяк». А вот в будние дни предсказать очередной отзыв было нереально. В этот раз были груши.

Поколачивая чайной ложкой по стенкам пол-литровой кружки, парень радостно рассказывал, как заметил в супермаркете скидку на фрукты, как отстоял очередь из жадных до халявы бабусек, совершенно забыв про горячительные напитки, и как героически донес свою добычу до адресата. Затем последовали восторженные воспоминания, как в детстве покойный отец Сергея принес огромную сумку груш, которые были добыты такой же холодной зимой, что в Советском Союзе было сродни волшебству.

Аркадий Александрович прятал в усах улыбку, колотил своей ложкой в такт и с удовольствием слушал эту простодушную эпопею о замороженных грушах.

— И с тех пор, Саныч, это мой самый любимый фрукт! — завершил рассказ Сергей, довольно хрумкая горячей долькой.

Саныч открыл было рот, чтобы обрадовать своего друга и признаться, что сам очень любит эту зеленую хреновину, как беседу оборвал страшный грохот на втором этаже.

Подскочив как ужаленный, парень уставился в потолок, а затем перевел взгляд на абсолютно спокойного Аркадия Александровича.

Прочитав немой вопрос в глазах испуганного друга, охранник не спеша потянулся за сигаретой и, чиркая зажигалкой, сказал лишь одно слово:

— Ищет.

— Кто? Кого?

— Сядь, нормально всё, сейчас расскажу.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Знаете, иногда бывает, что в нашей жизни происходят вещи, которые впечатляют до глубины сердца. Яркие, как свет, они бьют в глаза, поражают и никогда не забываются. Что странно — эти события или моменты складываются во фрески на стенах нашей жизни. Помните лес на окраине города и день, когда вы там гуляли, взявшись с кем-то за руку? Помните ночь, когда, сидя у костра, вы говорили о чем-то очень важном (хотя, конечно, не помните, о чем)? Помните глаза девушки, сидящей напротив вас в автобусе — когда это было? Наверно, приснилось. А припоминаете темноту шкафа напротив вашей кровати? Там жил монстр. Нет, правда, жил ведь!

Я помню, как впервые приехала туда. Перед воротами было полно увядшей листвы, которая мягко шелестит, если по ней идти. Окна все еще были без занавесок, будто выдавали тайну — в доме долго не жили. Деревенская улица — тихая и спокойная, немного освещенная пробивавшимися сквозь туман лучами солнца, которое осенью так поздно встает — почти не дышала.

Мой взгляд упал на окно чердака. Кто-то стоял там, за стеклом, всматриваясь в двор. По моим плечам пробежала дрожь, и я, нахмурившись, вошла в дом. Он принял меня с распростертыми объятьями, как ту, которую давно ждал. И мне не казалось, что эти объятья созданы для удушения.

Вечером, чтобы не ночевать в пустом доме, мы уехали домой. Сидя в машине, я внимательно смотрела в то окно и подняла руку в жесте приветствия. Силуэт несмело повторил мое движение.

Когда мы через неделю решили остаться на выходные в доме, я очень обрадовалась. Убранные комнаты и окна, уже прикрытые от чужих глаз (кстати, деревня была не очень людная), казались мне родными, как в городе. Я с радостью помогала готовить ужин, накрывать на стол и носилась по дому с разными поручениями. Только когда меня попросили сбегать на чердак за каким-то ведром для воды, я вспомнила о прошлой неделе.

Поворачиваю ключ в замке. Немного заедает, но все же поддается. Царапая пол, двери отворяются, но я не чувствую холода опустевшего помещения. Пыльно, тихо, пахнет конфетами и старостью. Смеясь, кричу кому-то, что сейчас спущусь.

Потолок низкий, но я ребенок, поэтому все нормально. Лучи садящегося солнца падают на стену, на пол, на старую кровать в углу. Там есть кто-то. Сидит в углу кровати, обхватив руками колени. Сидит, отвернувшись от света и закрыв светлыми волосами лицо. Когда-то белое кружевное платье, в которое облачена тоненькая фигура, с годами пожелтело. Она чуть дышит, и это видно по ее еле заметным движениям. Я застываю, потом подхожу к стене, беру ведро и, не отводя взгляда, выхожу, не роняя ни одного слова, несмотря на то, что перехватывает дыхание…

Уже несколько лет я приезжаю в этот дом, но так никому и не рассказала. Правда, как-то я поднялась на чердак вместе с сестрой. Она посмотрела на кровать абсолютно спокойно, не вздрогнув. Ее взгляд прошел сквозь сидящую на кровати девушку. Но когда бы я не зашла — она там есть, она дышит. Я собираюсь повесить на то окно шторы — может, тогда она отряхнет волосы и покажет свое лицо.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Максим Кабир

— Я полагаю, она призрак, — заявил профессор Сакаи в свойственной ему манере перепрыгивать с темы на тему, проворно, будто лягушка.

Моя рука замерла, не донеся до губ бокал.

— О ком вы? — спросил я, и профессор ответил, ослепительно улыбаясь:

— Ваша девушка, естественно. Мне кажется, она призрак. Ёкай.

Я вежливо кивнул и сделал глоток превосходного местного виски. За окнами ветер взбивал жирную и аппетитную пену сакуры. Розовые волны проливались на брусчатку, затапливали улицу. Прохожие отмахивались от снега из лепестков, как отмахиваются от тополиного пуха у меня на родине.

Посещать этот бар стало нашей с профессором традицией, и за месяц я успел привыкнуть к чудачествам своего товарища. Жизнерадостный толстяк с ироничным прищуром, он работал преподавателем в институте иностранных языков, и студенты обожали его. Главным коньком Сакаи были японские привидения во всём их пёстром многообразии.

— Это юрэй, — пояснял он, рисуя на салфетке иероглиф «душа». — А это — ёкай. — Он записал иероглиф «волшебный» и добавил второй — «нечто странное». — Ёкай — призраки-монстры. Очень важно, молодой человек, ничего не перепутать.

Профессор рассказал мне о Садзари-они, превратившихся в нечисть улиток, охочих до мужских яичек. И об ожившем зонтике Каракаса-обакэ, вполне безобидном, и о Фута-куси-онна, ужасной женщине с дополнительным ртом на затылке.

Я подозревал, что сам добрый профессор Сакаи — тайный ёкай, эдакий тролль, приманивающий путников историями. Заслушаешься, зазеваешься, и он слопает тебя и запьёт виски.

Но чтобы призраком была Юки — об этом я не задумывался.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Я работаю на старом заводе, которому без преувеличений уже лет сто тридцать. Здания, которые стоили еще при Николае II, стали буквально чёрными от сажи. Тем не менее, человек с душой поэта, наверное, сможет найти в этом месте некое мрачное вдохновение.

Это было пару недель назад. Меня, как новичка, закрепили за опытным электриком и отправили ставить освещение напротив трансформаторов. Каждый трансформатор был окружен решетками и обвешан предупредительными табличками. Наставник регулярно напоминал, что там шесть тысяч вольт и если меня вдруг ударит током, то похоронят меня в каске и кирзачах, которые намертво прилипнут к моему прожаренному трупу. Хотя я и слабо себе представлял, что такое шесть тысяч вольт, но то, что нельзя совать лапы к этим штуковинам, было самоочевидно.

И вот однажды, когда я шел на работу, то заметил боковым зрением фигуру на мостике возле цеха. Повернув туда, я никого не нашёл, только старую трубу.

В тот день в нашем распоряжении оказалась всего одна стремянка, поэтому «сенсей» делал всю работу, а я просто подавал ему инструменты. Трансформаторы стояли за нашими спинами, и я решил поинтересоваться у наставника о местных несчастных случаях. И оказалось, что на его памяти оказалось два происшествия.

Первый человек протирал пыль с решетки. Пыль провела ток, и мужик вознамерился навестить Бога. По счастью, его откачали.

Второму повезло меньше. Ему сожгло губы, щеки, нос и даже волосы.

Ночью я сидел за компьютером, и времени на сон выдалось немного. Утром мы чинили освещение на другом этаже, но разницы было мало: те же узкие коридоры, те же эпические трансформаторы в шесть тысяч вольт, тот же наставник. Примерно в полдесятого он ушёл рубиться в домино, а я решил вздремнуть на куче картона. Тут надо заметить, что во время работы мы отключаем свет и используем переносные фонари, которые «сенсей» забрал с собой, так что в трансформаторной было довольно темно. Свет горел лишь за дверным проемом.

Проснулся я примерно в 10:20 и поспешил на обед. Плетясь к дверному проему, я снова уловил боковым зрением чью-то фигуру в каске. Справа от меня был длинный коридор, в конце которого белело окно. Стекла в том окне были мутные, как будто их разукрасили гуашью. Фигура силуэтом чернела перед тем окном и смотрела на один из трансформаторов. Я попытался рассмотреть ее почётче, но она стояла довольно далеко. Решив, что это один из обходчиков, я удалился, естественно, немного понервничав.

После обеда мы вернулись к работе и к двум часам дня закончили её. Собрав инструменты, мы с «сенсеем» двинулись к выходу. Я кинул прощальный взгляд на коридор, где видел тот силуэт. Никого, естественно, там не оказалось — только большое рыжее пятно на полу.

— Видишь то пятно? — сказал наставник. — У того мужика, которого здесь убило, вскипела кровь, и осталась вон та клякса.

Меня самого тогда как будто током шандарахнуло. Я, трясясь, поплелся в мастерскую, а наставник за мной закрыл дверь, которая издавала жуткое потрескивание. Но в моих ушах звучал только последний крик парня, которого убили шесть тысяч вольт.
метки: призраки
Жили в моем родном селе две молоденькие девушки половозрелого возраста. Насколько они были хорошенькие, сказать не могу, потому что мне было двенадцать лет от роду, и меня больше интересовало, где в нашей глуши найти недавно вышедшую первую часть «Властелина колец» (фильма, естественно), а не всякие девчачьи прелести.

И вот как-то раз они пропали. Отправились вечером гулять куда-то, да так и не вернулись. Родители спохватились, когда дочурки утром не пришли домой, но в розыск подали лишь ближе к вечеру. В милиции, как водится, еще некоторое время помурыжили, всякие заковыристые вопросы позадавали, и все-таки начали поиски. Искали пару недель, но так девчонок и не нашли: ни живых, ни мертвых. И что самое поразительное, никаких зацепок вообще: гуляли сами, друзья видели в последний раз около девяти вечера, куда пойдут, никому не говорили, в общем, полная неизвестность.

Хоть для моего села пропажа двух девушек и была событием из разряда «Ничего себе!», все с течением времени все о них забыли (кроме родственников, конечно).

Прошло около полугода. Тракторист дядя Вася из местного колхоза по весне бороновал поле (чернозем все-таки) довольно далеко от села. Задержался дотемна, хотя у трактористов примета есть, что без крайней необходимости после заката работать на поле нежелательно. Хотел как можно быстрее закончить, потому что потом с чистой душой можно становиться на ремонт, пьянствовать до лета.

Он тогда отцу моему рассказывал, как душевно было — тепло, птички поют, три стопки, принятые на ужине, вообще настроение на новую высоту подняли. И тут в свете фар прямо на пути перед трактором две девчонки стоят, взявшись за руки, и даже не пытаются отойти.

Во-первых, испугался он знатно (я бы тоже на его месте перепугался), во-вторых, еле успел вывернуть руль, чтоб не наехать. Трактор остановил, вывалился из кабины, чуть постоял, никаких звуков не услышал, залез обратно и помчал домой.

Говорил, жуткие девчонки эти были — вроде и обычные, но бледные и неестественно неподвижные. Не стал он оставаться там, страшно было, и проверять совсем неохота. Может, конечно, и наркоманки какие, или просто попугать хотели, но… не стал и все.

Всю ночь, говорил, не спал, думал, угрызениями совести мучился (может, им помощь нужна какая была), а наутро ни свет ни заря поехал на поле. На поле все спокойно было, никого из живых не наблюдалось. Он поле обошел, лесополосу проверил, никого не нашел и вроде успокоился, когда увидал торчащую из свежесборонованной земли руку.

В общем, нашел он тогда этих двух девчонок: их на краю поля прикопали, а он зацепил плугом. Даже смотреть не стал, сразу милицию вызвал. Говорят, изувеченные они сильно были: зверье лица пообъедало до черепа, у одной ноги не было.

И вот тогда, когда понятно стало, что их убили, дело резонанс широкий приобрело, даже в области заинтересовались. Милиция наша сразу заполошилась, очень уж рьяно за дело взялись. Батю моего в КПЗ заперли, приковали наручниками к батарее (он больно шебутной был в свое время, с бандюками местными знался, сам по молодости за хулиганство чуть на пятерик не попал, по амнистии вышел), били, показания выбивали, еще много кого из «элементов» подтягивали, но никто вину на себя не взял, а потом самим милиционерам не до смеха стало: приехал следователь с области и все скелеты наружу вытащил.

Оказалось, девушки эти не прочь с местными бонзами позажигать были, на природу поездить, шашлычки, водочка и всё в том же духе. С последующим интимом, конечно. Вот так в тот вечер они поехали с замначальника РОВД и ещё одним бонзой. И как-то так у них интересно вышло, что зам этот в процессе «любви» задушил одну девчонку. Ну, они, недолго думая, и вторую порешили (во избежание свидетельства, конечно, не со зла). А потом отвезли в поля и закопали.

Что характерно, позже дело всё равно замяли — закрыли за недостаточностью улик.

И все равно эти черти наказаны были: у зама вскоре сын повесился, второй вообще куда-то пропал. У их пособников рангом поменьше тоже проблемы появились: один сел за развращение малолетних мальчиков, второму глаз выбили, третий немножко утонул. В течение двух лет все, кто с этим делом связан был, как-то пострадал.
В центре города Ижевска есть старый, дореволюционной застройки, дом. Состояние у него не то, чтобы аховое, но невеселое, к тому же там коммуналки были. На рубеже 80-х — 90-х, пока бизнесмены в сфере жилья совсем не озверели, хозяев привлекательной жилплощади переселяли туда, а не на полтора метра под землю. Ну, то есть, ты нам трехкомнатку — мы тебе «пенал» в коммуналке и выпивку. Вот так оказалась в той коммуналке одна крепко пьющая и одинокая бабушка. Ну оказалась и оказалась, бывает. Соседи, в коммуналку попавшие примерно тем же образом, были ей под стать, поэтому недостатка ни в компании для любимого досуга, ни в средстве для оного бабуля не испытывала.

Ровно по той же причине, когда бабушка перестала показываться из комнаты, соседи на это обратили внимание далеко не сразу. Ну сидит дома и сидит, нам больше достанется. Не сразу — это означает не на первый день, не на первую неделю и даже не на первый месяц. Алкоголь — он располагает к философскому принятию действительности.

Потом всё же обратили внимание — скорее те, кому пенсионерка задолжала скудные коммунальные грошики, чем соседи. Постучали. Взломали дверь. Аромат стоял... ну, он к тому времени уже по всей квартире стоял. Масса тараканов, опять же — дело было сильно прежде их великого вымирания. Тело хозяйки они, однако, не тронули. Зато когда отвезли его в морг, медики, производившие вскрытие, были просто поражены — ткани почернели, но признаков тления не замечалось. Жира не было ни грамма вообще — выгорел весь от злоупотребления спиртом. Более того, когда тело передали — хоронить одинокую пьянчужку никто не собирался — для дальнейшего изучения в медучилище, выяснилось, что в кишечнике НЕТ микрофлоры. Вообще. Короче, это был случай, когда классическое «в вашем алкоголе крови не обнаружено» оказалось не анекдотом, а, как говаривал товарищ Бендер, медицинским фактом. Бабуля буквально заспиртовалась заживо.

Однако это было только первой половиной приключений бабки-опойки.

Время шло, у людей заводились гроши, а население коммуналки тихо-мирно заканчивало свои дни. Выморочную жилплощадь выкупили, отремонтировали, облагородили, стали сдавать. Вот только та квартира, что включала в себя комнату-упокоище злосчастной старушки, не пользовалась популярностью у жильцов. Съёмщики в ней надолго не задерживались. И людей можно понять — ладно ещё если просто вещи оказываются не там, где лежали (что можно списать на свой склероз) или падают (что можно списать на косорукость). И даже если ночью по квартире ходит кто-то посторонний, натыкаясь на мебель, скрипуче бранясь старческим голосом и пропадая, едва зажгут свет, ещё ничего. Но вот когда ты нежишься в ванне в твердой убежденности, что дома один, и сквозь прижмуренные блаженно веки вдруг обнаруживаешь в дверях санузла мрачного вида незнакомую старуху, глядящую на тебя угрюмым мутным взором, а потом удаляющуюся вглубь квартиры и бесследно там исчезающую...

Нервирует немножко.

Да, освящали, кстати. Не помогло.

Особого вреда от бабушки не было. Иногда даже польза была. Вот выразишь желание помыться — а потом обнаруживаешь ванну налитой водою подходящей температуры, причём все домочадцы категорически отрицают свою причастность к такой заботе.

Но всё равно. Нынешний россиянин непривычен к таким вещам.

Я, собственно, слышал это, так сказать, предание от женщины, продавшей тогдашним съемщикам в 1998 году китайский будильник за 300 тогдашних рублей, ну или 300 тысяч тогдашних рублей, перед дефолтом ещё. Будильник обладал двумя ценными качествами — его можно было заводить звонить через каждый час, и кричал петухом.

Это, конечно, надо привыкнуть спать под ежечасное «кукареку», но альтернативой было ещё чаще просыпаться оттого, что тебя трясут в темноте, дёргают одеяло и бормочут над ухом тем же надтреснутым бабушкиным тенорком: «Газ зажги, горячего хочу, свари мяса, газ зажги, зажги газ...»

Оставленный включенным свет помогал только первое время.

Надолго ли помог фальшивый китайский петух, не знаю — но сначала вроде бы бабушка исправно боялась кукареканья, как и подобает беспокойникам.

Сейчас, кстати, квартира, говорят, стоит закрытой.
История моя, конечно, может, и не такая уж страшная, а скорее из тех, что рассказываются в компании, если зайдет речь о чем-то «паранормальном». Тогда в группе точно найдется человек, а может даже и несколько, который скажет: «А вот со мной однажды случилось…»

Так вот, со мной однажды случилось.

* * *

Когда мы с сестрой были еще совсем мелкими дошколятами, нас на все лето ссылали к дедушке с бабушкой на дачу.

Со свободным передвижением там все было строго: гулять за пределами участка — только со взрослыми, восемь вечера — домой шагом марш.

Чем тогда заниматься малышне на свежем воздухе, если дальше калитки их не пускают? Правильно, торчать на границе двух территорий: родного участка и неведомой улицы. Вот и тусили мы с сестрой постоянно на мостике, проложенном над канавой, разделяющей участок и дорогу — линию, как у нас их называли в садоводстве. Играли, в основном, в девчачьи игры: магазин, больницу, дочки-матери. В общем, обычная жизнь обычных детей.

А история, которая так запала мне в память, что я при случае достаю ее оттуда на обозрения своим друзьям-приятелям, произошла одним августовским днем в самом конце лета.

* * *

Было довольно пасмурно и холодно. Мы с сестрой торчали на мостике и считали прохожих, которых было не так уж много. Наша игра заглохла из-за отсутствия следующего мимикрокодила. Ждать надоело, мы решили пойти домой греться.

Я уже открывала калитку, как нас окликнули:

— Эй, девочки, яблок хотите?

Повернувшись на зов, мы увидели двух ребят — девочку лет одиннадцати и мальчика чуть помладше нас. Они оба были бледно-синюшные от холода. И неудивительно, ведь одежда на них совершенно не соответствовала погоде. На девочке была легкая бело-серая майка и шорты: синие, потертые, прям как из старых советских фильмов про пионеров. Мальчик был одет в такие же шорты и фланелевую рубашку с короткими рукавами. Мне даже стало как-то неудобно перед ними за свою теплую вязаную кофту.

Девочка улыбнулась и заговорщическим полушепотом сообщила:

— Мы тут у деда, что на горке живет, яблок своровали. Очень они у него вкусные. Только он жадный, никому ни одного за так не даст. Хотите, угостим?

Она показала на мальчика, у которого в руках была панама с яблоками. Мелкими, зелеными, зато аж с горкой:

— Только нам нож нужен. С ножа яблоки вкуснее есть. Не одолжите?

— У нас нет ножа, и нам не дадут, — выпалила я.

Тут, возможно, я и приврала, может нам нож и дали бы, если мы попросили, но что-то мне не хотелось идти за ним.

— Ладно, — сказала девочка, — тогда вот что. Мы пока эти яблоки у вас под мостиком спрячем и за ножом сбегаем. А вы покараульте тут до нашего возвращения.

С этими словами она забрала панаму у мальчика и положила ее в канаву под нашим мостом.

— Только вы обязательно дождитесь нас! — убегая вниз по линии, крикнула девочка.

Мы с сестрой, наверное, простояли минуты три, смотря вдаль улицы. А потом такой холодок по коже пробежал у обеих сразу, что мы переглянулись и, не говоря ни слова, взяли панаму с яблоками и выкинули ее в канаву напротив. А потом побежали в дом и до следующего дня носа на улицу не высовывали. Не знаю, зачем мы это сделали, потом меня даже совесть мучила, что так некрасиво поступили с ребятами.

На следующее утро мы первым делом побежали глядеть, что там с крадеными яблоками.

В канаве не оказалось ни яблок, ни панамы.

«Наверное, они их забрали все-таки», — подумали мы и повернули в сторону участка. Тут сестра, дернула меня за рукав и показала на нашу калитку. В деревянную перекладину по рукоятку был вбит ржавый нож.

Мы разволновались: наверняка это сделали те ребята за то, что мы не стали ждать, да еще и выкинули их добычу! Я б на их месте тоже рассердилась бы. Хорошо, что оставалась лишь неделя до сентября и, следовательно, до конца дачного сезона. Поэтому остаток времени мы прилежно просидели дома.

И вроде бы чего тут «паранормального»? Обычные детские обиды и разборки. Я тоже так думала долгое время.

* * *

В один из дачных сезонов мы гуляли с дедушкой по линиям, и вспомнилась мне та история. Я спросила, мол, знает ли он, где тут дед живет, у которого очень вкусные яблоки растут? Дедушка призадумался и ответил:

— Да у нас тут пару лет как гнусь на яблонях завелась. Во всем садоводстве яблок нормальных нет. Хворь какую занесли, наверное, с новыми саженцами. А вот, помню, раньше у деда Ивана целый яблочный сад был. А какие там яблоки росли — загляденье! Только теперь уж все деревья посохли и перестали плодоносить, совсем одичали.

— А почему? — спросила я

— Так в тюрьме он, поди уж лет тридцать, — дедушка вздохнул, — детишек каких-то, которые в его сад залезли, пристрелил. Говорил: припугнуть хотел, но ружье повело. Вот и дали ему пожизненно. Наверное, его и на свете уж нет.

— А что за дети были, не знаешь? — у меня внутри все похолодело в ожидании ответа.

— Нет, я тогда мотался по командировкам рабочим, редко когда на даче бывал. Потом уже через слухи все узнал. Знаю только, что двое их было и вроде как не садоводческие, а поселковые. И все. Жалко детишек, конечно.

Дальше мы шли молча до самого дома.

* * *

Я дедушкин рассказ сестре пересказала, но она не прониклась моими опасениями, посмеялась и сказала, что это простое совпадение. Она у меня вообще жуткий скептик, в отличие от меня.

Я потом долго думала, что было бы, если мы не выбросили бы те яблоки и дождались ребят? Или сразу за ножом сбегали бы?

Зато теперь у меня есть «история про приведений» для дождливых вечеров под конец лета и маленьких компаний, собирающихся пощекотать себе нервы страшилками.
Автор: Светлана Левашова

История эта произошла 10 лет назад в Санкт-Петербурге.

Вскоре после того, как Марина повторно вышла замуж, на свет появилась малышка Катюша. От первого брака у Марины был семилетний сын Семён. Марина была единственным ребёнком в семье, жила до замужества в коммуналке с родителями, на седьмом этаже.

Соседями по коммуналке были родственники Марины — тётка, теткин муж и двоюродная сестра Лидия. В квартире было 3 комнаты: в одной жила Марина с родителями, во второй — тётка с семьёй, а третью комнату занимала бабушка, которая незадолго до этой истории скончалась от перитонита в одной из больниц Северной Столицы.

Наступил день похорон. Марина осталась дома с детьми, все родственники уехали на кладбище. Она сидела в комнате с детьми, младенец тихонечко посапывал на кровати, старший сын играл с машинками, когда в коридоре послышались шаркающие шаги. Марина выглянула из комнаты, шаги прекратились. Молодую женщину моментально прошиб холодный пот, когда она поняла, что звуки шаркающих шагов очень напоминали, как при жизни ходила бабушка.

Она закрыла комнату на ключ, схватила детей в охапку, прижала к себе. Шаги послышались снова. Сынишка спросил Марину:

— Мама, кто это ходит?

Марина заплакала, сын испугавшись маминых слёз, тоже заревел. Проснулась малышка.

Марина закричала:

— Бабушка, перестань, ты нас пугаешь!

Шаги пропали.

* * *

История почти забылась, но через несколько дней случилось то, от чего до сих пор волосы на голове шевелятся. После того, как бабушку похоронили, Лидия — двоюродная сестра Марины — переехала в бабушкину комнату. Ночью тишину нарушил громкий Лидкин вопль.

Когда родственники попали в комнату, Лидия сидела на кровати, её трясло, как в лихорадке.

Она уже почти уснула, когда услышала слабый стук в окно. Женщина встала с кровати, отодвинула занавеску и увидела на лоджии тень. А затем услышала и хорошо знакомый голос:

— Лидка, открой дверь! Впусти меня, мне холодно! Я хочу лечь в свою кровать.

* * *

Пришлось основательно пройтись по комнатам, чтобы избавиться от всех вещей беспокойного призрака. Более он не появлялся.