Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «СТРАННАЯ СМЕРТЬ»

Простите, что вышла слишком длинная история. Я не писатель — записала, как смогла. Можете не верить, но я поверила.

Моя подруга год назад снимала со своим парнем комнату в общаге. Ругались почти каждый день. В один из таких дней, когда ее горе-жених поругался с ней и ушел пить к друзьям, подруга в час ночи сидела на общей кухне, размазывала слезы по щекам и курила. В кухню зашла соседка, имени которой никто не знал. Жила она уже год в этом общежитии, работала дворником и пила каждый вечер, когда все улягутся спать. Вот и тогда она зашла на кухню с бутылкой портвейна и, увидев мою подружку, под выпивку рассказала свою историю. Зачем? Ведь женщину никто не просил об этом. Подруга была в шоке от её рассказа, переспрашивала непонятные моменты, вслушивалась в каждое слово. Спать они пошли только часа в четыре утра.

------

В середине 90-х решила я создать свой строительный бизнес, благо образование позволяло. Открыла я свою фирму по установке окон, стеллажей, витражей из алюминиевого профиля. И дело пошло. Образовалась у меня бригада крепкая из молодых парней-монтажников, все ответственные и не пьющие. Сама я и план работ составляла, и на объекты ездила, и с заказчиками встречалась — короче, пахала по 12 часов в сутки. Заказы, а с ними и деньги, посыпались как из рога изобилия. Было мне тогда 35 лет. Детей, правда, не было, не получалось, да и муж… Муж мой был из разряда людей «где бы ни работать, лишь бы не работать». Трудился он на фирме кладовщиком. Обязанности его сводились к тому, чтобы с утра выдать материал на заказ, а к вечеру собрать материал на завтра. Но он и здесь не справлялся — то потеряет что-нибудь у себя на складе, то поломает.

Прошло пять лет. Фирма процветала вовсю. Я прекрасно понимала, что муж мой не работает — ленивый, безответственный. Деньги как пошли большие, он и рад их тратить, любил пообедать в ресторанах да одеться подороже, а работать не хотел совсем. То нога у него болит, то рука, то спина ломит. А прибыль от фирмы делили поровну, хоть он и 10% от этих денег не отрабатывал. Я просто стала его ненавидеть. Мало того, что он вечно от работы отлынивает, так еще и придя домой часов в девять вечера, я вставала к плите, хотя он приходил иногда и в три часа дня с работы. И как-то мне все это надоело, я и предложила развестись, отдать ему половину стоимости фирмы, машину и комнату в общежитии купить. Отказался. Через какое-то время опять предложила — опять отказался. Ну а когда предложила в третий раз, он встал подошел ко мне и как даст под дых! Я согнулась, дышать не могу, а он мне кулаком в бок ударил. Упала, лежу, ртом воздух хватаю. Он наклонился и шепчет зло:

— Что, захотела откупиться от меня? Мне тысячи подсунуть, а сама миллионы загребать? Еще раз про развод заговоришь — я тебе все мозги вышибу или прирежу.

Ой, как я тогда испугалась! Меня ведь за всю жизнь и пальцем никто не тронул. Расплакалась. Схватила ключи от машины и за порог. Села в машину, слезы текут — куда ехать, кому жаловаться? Родители мои умерли, еще когда 20 лет мне было, ни бабушек, ни дедушек не осталось. И вспомнила я про бабу Настю. Это моя двоюродная бабушка, которая жила в деревеньке за 40 километров от города. И была она ведьмой. Настоящей ведьмой, которую все в этой деревне боялись. Мне об этом рассказывала еще мама. С родителями мы навещали ее раз в год — продукты привозили, лекарства. После смерти родителей съездила я к ней как-то, но бабушка в дом меня не пустила, взяла сумки с гостинцами и сказала: «Езжай домой. И не приезжай, пока сама поймешь, когда надо приехать». Вот и настал этот момент, подумалось мне. Если честно, я тогда сомневалась, что жива еще баба Настя, ведь по моим подсчетам ей должно было быть лет 100 уже. Но единственная родная душа на всей земле.

Подъезжаю к ее дому, время уже часов 10 вечера, зима, мороз, и вижу — стоит у калитки баба Настя. Стоит, на клюку опирается, одета в какие-то лохмотья. Только я из машины вышла да поздороваться хотела, она мне грозно так:

— Слезы вытирай и дай мне вещь мужа, которая в машине у тебя есть.

Я на автомате полезла обратно в машину, порылась в бардачке и действительно нашла там серебряный портсигар мужа. Отдала его бабе Насте, она и говорит:

— Уезжай. Помогу тебе. Потом приедешь.

А через три дня муж пропал. Прихожу с работы, а его нет. До утра прождала, так и не пришел. Конечно, я написала заявление в милицию, искали его и объявления по телевизору и в газеты подавали. Нету и все. Главное, ни одного свидетеля не нашли, который бы видел, как он с работы уходил или из дома. Если честно, мне не верилось, что это баба Настя меня избавила от ненавистного муженька. Думала, что люди каждый день пропадают, мало ли. Совпало, наверное, что ли так.

Три года с тех пор прошло. Фирма процветает, денег куры не клюют. А женского счастья нет. Как-то, отъезжая от супермаркета, я почувствовала какой-то толчок сзади, вышла из машины и у видела на дороге сидячего парня. Он морщился и держался за ногу. Короче говоря, задела я его. Стала извиняться, предложила довести до травмпункта. В машине разговорились, оказалось, зовут его Сергей, 28 лет, сам он с деревни. Учится заочно и перебивается мелкими заработками. Понравился он мне. Предложила я ему работу у себя на фирме. И все. И началась любовь. Я так мужа своего не любила в начале наших отношений. А Сергей был такой милый, наивный какой-то, трогательный. А как он за мной ухаживал! То букет ромашек на столе моем оставит с запиской «Вы самая лучшая», то шоколадку в карман пальто подсунет и шепчет на ухо: «Чай в обед попьете». Стали мы встречаться, ну а потом и жить вместе. Любила я его так, что все равно мне было, что кто скажет. И казалось мне, что и он меня любит. Одела, обула, машину купила. Дура такая!

Где-то через год поехала я в командировку, ну и решила любимому сюрприз сделать — вернуться пораньше на день. Вернулась. Захожу в квартиру, а из гостиной звуки странные, дверь в комнату приоткрыла и вижу его на постели с девчонкой какой-то. И столько страсти было в его лице, столько желания, что все во мне в этот момент оборвалось. Стояла и смотрела. И столько ненависти было в душе, разочарования и… какой-то чудовищной по силе злобы. Я тихонько прикрыла дверь, взяла его кепку, с которой он не расставался, и поехала к бабе Насти. Все было как и в прошлый раз, только уже не плакала я, а ликовала. Хотелось мне, чтобы и он сгинул навсегда.

Через три дня Сергей пропал. Опять милиция, опять розыск. Как и в случае с мужем — ни свидетелей, ни очевидцев. В милиции стали намекать на странность с пропажами мужа и сожителя. Я плечами пожимала.

А через две недели Сергей нашелся. Он вышел к грибникам в лесу за 20 километров от города. Тощий, в одних трусах, весь в клещах и укусах от насекомых. Взгляд его блуждал, он не понимал, где находится. И только повторял, указывая рукой на лес: «Черти, черти». Врачи его проверили — в крови ни алкоголя, ни наркотиков, ни каких-либо психотропных веществ. Что говорить, он даже сигареты не курил. Поместили его в психбольницу, оплачивала я ему VIP-палату. Человек просто сошел с ума — он не мог отвечать на вопросы, да просто не мог говорить. Он забыл, как ходить в туалет, одеваться, умываться. Это был просто ходячий овощ, который даже ложкой не пользовался, а ел, руками размазывая еду по лицу. Жуткое зрелище. Конечно, милиция от меня отстала.

И тогда я поехала к бабе Насте. Опять она встретила меня возле калитки, не приглашая в дом. Спросила я про своего первого мужа, где он и что с ним. Засмеялась хрипло бабушка:

— Черти его рыбу ловить увели.

— Какие черти? Какую рыбу?

— Утоп он, что непонятного?

— Так зима была, декабрь месяц.

— А что, в зиму люди не тонут? Черти за ним пришли, к реке увели и утопили. Лежит сейчас на дне, рыбам на закуску. Почти ничего от него не осталась. Не бойся, не всплывет. За корягу зацепился, так и пролежит.

Мне от этих слов так страшно стало! А потом думаю, может, бабка-то сумасшедшая.

— А почему никто не видел, как он к реке шел?

— Как же! Видели! Много человек его видели. Даже как утоп видели. Только черти головы людям затуманили, они и забыли, что видели.

— А второй мой?

— В лес уволокли, лешему на потеху. Только крещеный он, вот и выжил. Разум его, правда, и душу забрали, а тело живо осталось.

В тот момент стало меня трясти. Ведь баба Настя знала все. Откуда?

— Ты поезжай домой, девка, да знай — помирать начну, тебе телеграмму соседка моя отправит, чтобы приехала, поняла?

Я закивала головой и постаралась побыстрей уехать. Прошло три месяца, и действительно, пришла телеграмма, что баба Настя при смерти, меня зовет. Не поехала я. Испугалась. С того момента, как она мне рассказала про мужа и Сергея, спать я больше не могла. То муж приснится в воде, то здоровый и улыбающийся Сергей. Ни снотворные не помогали, ни алкоголь, который стала употреблять почти каждый день. Через неделю новая телеграмма: «Умерла баба Настя». Скрепя сердце, поехала я в ту деревню, соседке много денег на похороны дала и, сославшись на дела, уехала.

Только вот после того все рухнуло. Образовались долги, заказов стало в разы меньше, парни мои, работяги, которые работали у меня уже почти десять лет, поуходили все. Один ногу поломал, у другого астма обнаружилась, у третьего еще что-нибудь. Людям платить зарплату стало нечем. Стала работать на долги просто. Бегала по городу с «высунутым языком» — искала заказчиков. Люди вроде согласятся, а в последний момент отказ. Ничего понять не могла. По вечерам рыдала в подушку и водку пила. А потом совсем разорилась. Бизнес пришлось продать за копейки. Все, все на долги продала! Теперь вот живу в комнате общежития, пью каждый день и жду смерти. А ведь мне только 49 лет. И зачем я тогда к бабке поехала? Ну и что, что муж такой был? Лентяй, но не заслужил он такой ужасной смерти. А Сергей? Ему сейчас 34 года, он до сих пор жив, правда, состояние у него не улучшилось, лежит в «палате милосердия», где вонь, грязь и где он никому не нужен. А ведь у него сейчас могли бы быть детки. Что я сделала? Что натворила?..

------

Женщина умерла спустя три месяца так же тихо, как и жила в своей комнатке. Остановка сердца. Хоронили ее за счет государства. На могилке бетонный столбик с номером могилы. Ни имени, ни фамилии. Ничего.
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: Milovanoff

— Алло, здравствуйте! Надежда Викторовна? Почему ваш сын не появляется в школе? Его уже четвёртый месяц никто не видел…

— Он в школе… — томно ответила Надя и бросила трубку.

Дрожащими руками взяла шприц и метко всадила его в одну из посиневших вен. Разбежалось, обмякшее тело растеклось по дивану. Какой ещё сын?

— Господи, что за сволочь? Василий Петрович, нужно срочно узнать, что с Сёмой… Такой трудный ребёнок, да ещё и мать такая… Двойное наказание, — сказала Галина Станиславовна, услышав гудки и, аккуратно положив мобильник на стол, посмотрела на Ершова, сидевшего напротив.

— Галя, это не наши заботы. Заботы других инстанций. Не бери в голову. Чёрт с ними! Как их фамилия-то, как жиртреста зовут?

— Вася, ты вообще-то завуч по воспитательной работе. Мальчика зовут Семён. Семён Заварза*, — недовольно ответила Галина Станиславовна, — И пойдёшь к ним именно ты. Если ситуация совсем плоха, подключим милицию. Там и решат, что делать. Оставить ли мальчика матери, отдать ли в приют… Вот это действительно не наша забота. Но толчок надо дать, иначе совсем пропадёт парень…

— Галина Станиславна! У меня столько дел! Не собираюсь я ходить по всяким… Заварзам! — встрепенулся Ершов, — У меня сегодня встреча с председателем родительского комитета, кхм, нашим спонсором…

— После встречи и отправишься к Заварзе, Василий Петрович, — твёрдо решила Галина Станиславовна, директор 12-й средней школы, — с ним же, со спонсором, после тебя, и у меня… разговор.

Ершов не мог возразить.

— Хорошо, Галя… Только я не привык шастать по таким местам, они проживают, вроде как, на Богомолова?

— Да, пятый дом, первый подъезд, восьмая квартира. Райончик, действительно, не из самых благоприятных… Ну ничего, ты же мужчина, Вася, — вздохнув, ответила Галина Станиславовна, — и мальчик не жиртрест, он просто полноват.

— Полтора центнера чистого жира, Галя! — иронично хмыкнул Ершов.

— Научись любить детей, Ершов, — сухо сказала Галина Станиславовна и жестом проводила завуча за дверь. Ершов мигом испарился.

* * *

«Надо ещё уколоться, боже… Игорь сегодня зайдёт… Опять под ним стелиться… Встать бы… Сволочи… Ненавижу… Где Сёма…» — Надю немного отпустило, но её тело было настолько измождённым, настолько исчахшим, что она тут же потеряла сознание, распластавшись на диване.

Из запертой спальни послышались тяжёлые, хлюпающие шаги (шаги ли?). Дверь приоткрылась.

— Мама, кто-нибудь принесёт жратвы? Мама! — орал Сёма. Надя лежала не шелохнувшись.

«Игоря нет…»

— Мама… Проснись, я голоден! Голоден я!

«Маме нужно ещё… Но я всё забрал… Всё отдал…»

Дверь закрылась. Что-то бултыхнулось, и всё замерло. Тишина.

* * *

Встреча прошла хорошо. Василий Петрович Ершов вышел из здания школы и сел в свой новенький Фольксваген. Мотор свежо завёлся. «Сейчас спонсор поговорит с Галей и всё будет хорошо, — улыбнулся Ершов, — Так… Богомолова значит…»

Автомобиль тронулся, выехал через дворы на проспект и отправился в сторону городской окраины. Хорошо, городок был небольшим — один из подмосковных городишек, каких много — ехать было минут десять от силы.

Фольксваген Ершова остановился у подъезда старенького четырёхэтажного кирпичного дома. Стены вот-вот рухнут, половина окон повыбито. Свет горит только в паре-тройке квартир. Во дворе пусто и тихо. Полседьмого. Богомолова, 5.

Ершов выбрался из машины и вошёл в подъезд. Запах ядрёной вони тут же ударил в ноздри. Затошнило. Он неуверенно потопал вперёд. Тусклый свет лампочки едва спасал подъезд от тьмы. Слабый писк под лестницей. Крысы.

«Ну и заехал же я… Заварза… Чёрт бы их подрал, — думал Ершов, морщась от вони, — Так, первый этаж… Первая, вторая, третья, четвёртая квартиры… Мне на второй…»

Он поднялся по лестнице — восьмая… Звонка не было. Ершов постучал в дверь.

— Игорь… Это ты? Быстрее… Я сейчас сдохну… — послышался захлёбывающийся женский голос.

— Эй, кто здесь? — донеслось из соседней квартиры, с номером семь.

— Я из школы, — испуганно, непонятно в какую дверь, ответил Ершов.

— Заходи быстро и заткнись, — отреагировал голос из седьмой.

Василий Петрович дёрнул за дверь. Открыто. Ступив на порог, Ершов напротив себя, метрах в двух, увидел мужчину в потрёпанном камуфляже. Беспокойный взгляд. Дрожащие руки. Типичный алкоголик. Он сидел за старым дубовым столом. «Как директорская, ей-богу, — хмыкнул Ершов, — только Гали не хватает».

— Кем будешь? — спросил мужчина.

Василий Петрович задумчиво осмотрел квартиру — стены не оклеены — штукатурка потрескалась и кое-где проглядывает кирпич. По квартире расставлено множество вёдер, тазов и чанов, в которые с потолка капала мутноватая жидкость. На полу валялся заплесневелый кусок хлеба, с оставшимися следами уже зеленоватого масла — муравьи плотно облепили «бутерброд» и потихоньку его растаскивали.

— Я из школы. Семён Заварза уже четыре месяца там не появляется, — брезгливо отчитался Ершов.

— Хочешь на Сёмку посмотреть? — рассмеялся мужчина. Он выехал из-за стола. Инвалидная коляска. Обрубки ног.

— Инвалид, — это в Афгане, не обращай внимания. Присядь-ка на табуретку.

Ершов молчал.

— Забыл представиться. Зови меня Костян, умник. Так вот, Сёмка уже не Сёмка. Это настоящее чудовище. Полподъезда сожрал. Да и Игорька моего, сынка, наркомана конченого, тоже. Ты в руки себя возьми, не обделайся, слушай…

— Вы сумасшедший, — Ершов приподнялся. — Мне в восьмую.

— Стоять! Слушай меня. Как-то раз, месяца три назад, Игорёк мне рассказал. Говорит, Сёмка надькин в холодец превращается, лежит себе в комнате и лежит, раздувается как дрожжи на печи. Говорит, что из комнаты вонища ужасная, а заглянешь, седым выйдешь. Ну, я подумал, очередные наркоманские бредни, пока, недели полторы назад, не услышал ужасное хлюпанье из восьмой. Выкатился я из своей хаты, открываю дверь, а там… Огромный, килограмм двести, холодец обтекает Игорька моего, концы отбросившего. На диване лежит Надька и нихрена не замечает… Коаксил, да… Сама-то как чудовище, костища наружу… Да и Игорёк такой же, кашевар местный, наркоман паршивый… Хех, был…

Костян прокашлялся. Ершов прилип пятой точкой к табуретке.

— И тут этот холодец отрывается от Игорька, и я вижу, форму Сёмки обретает. Хлюпающая пасть говорит мне — Костян, мол, укатывай отсюда, пока тебя не сожрал… Я в тот момент похлеще твоего испугался, залётный… Он видать наелся, сытым голосом говорил, тварь… Я и решил с ним в диалог вступить, едва не обосрамшись… Сёмка, говорю, ты давай меня не жри… Жильцов, наркоманов поганых, ещё шестнадцать квартир… Я пожить ещё хочу, говорю… Ну Сёмка и переварил почти весь наш подъезд… Мать свою бережёт… А я ей коаксил варю, договор уж у нас с Сёмкой такой… Рассказал мне, как с ним это произошло… Лежал себе в своей комнатке, ленивая скотина… Интерес к жизни, говорит, потерял… Долежался, пока грязью не зарос совсем… В ушах кто-то поселился, под кожей стало зудеть… Ну как будто там кто-то ходы роет, представляешь? А потом, не удивляйся, эта тварь плакала…

За дверью послышалось хлюпанье.

— Костян, кто здесь? — булькающий голос из-за двери окончательно приковал Ершова к табуретке. Он побелел и застучал зубами.

— Сёма, заползай… Ужин пришёл…

Василий Петрович потерял дар речи, увидев это. Огромная желеобразная жижа, отдалённо напоминающая человека, двигалась на него. В неё, словно спички в пластилине, были понатыканы человеческие конечности. Жижа бурлила, переваривала. Костян хохотал.

Ершов потерял самообладание.

Жижа обволокла его ноги и вместе с табуреткой потащила его через общую прихожую прямиком в восьмую квартиру. Нижняя часть тела Ершова уже утонула в мерзкой слизи — ноги разъедало, словно кислотой. Василий Петрович даже не закричал — дрожащая от страха челюсть не разжималась. Его голова волочилась вслед за жижей. Выпученные глаза не могли закрыться. Руки онемели. Парализовало… Заварза… По полу пробежала облезлая крыса. Она несла в зубах пожелтевший человеческий палец.

Он видел лежащую на диванчике Надю… Посеревшее тело… Руки совсем омертвели — на правой руке в зоне локтевой кости не было ни кожи, ни мышц — желтизна локтевой выступала наружу … Она стонала… Жижа заволокла Ершова во вторую комнату… Последнее, что он увидел, было гнездо… Булькающие серой слизью яйца (личинки?) вот-вот должны были породить ещё не одно такое чудовище…

* * *

Галина Станиславовна, проводив спонсора, решила позвонить завучу.

— Абонент не отвечает, или находится вне зоны действия сети, — ответил приятный женский голос.

Разобрался с Заварзой, наверное… Дома уже, спит небось…

Директор вздохнула с облегчением и включила кофейник.

_______

* Заварза — «неряха, нечистоплотный», вятск., олонецк. (Кулик.). От варза «озорник». Отсюда заварзать «запачкать», вятск. (Васн.).
Первоисточник: paranoied.diary.ru

Автор: Astreya777

Я знала, что там нельзя купаться. Для идиотов даже поставили табличку, где красным по белому вывели «Купаться запрещено!» Но когда меня останавливали запреты? Мы всю жизнь ходили на этот пруд, и никакие таблички не могли меня удержать. И Машкины жалкие возражения — тоже. Неужели, раз в жизни вырвавшись в отпуск в родную деревню, я не прыгну с тарзанки в самую середину пруда? И не уговорю сделать то же самое Машку? Да ладно!

Наша скромница, с волосами, вечно стянутыми на затылке в крысиный хвостик, тихо щемилась на бережку, пока я весело бултыхалась. Брать на слабо ее было бесполезно, а потому я с ходу надавила на совесть и радостный факт встречи старых подруг. Еще бы — в последний раз мы с ней виделись на выпускном. Причем здесь же. Она сидела тогда зареванная в своем красном платье с нелепым длинным шлейфом, которое сидело на ее костлявой фигуре, как на корове седло. Страдающая по поводу того, что первый парень на деревне и в классе Лешка Полусонкин весь вечер обжимался по углам с первой же красавицей класса Веркой Мартыновой. Не сложилось сразить его наповал своим внезапным преображением. Хрустальная мечта Золушки разбилась о пошлую реальность: как она была щербатой сутулой Машкой Зайцевой, так ею и осталась. Я притащила с собой Кольку Смирнова и бутылку вина совсем для других целей, но женская солидарность взяла верх, и Колька отправился искать утешения в другом месте. А мы так и просидели под деревом, с болтающейся на нем тарзанкой, терзая бутылку прямо из горла, то заливаясь пьяными слезами, то безумно хохоча над чем-то понятным только нам. Расстались мы под утро довольные друг другом, на целых восемь лет.

Теперь она сидела под деревом, а веревка раскачивалась над ее головой словно виселица, скрипя под моим весом. Похоже, годы Машку законсервировали: складывалось такое ощущение, что мы виделись только вчера — тот же хвост и те же кривые зубы. По-моему, даже выцветшая футболка, обтягивающая худые плечи, осталась прежней. Машка задумчиво улыбалась, щурясь на заходящее солнце. Она почти ничего не рассказывала о себе, лишь тихо кивала в ответ на мои разглагольствования.

— Ну все, твоя очередь, — я плюхнулась на траву и потянулась, нежась под закатными лучами.

— Может, не надо? — зрачки ее расширились, а на лице отразилась паника.

— Ничего не знаю, — я махнула рукой. — Давай, давай уже!

Машка осторожно стянула джинсы и полезла на дерево. И повисла на тарзанке, поджав ноги и вцепившись в веревку.

— Трусиха! — я придала ей ускорение пинком. Машка тонко запищала и вцепилась в веревку еще крепче. — У-ух!

И она, нелепо взмахнув руками, плюхнулась в воду недалеко от берега. Я снова улеглась на траву, забыв о клуше Машке, сонно мечтая о возвращении домой к банке парного молока…

Очнулась я от своих грез минут пятнадцать спустя, когда внезапно осознала, что не слышу машкиного нытья по поводу моей черствости и бездушности.

Я смотрела на гладкую поверхность пруда и не верила, что Машка могла так со мной поступить. Я орала и звала ее, пытаясь воззвать к совести. Потом начала нырять. Уже в ночи, стуча зубами, злая и мокрая, я шла домой, проклиная серую мышку Машку с ее идиотскими шуточками. Она наверняка уже давно сидела дома и все так же улыбалась в пространство своей блаженной улыбкой.

* * *

На следующее утро я проснулась поздно, с гудящей головой. И едва успела проглотить стакан почему-то совершенно безвкусного молока, как в дом влетела тетя Тая и запричитала прямо с порога:

— Господи, несчастье-то какое! Помнишь Машеньку, что с тобой в одном классе училась? Так вот — потонула она… Сегодня нашли одежду ее на озере. На том, где топляк. И ведь все знают, что туда соваться нельзя! Такая молодая, такая молодая… Мать ее, Лариса-то, убивается… Грит, она и плавала плохо — что ее туда потянуло? Это ж надо, судьбина какая… А у ней свадьба должна быть через неделю… Вот и погуляли… А еще говорят, Лешка-то на ней жениться решил только потому, что в тягости она была. Ребеночка он ей нагулял. Ну, хоть остепенился бы, а то тока пьет да гуляет, гуляет да пьет… Горе-то какое! Что ж теперь будет-то?..

Мне стало душно. Тетя Тая еще долго причитала, сетуя на жизненную несправедливость, а мне дико хотелось закричать. Задыхаясь, я добралась до своей комнаты и упала на кровать. Меня мутило.

* * *

Тело Машки так и не нашли. Тетя Тая забегала еще пару раз, рассказывая, как деревенские парни ныряли в озеро. Про милицию и водолазов. Про слезы Машкиной матери и ударившегося в запой Лешку Полусонкина. Я молчала. Почему? А потому. Потому что не вернешь. Потому что бесполезно. Потому что это их жизнь, не имеющая ко мне ровно никакого отношения. Потому что я уеду и буду вспоминать случившееся, как дурной сон. Потому что забуду. Должна забыть. Я не хотела видеть ни зареванную теть Ларису, ни пьяного Лешку. Не хотела видеть расширенных Машкиных зрачков. И испуганного лица.

Меня разбудил холод. Жара в этом июле стояла неимоверная, и я старалась ложиться спать с открытыми окнами, не накрываясь, чтобы хоть какое-то дуновение прохладного ночного воздуха коснулось тела. А тут — замерзла. Я лежала, скукожившись, стуча зубами. Ноги свело. Мышцы скрутило в тугой узел с такой силой, что от боли потемнело в глазах. А потом так же внезапно меня отпустило. Я лежала на кровати, покрытая холодным потом, обессилевшая и разбитая, хватая ртом вязкий жаркий воздух. На трясущихся ногах добралась до окна и, привалившись к подоконнику, пыталась надышаться. Я стояла в луже воды. Теплой и противной. Оставляя влажные следы, поблескивавшие в лунном свете, я доплелась до кровати, негнущимися пальцами собрала насквозь мокрые простыни с кровати. В сон я провалилась сразу, как в омут. Черный и непроглядный.

* * *

На следующий день я тихо собралась и уехала. Все-таки прошлое должно оставаться в прошлом. Ему никогда не стать настоящим. Жизнь завертела меня с новой силой, и воспоминания о неудачном отпуске благополучно осели в каком-то дальнем уголке сознания, не беспокоя и не тревожа душными летними ночами. Примерно через пару недель после возвращения домой меня разбудил звонок в дверь. Я долго лежала с открытыми глазами и бьющимся сердцем. Кто приходит в ночь глухую к одинокой девушке? Все еще надеясь, что этот кто-то просто ошибся дверью, я на цыпочках подкралась к входной двери и заглянула в глазок. Оттуда на меня смотрел чей-то глаз. Огромный, выпуклый, выцветший, с лопнувшими кровавыми прожилками.

Я завизжала и метнулась в ванную. Заперлась там и скорчилась на полу, обняв колени, раскачиваясь из стороны в сторону, стуча зубами от ужаса. Оно меня не увидело. Не увидело. Оно не могло меня увидеть. Это изнутри все видно, а снаружи… Наконец, я успокоилась, даже слегка устыдившись того, что приняла загулявшего соседа за какую-то тварь и подползла к двери, прислушиваясь. Тишина. Никто не просочился в замочную скважину и не гремел костями. Я нервно хихикнула и поднялась на ноги. Подошла к раковине, чтобы умыться, подняла взгляд и посмотрела в зеркало. И тонко заскулила.

Из зеркала на меня смотрело синюшное распухшее существо с ноздреватой вздувшейся кожей. Спутанные волосы влажно облепили бесформенное лицо. Я коснулась мокрой головы, отдернула руку и тихо заскулила, глядя на собственную ладонь с лопнувшей кожей, к которой прицепился клок волос. Я вытаскивала из себя пряди, раскладывала их по краям раковины, заливаясь слезами и подвывая. Скоро на голове образовались проплешины. Сквозь них проглядывала мертвая плоть — она не кровоточила, а лишь зияла вываренным куском мяса. Я ощупывала опухшее лицо и под моими пальцами кожа лопалась и из трещин, смешиваясь со слезами, текла мутная гнилостная жидкость.

Меня надсадно вырвало тухлой водой прямо в раковину. Я отшатнулась, увидев там извивающуюся пиявку. Я визжала до хрипа, до нехватки воздуха. Я визжала, пока не кончились силы, истекая гноем, чувствуя, как внутри меня шевелится что-то мерзкое и живое.

* * *

Проснулась я в собственной кровати, не услышав будильника. Да я и не в состоянии была идти на работу. Долго не решалась заглянуть в ванную. Волос не было. В зеркале отражалась обычная — правда, осунувшаяся, испуганная и дрожащая. Но все же — я. Живая.

Еще дольше я не решалась выйти из дома. Я тупо смотрела на лужу перед дверью в квартиру. Мне даже показалось, что запахло тиной. Болотом. Гнилью. Мне показалось. Я осторожно закрыла дверь.

На следующую ночь в дверь снова позвонили. Я лежала на кровати, не в силах пошевелиться, а звонок гремел все громче и громче, эхом проносясь по пустой квартире. Я лежала, накрывшись с головой одеялом, зажмурившись, шепча про себя молитвы собственного изобретения. А потом началось оно. Сначала я почувствовала запах тухлого мяса. Потом перестала чувствовать собственное тело. Казалось, оно раздулось, словно воздушный шарик. Язык во рту распух, выдавливая шатающиеся зубы. Из горла вместо крика вырвался лишь хрип. Я попыталась откинуть одеяло, но мышцы не слушались. Мне удалось лишь свалиться с кровати с громким чавкающим звуком. Мой живот лопнул и внутренности вывалились прямо на палас, разметавшись склизкой темной массой. Я ничего не чувствовала, кроме липкого ужаса, что пожирал меня изнутри. Казалось, еще немного и я сойду с ума. Когда мои глаза вытекли, наступила благословенная тьма. Мозг умер.

* * *

Это повторяется каждую ночь. Звонит звонок, и я умираю. Я обрезала провода. И все равно набат звонка раз за разом вырывает меня из беспокойного сна, и все начинается снова. У меня нет сил. Я устала. Что мне делать? Идти в церковь? Покаяться? Бить себя в грудь с воплями: «Моя вина!» Сбежать? А возможно ли это? Открыть дверь и спросить, что ей от меня надо? Умереть на самом деле, чтобы присоединиться к ней? Ей скучно и одиноко? Она обвиняет меня в том, что с ней случилось? Что я ее бросила? Что не спасла? Что?..

Только ей известны ответы на мои вопросы. Но я не могу заставить себя открыть дверь и посмотреть ей в глаза. Может быть, однажды утром я все же не проснусь и тогда узнаю.

Скорее бы…
Первоисточник: panda-ppi.narod.ru

Автор: Панда

Иван Долькин с трудом открыл глаза. Голова раскалывалась, все тело ломило. Он пытался вспомнить, где он. Память постепенно возвращалась.

Он вспомнил, как он ехал на работу. Переполненное метро... Внезапный хлопок... и в другом конце вагона вдруг повалил белый дым. Паника... Давка... Потом в затылок что-то стукнуло, и перед глазами все поплыло. На этом воспоминания обрывались.

— Ну что, оклемались немного? — ударил по ушам чей-то голос. В висках запульсировала боль. Иван со стоном повернул голову и увидел человека в белом халате.

— Что? — прошептал Иван, с ужасом осознав, что он не понимает смысла фразы. Каждое слово было знакомо, но смысл куда-то ускользал.

— Сядьте, — сказал человек в белом халате.

Эту команду Иван понял. Он уперся руками в кровать и сел. В первый момент в глазах потемнело, но через несколько секунд внезапно стало легче. Головная боль куда-то отступила.

— Как вы себя чувствуете?

— Чувствуете? — переспросил Иван, пытаясь понять вопрос.

— Как вы себя чувствуете?

— Теперь лучше, — сказал Иван. Способность думать медленно возвращалась к нему. Он начинал понимать происходящее. Этот человек, несомненно, доктор. А он, Иван Долькин, заболел какой-то неприятной болезнью.

— Что со мной случилось? — спросил Иван.

— Газовая бомба. Кто-то заложил в вагоне метро бомбу с психотропным газом. Вы вдохнули совсем немного. Тем, кто стоял ближе, повезло меньше.

— Что с ними? Они погибли?

Доктор нахмурился.

— Почему вы спрашиваете? — поинтересовался он.

— Просто... хочу знать. Интересно...

— Кажется, действие газа еще не полностью прошло, — сказал доктор. — Но, я думаю, остаточных эффектов не будет. Сейчас вам сделают еще один укол.

После укола Иван почувствовал, как какая-то пелена спала с его сознания. Внезапно он понял, насколько глупым был его вопрос. Среди пассажиров в вагоне не было его знакомых. Так какая ему разница, что с ними произошло? Зачем совать нос не в свое дело?

— Ну что, по-прежнему хотите знать судьбу других пассажиров? — спросил доктор.

Иван покачал головой.

— Сколько я был без сознания?

— Несколько часов. Ваши мыслительные функции уже должны восстановиться — если в мозгу не произошло необратимых изменений. Сейчас мы это проверим.

— Каким образом? — спросил Иван.

— Проведем простенький тест на логическое мышление. Слушайте задачку. У всех треугольников три угла. Фигура является треугольником. Сколько у нее углов?

— Три, — машинально ответил Иван.

— Превосходно! — просиял доктор. — Вам кажется, что вопрос простой? А пациент из соседней палаты сказал, что углов может быть сколько угодно. Отдельные утверждения он понимает, а делать логические выводы разучился. Чем больше газу вдохнешь, тем тяжелее последствия... Вы вдохнули совсем немножко...

Иван почувствовал облегчение. На этот раз ему повезло. А если бы он стоял в другом конце вагона...

— И еще одна задачка. Бухгалтеры умеют считать. Некто Иванов умеет считать. Кем работает Иванов?

— Ну... — Иван запнулся. — Возможно, бухгалтером. Но не обязательно. Может кем угодно.

— Кажется, я поторопился вас обрадовать, — сказал доктор, помрачнев. — Все-таки с логикой у вас не все в порядке. Слегка нарушена способность логически мыслить.

— Почему? Разве я неправильно ответил? — заспорил Иван. — Мало ли кто умеет считать? Инженеры, например. Почему Иванов не может быть инженером?

— Вам будет трудно это понять, — сказал доктор. — Инженера не было в условии задачи.

— Ну и что? Но ведь есть такая профессия. И они действительно умеют считать.

— Инженера не было в условии задачи, — терпеливо повторил доктор. — Вы сами выдумали этого инженера из ничего. Правильный ответ: Иванов работает бухгалтером.

— Объясните, почему он не может работать кем-нибудь другим! — заупрямился Иванов.

— А вы можете объяснить, почему у фигуры три угла?

— Потому что она треугольник.

— А почему у треугольника не может быть четыре угла?

— Потому что в условии сказано, что у треугольника три угла.

— В таком случае Иванов не может быть инженером, потому что в условии сказано, что считать умеют бухгалтеры.

— Бред, — сказал Иван. — Из этого вовсе не следует...

— Следует. Так же, как следует вывод о трех углах. Логику невозможно объяснить. Она либо есть, либо ее нет.

— А вы умеете считать? — внезапно спросил Иван.

— Разумеется, — сказал доктор.

— Вот видите! Но ведь вы же не бухгалтер!

— Но и фамилия моя не Иванов, — улыбнулся доктор. — Так что никакого противоречия нет. И не пытайтесь его найти — у вас ничего не выйдет. Ваша способность мыслить нарушена — примите это, как факт.

— И что мне теперь делать? — спросил Иван.

— Это пройдет со временем. Мозг способен восстановить себя после такой атаки. Но потребуется некоторое время. А пока представьте, что вы — маленький ребенок. А ребенок может сунуть пальцы в розетку, или перелезть через перила балкона, не осознавая, чем он рискует... Понимаете меня? Поэтому не предпринимайте никаких действий, не посоветовавшись с кем-нибудь.

— Когда вы меня выпишете? — спросил Иван, смутно надеясь, что это сон и он сейчас проснется.

— Прямо сейчас, — ответил доктор. — Лекарства ничего не дадут. Но мозг будет постепенно восстанавливаться... Время — лучший доктор для вас. Мы сообщили вашему брату, и он приехал, чтобы забрать вас.

Андрей Долькин сидел в коридоре. Увидев Ивана, он поспешно вскочил и бросился к нему.

— Ванька! Я уж волноваться начал. Сказали, что сегодня же тебя и отпустят — вот, сижу, жду. Как ты, в порядке?

— В порядке, — ответил Иван, покосившись на доктора.

— Одну минутку, — сказал доктор Андрею. — Я должен сказать вам несколько слов.

Он отвел Андрея в сторону и стал ему что-то объяснять. Иван вначале хотел подойти, но потом передумал.

«В конце концов, — думал он, — пусть говорит Андрею, что хочет. Он зачем-то пытался убедить меня, что я сошел с ума. Со своими дурацкими задачками... Я прекрасно понимаю, какие выводы из чего следуют».

— Что он такого тебе наговорил? — с усмешкой спросил Иван, когда они с братом спускались по лестнице. — Рассказывал про бухгалтеров и про то, что я не умею думать?

— Просто предупредил, чтобы я пока не отпускал тебя никуда одного. Что ты можешь броситься под машину или что-нибудь в этом роде.

— Не собираюсь я никуда бросаться. Ты что, поверил ему, что я сумасшедший? — и Иван обиженно замолчал.

Они вышли во двор больницы и подошли к машине Андрея. Андрей открыл дверцу и сел справа.

— Хочешь, чтобы я вел машину? — ничего не понимая, спросил Иван.

— Почему? — удивился Андрей. — Машину поведу я.

— Тогда почему ты сел на место пассажира?

— Я сел на место водителя. Не болтай, залезай.

Иван открыл левую дверцу и сел за руль.

— Я не против порулить, — сказал он. — Но мог бы сказать прямо, что не хочешь вести машину.

— Нет уж, рулить буду я, — ответил Андрей, включая зажигание. Он просунул левую ногу к педалям, наддал на газ и стал выезжать, держась за руль левой рукой.

Иван с удивлением смотрел на него.

— И давно ты так водишь? — спросил он. — Некоторые вот предпочитают водить, сидя за рулем.

— А я и сижу за рулем, — с некоторым раздражением ответил Андрей.

— Руль слева, — заметил Иван.

— А я справа.

Повисло неловкое молчание. Иван ничего не понял.

— Ну и? — сказал он. — Руль слева, а ты справа, значит, ты не за рулем.

— Я за рулем, — сказал Андрей. — Ты меня разыгрываешь или действительно этого не понимаешь? Доктор сказал, что ты немного не в себе. Я думал, у тебя что-то вроде провалов в памяти... Неужели ты правда перестал различать право и лево?

— Я знаю, где право и где лево, — сказал Иван. — Вот моя правая рука.

Он продемонстрировал Андрею правую руку.

— А большой палец на этой руке справа или слева?

— Слева.

— Вот видишь. Рука правая, а палец слева. Руль слева, значит, я должен сидеть справа.

— Прекрати! Мне надоели твои дурацкие шутки.

— Успокойся. Возьми себя в руки. Ты же знаешь, что ты нанюхался какой-то психотропной дряни. Вот тебе и кажется все странным. Доктор сказал, что это постепенно пройдет. По мере того, как погибшие клетки мозга будут замещаться новыми.

— Хорошо. Предположим, ты прав. Но если я протяну руку вперед, я коснусь руля. А тебе приходится тянуться в сторону.

Андрей вздохнул.

— Представь доску с дыркой, — сказал он. — С левой стороны мы вставляем в дырку болт. С какой стороны мы должны навинчивать гайку?

— С правой.

— Вот видишь? Чтобы совместить два объекта, их надо расположить с разных сторон.

— Но это совсем не то... Ладно, пусть мы развернули дощечку плашмя, так, что болт оказался спереди, а гайка сзади.

— Ну да. В японских, например, машинах, водитель сидит на заднем сидении. Дело вкуса. Но спереди слева всегда сидит пассажир.

— Но почему нельзя... Пешеход!!!

Пешеход ударился об бампер, перекатился через машину и упал где-то сзади. Андрей даже не притормозил.

— Ты... ты же сбил его!

— Ну и что? Я ехал на зеленый. Он сам виноват.

У Ивана начали трястись руки.

— Надо остановиться, — сказал он. — Остановиться и вернуться.

— Зачем? Кто-нибудь вызовет ему скорую помощь.

— Но ты же видел его! Ты мог затормозить!

— Ваня, тебе в детстве никогда не говорили, что нельзя переходить улицу на красный свет?

— Зачем ты...

— Ответь на мой вопрос.

— Говорили.

— А почему нельзя переходить на красный свет?

— Потому что может сбить машина.

— Вот видишь. Ты сам пришел к выводу, что я могу сбивать тех, кто переходит на красный свет.

— Нет! Подожди... Можешь не в том смысле. Это не значит, что ты должен их сбивать.

— Не должен. Мог бы не сбивать. Мне, в общем-то, было все равно.

— Но ты покалечил его, а может быть, убил.

— Ты что, знал его?

— Нет, но...

— Тогда какое тебе до него дело?

Иван хотел что-то сказать, но замолчал. Слова брата вдруг показались ему логичными. Действительно, какое ему дело до незнакомого человека? А брат утверждает, что имел право его сбить. Но с этической точки зрения...

— Хорошо, — сказал он. — Я знаю, что у меня проблемы с логикой. Предположим, что ты прав. Не будем больше говорить на эту тему.

— А ты молодец, — одобрительно сказал Андрей. — Доктор сказал, что самое трудное для тебя будет поверить в свою болезнь. Что тебе все будет казаться чертовски нелогичным. Но, похоже, ты себя преодолел. Кстати, мы приехали.

Андрей припарковался и братья вышли из машины. Какой-то оборванного вида мужчина, сидевший на скамеечке, поднялся и подошел к ним.

— Друзья, — сказал он. — Не одолжите мне сотню баксов? Вот так надо!

И он провел рукой по шее.

Иван хотел пройти мимо, но Андрей вдруг повернулся к мужчине.

— Когда вернешь? — спросил Андрей.

— Через неделю. На этом самом месте, — ответил оборванец.

— Хорошо, — Андрей достал стодолларовую купюру и протянул мужчине. Тот положил деньги в карман и пошел через дорогу.

— Твой знакомый? — спросил Иван.

— В первый раз его вижу.

Иван резко остановился.

— Ты что, отдал незнакомому человеку сто баксов?

— Не отдал, а одолжил. Он же сказал, что вернет.

— Постой... А с какой это радости он их вернет? Ты же его даже не знаешь.

— Ты знаешь, что такое «одолжить деньги».

— Знаю, конечно. Дать на время. Но ему ты, похоже, отдал их навсегда.

— Ты просто не расслышал. Он сказал, что отдаст через неделю.

— Готов спорить, что не отдаст.

— У тебя опять заскоки? Я тебе докажу, что отдаст. Я одолжил ему деньги. Сроком на неделю. Одолжить — значит, дать на время, чтобы он вернул через определенный срок. Вывод — он их вернет через неделю. Логично?

— А если не вернет?

— А если на меня метеорит упадет? А если земля взорвется? Давай рассматривать реальные варианты.

— Извини, — Иван вытер лоб ладонью. — Возможно, у меня действительно заклинило мозг...

Внезапно Иван отчетливо понял, что деньги действительно будут возвращены. Логическая цепочка брата выстроилась в его мозгу и показалась ему на мгновение безупречной... но только на мгновение.

— Ты прав... — сказал Иван. — Черт. Я вдруг понял, что ты прав, а потом мозги опять заклинило. Опять не понимаю, что помешает ему не прийти через неделю... Ладно, не буду больше с тобой спорить. Постараюсь верить в то, что ты говоришь. Даже если это чертовски нелогично.

— То-то же... Слушайся старших, и все будет хорошо, — улыбнулся Андрей, открыл дверь дома и вошел. Иван последовал за ним.

— Ты знаешь, — сказал Иван. — Я ужасно хочу жрать. Я с утра ничего не ел. Только не говори мне, что это нелогично!

— Логично, — засмеялся Андрей. — Не сомневайся. Сейчас почищу картошку.

И Андрей достал из ящика нож. Иван повернулся к шкафчику с кастрюлями и открыл его. Андрей ударил брата ножом. Иван упал.

Андрей вызвал милицию и сел на табуретку. Он сидел и смотрел невидящими глазами прямо перед собой. Через десять минут в дверь позвонили. Андрей открыл.

— Он отвернулся, — объяснял он сквозь слезы участковому. — Видел, что у меня в руках нож — и отвернулся. Если у меня нож, а он стоит спиной, надо ударить его. Разве не так? Разве это не логично?

— Логично, — согласился участковый. — Странно, что он об этом не подумал.

— Он был психически нездоров, — сказал Андрей. — Слышали про теракт в метро? Он был там.

Участковый осмотрел Ивана.

— Похоже, вы говорите правду, — сказал он. — Нож воткнут сзади. Значит, он действительно стоял спиной. Сильно похоже на самоубийство. Возможно, ему вдруг наскучила жизнь? Кто знает, что придет в голову сумасшедшему?

— Да, наверное, — Андрей взглянул на лежащего брата. — Про инстинкт охотника знают даже малые дети. И что нельзя поворачиваться спиной к вооруженному человеку... Вряд ли он мог забыть про это. Наверное, он просто не захотел жить в мире, который противоречил его логике. Знаете, я сегодня сбил пешехода... Я ехал на зеленый свет и не нарушил правила. Но он пытался мне доказать, что я поступил неправильно. Его это сильно взволновало.

— Во всяком случае, мне здесь делать нечего, — сказал участковый, направляясь к выходу. — Состава преступления нет.

Андрей присел и погладил холодеющего брата по голове.

— Ванька, Ванька, — тихо сказал он. — Что же ты наделал...
Пару недель назад я получил лаконичную СМСку от своей сестры Кати: «В пятницу едем к бабушке по грибы». «ОК», — ответил я, расшифровывая в мозгу значение её слов. Ну, во-первых, бабушка умерла уже как три года. Собирать грибы на кладбище далеко не комильфо, так что сестра, видимо, говорила о её доме, затерянном где-то в лесах Ленинградской области. Со дня бабушкиной смерти он так и пустует. Никто не испытывал острой необходимости ехать в этот питерский затерянный мир, где не ловит связь ни один мобильный оператор, поэтому я вначале удивился такому предложению, но очень скоро до меня дошло, в чём дело. Наверняка инициатором этой поездки выступил муж сестры, Олег. Личность чрезвычайно примечательная — боксёр почти два метра ростом, басящий так, что кажется, посуда в серванте попадает. При этом больше всего на свете любит свою чихуахуа Киличку (это от «киллер») и тащится по миньонам. Забавно наблюдать, как эта ожившая гора сидит на диване с малюткой собачкой, смотрит мультик и вторит «Банана!» жутким басом.

Ещё одна отличительная черта Олега — он православный до мозга костей. Причём, в отличие от большинства так называемых «верующих», чья религия выглядит больше пороком, чем добродетелью, его вера составляла одно из его самых положительных качеств. На книжных полках в его квартире стояли жития святых, разная духовная литература, прочитанная не раз и не два. Молитвы знал наизусть, соблюдал все посты, а главное, всегда был добрым и спокойным человеком. Он никогда никому не грубил, на хамство отвечал спокойствием и помогал каждому, кто просил об этом. Единственным путём можно было вызвать в нём злость — оскорбить его веру. Религия составляла самую его глубокую ценность, и любое её оскорбление могло очень сильно его ранить. Когда Катя только познакомила меня с ним, я, по незнанию, рассказал пару богохульных анекдотов. Олег не засмеялся и даже не сказал ни слова. Он только посмотрел на меня уничтожающим взглядом, и вдруг мне стало настолько стыдно, что я бы предпочёл быть где угодно, только не под взглядом этого человека.

Походы за грибами Олег очень любил. Они с Катей истоптали немало лесных дорог в поисках сыроежек-подберёзовиков. Олег уже не раз заводил разговор о том, что нужно наведаться в бабушкин домик и поискать в окрестных лесах грибы. Я понимал, к чему он клонит — машина была только у меня, поэтому приходилось играть роль семейного таксиста. Долгое время я отнекивался — ехать туда мне очень не хотелось. Не знаю, что там было с дорогами, но район тот считался очень «везучим» на аварии. Кто-то списывал это «нехорошее место», но я объяснял это проще — за рулём там ездили почти только пьяные. Люди в тех местах не отличались благоразумием и законопослушностью — драки и ограбления не были там редкостью. Часто дело доходило и до убийств. Помню, ещё в детстве по радио передавали новость о поимке мужчины, убившего родную дочь и не побрезговавшего поглодать её останки. Пока взрослые в ужасе размышляли на тему «что делается в мире», мы всей детворой учредили после этой новости весёлую игру «людоед».

Понятно, что ехать в такое место мне не хотелось, но бросать бабушкин дом было бы неправильно. Тем более, там осталось много вещей, которые могли бы пригодиться нам в городе.

В пятницу вечером мы загрузили вещи в машину и двинулись в путь. Я предлагал подождать до субботнего утра, но Катя с Олегом настоятельно хотели пойти по грибы уже утром следующего дня, и их настойчивость разбила вдребезги все мои аргументы. Путь был неблизкий, но нам повезло с погодой. За окнами машины мы наблюдали поля и леса, над которыми раскинулось летнее небо, окрашенное золотым светом уходящего солнца. Воздух был свеж и чист, и это было так ощутимо после загрязнённого дымом и пылью города. Когда мы проехали большую часть пути, нам стали попадаться развалины старых церквей. Их превратили в руины советские гонения, и теперь здесь лишь справляют нужду местные алкоголики.

Приехали мы в начале двенадцатого и, быстро перекусив, легли спать, разобрав лишь самые необходимые вещи. Семь часов спустя меня разбудила Катя и позвала собираться. Природа, которой мы любовались по пути, так на меня подействовала, что тем утром я сразу же вскочил с кровати, снедаемый желанием скорее бежать в лес. Вещи мы так и не разобрали, решив сделать это по возвращении.

Несколько часов лесных похождений увенчались тремя средними корзинками грибов, заполненных почти до самого края. Конечно, мы с Катей несколько раз чуть было не срезали поганки, но внимательный глаз Олега всегда вовремя нас останавливал.

На обратном пути мы немного заблудились. Катя невнимательно оставляла зарубки на деревьях, поэтому мы сбились с пути. Доверившись памяти и интуиции Олега, мы двинулись за ним и через следующие сорок минут блужданий мы всё ещё не вышли к знакомым местам. Зато мы наткнулись на церковные развалины, и так бы мы и прошли мимо них, если бы Олег не приметил что-то посреди руин.

— Пойдёмте сюда! — сказал он и двинулся прямо к церкви.

— Олег, ты куда? — тут же вскричала Катя, а её муж в ответ указал на странную композицию среди досок и камней.

Там, посреди поросших мхом, полуразрушенных стен, стоял старый деревянный стол, покрытый царапинами, каплями воска и следами от крови или вина. Повсюду здесь валялись крошки хлеба. Но всего интереснее было распятие, повешенное на стене напротив стола и выкрашенное в чёрный. Вначале я подумал, что, несмотря на заброшенный вид, церковь всё ещё действует, но уж больно жутко смотрелась вся эта картина. Да и Христос на распятии совсем не походил на Спасителя, изображаемого традиционно на крестах. Скорее это был тощий уродливый демон, чьё лицо было искажено насмешливой гримасой, а не страданием.

— Давайте уйдём отсюда, — проговорила Катя, опасливо оглядываясь.

— Сейчас, — процедил сквозь зубы Олег. Я уже говорил, что лучший, и, пожалуй, единственный способ вывести Олега из себя — оскорбить религию. Вид сатанинского капища справился с этой задачей. С непоколебимой решимостью Олег направился к распятию, сорвал его со стены и сломал прямо поперёк чёрной фигуры. Затем мы ушли, а Олег ещё долго ругал богохульников, воздвигнувших алтарь неизвестным и лживым богам посреди разрушенной церкви.

После нашего возвращения из леса Олег быстро успокоился, и остаток дня прошёл замечательно. Мы, наконец, разобрали вещи. У Кати чуть не случилась истерика, когда она увидела, как Олег сложил вещи в машину — все овощи, купленные по пути, превратились в пюре и запачкали часть её одежды. Зачем эта сумасшедшая взяла с собой столько тряпок, если мы ехали на полтора дня, непонятно.

Мы перебрали грибы, зажарили шашлык и отправились спать, когда солнце ещё не село. В воскресенье нам нужно было рано выехать — в понедельник Катя уезжала в какую-то командировку, так что ей нужно было собрать вещи и выспаться перед отъездом.

Неделю спустя после этой поездки мне позвонил Олег. «Неужели опять по грибы?» — подумал я, отвечая на звонок. Но мои опасения оказались далеки от реальности. Напуганным голосом Олег потребовал, чтобы сегодня же вечером я приехал к нему. Ничего он объяснять не хотел, а на все мои расспросы отвечал, что расскажет всё, когда я приеду. Не волшебных ли грибов тогда собрали мы, подумал я лишь с долей шутки.

Олег был искренне напуган. Он был бледен, красные глаза говорили о нескольких бессонных ночах. Голос его дрожал, и говорил он сбивчиво. Было необычно видеть этого огромного, волевого человека настолько замученным и испуганным.

В гостиной было выставлено несколько икон, прежде хранившихся в серванте, перед ними были зажжены свечки. На столе у окна лежал открытый молитвенник, а рядом стояла пепельница, забитая окурками. Странно, подумал я, до этого момента я никогда не видел Олега с сигаретой. Мы сели на диван, и Олег, сотрясаемый страхом, начал рассказывать. По его словам, с того самого дня, как мы вернулись из леса, каждую ночь в окна его спальни кто-то назойливо стучится и скребётся. Интересно, что Олег с Катей жили на четырнадцатом этаже. Когда я спросил, кто же это может быть, Олег лишь зажмурился и замотал головой из стороны в сторону, будто стараясь прогнать жуткий образ. Я начал строить догадки, что это может быть ветер, или птицы, может, даже соседи, на что Олег лишь разозлился. Он закричал, что я ничего не понимаю, и что этой ночью я могу сам всё услышать и увидеть. Такое поведение было совершенно необычно для этого спокойного и скромного человека, что только подтверждало серьёзность моих опасений. Я не знал, что с ним, но ему точно нужно было, чтобы кто-то остался этой ночью с ним в квартире. Катя всё ещё не вернулась из командировки. Я думал ей сообщить о состоянии её мужа, но навряд ли она смогла бы сразу освободиться, лишь провела бы остаток командировки во встревоженном состоянии. Любимой Килечки тоже не было. Олег с грустью сообщил, что она спрыгнула с балкона несколько дней назад.

Я не ломался, когда он попросил меня переночевать. Было бы бесчеловечно оставить его тогда одного. Человеческое присутствие немного его взбодрило. Ночью он спокойно ушёл в свою спальню, а я остался на диване в гостиной.

Я долго старался не уснуть, лишь бы услышать эти таинственные стуки в окно, но так ничего и не случилось. В конце концов, не в силах сопротивляться, я заснул где-то в начале второго.

Уже сквозь сон меня разбудил звонок в дверь. На часах было уже почти шесть утра.

— Кто там? — спросил я, не открывая глаз.

— Это я, открой скорее! — раздался всё тот же напуганный голос Олега. И куда он мог уйти в такую рань?

Машинально я открыл щеколду.

— Заходи. Ты где был?

— Ходил за сигаретами, — пробурчал Олег, входя в квартиру. Затем он резко остановился посреди коридора, будто его парализовало. Вдруг он резко схватил меня за плечо. Мне ещё показалось необычным, что его рука была холодной, будто он только что вынул её из снега. Смотря ошарашенным взором мне в глаза, он прошептал: «Уходи». Не знаю, что случилось в тот момент, но меня объял невыразимый ужас. Сердце будто сковало в ледяных тисках, а горло стянула дьявольская рука. Внутри меня всё словно оцепенело. В голове стояла лишь одна мысль — нужно бежать.

Так и сделал. Не помня себя, я рванул по лестнице, перепрыгивая через ступени. Каждый мой прыжок отдавался дикой болью в голенях, но я не обращал на это внимания. Всё, чего мне хотелось — быть как можно дальше от этого места. Оказавшись на улице, я ещё долго бежал, пока, наконец, не споткнулся и не упал лицом в землю. Падение немного отрезвило мой ум, и я начал потихоньку соображать. Я был в каком-то парке, освещённом восходящим солнцем. Ноги заявили о себе мучительной болью в лодыжках, предупреждая о возможном растяжении.

Вдруг страшное предчувствие словно кольнуло меня в сердце. Я ведь оставил Олега одного, да ещё в таком состоянии. Нужно было вернуться! Страх, ещё недавно мучивший меня, начал исчезать, и, хромая на обе ноги, я пошёл в обратную сторону. Благо, я не так далеко убежал.

Я удивлялся сам себе — что и почему могло меня так напугать? Предыдущие минуты казались мне безумными — мною будто на мгновение овладела какая-то чужеродная сила.

На этом ужасы того утра ещё не закончились. Когда я подходил к дому, то заметил на дороге перед ним лежащее в неестественной позе человеческое тело. Мне не нужно было приглядываться, чтобы понять, что это был Олег. Он выпрыгнул из окна.

До сих пор я не могу понять, что же тогда произошло. Что могло заставить искренне религиозного человека совершить такой грех? Было ли это то нечто, что стучало в его окно? Как бы там ни было, каждый раз, когда я вспоминаю об этом, из глубины моей души поднимается безмерный ужас, смешанный с невыносимым чувством вины. А всё из-за двух незначительных деталей. Почему тем утром, когда я открывал дверь Олегу, она была закрыта только на щеколду — так, как закрывают изнутри? И почему, когда он выгнал меня из квартиры, я не увидел крестика на шее этого православного до мозга костей человека?
Первоисточник: vk.com

Автор: Ахматова Кристина

Да, да и еще раз да. Он был никчемной сволочью, пьяньчугой, не-мужиком и именно тем, на что потратила лучшие годы жизни его дражайшая супруга. Огромная, дебелая, с опухшими ногами в вязаных носках. «Пила» замолкла на несколько секунд, кряхтя, наклонилась к ржавому водопроводному крану, жадно сделала глоток, дабы промочить утомленную глотку и…

— Тварина, скот, да ты посмотри, как мы живем, да ты посмотри только, говна ты кусок! Где, где зарплата, ублюдок? Где, я спрашиваю?

В воздух взвилось мокрое кухонное полотенце и звонко шлепнуло по лысеющей голове унылого мужичка в тельняшке с короткими рукавами.

Затянув потуже обрывок веревки на спортивных штанах, жертва нападения молча впечатала свою пятерню в раскрасневшееся лицо жены. Не дожидаясь повторной атаки, супруг нетвердой походкой вышел из кухни, изо всех сих сил захлопывая за собой застекленную дверь.

Осколки заляпанного жиром стекла весело зазвенели по старому линолеуму, усевая как кухню, так и темный коридор. Голая лампочка, никогда не видевшая люстры, абажура или даже захудалого плафона, давным-давно перегорела.

— Мама? — пискнул в темноте испуганный голос.

Шлепая босыми ногами, пытаясь как можно скорее миновать нетрезвого отца, в кухню влетел мелкий пацан, лет шести от роду.

— Ма-а-а-а-м-а-а-а! — уже истошно заорал отпрыск «тварины» и «скота», запоздало чувствуя, как в голые ноги впились десятки острых осколков.

— Феденька … Да что ж ты наделал, гадина! — рев из кухни достиг небывалых децибелов и был уже адресован отнюдь не малолетнему Феденьке.

«Гадина» спасался бегством. Наскоро обув стоптанные ботинки, он схватил с вешалки такую же засаленную, как и почившее на кухне стекло, олимпийку, и спешно покинул квартиру, устремляясь вниз по лестнице, на первый этаж, где за облупленной трубой мусоропровода было припрятано его сокровище — еще не початая бутылка «Пшеничной».

Косых Николай Николаевич, 32-х лет от роду, жил в этом доме, в этой квартире и с этой женой уже почти десять лет. Этот факт перестал его радовать уже года через два-три после женитьбы. Симпатичная Наташка начала превращаться в склочную толстую бабу, которая, кроме денег, требовала еще и детей. Последнее её пожелание было выполнено в начале девяностых. А потом начался ад. Денег требовалось всё больше, больше и больше. Бесконечные болезни жены и сына исчерпали весь семейный бюджет. Семья сидела в долгах, но запросы супруги не уменьшались. Заводские друзья научили своего кореша нехитрому способу снимать стресс, и жизнь полетела под откос.

Водка была теплой, горькой и отдавала странным химическим привкусом. Это было уже привычным послевкусием, означавшее, что старый татарин из 47-й квартиры подмешивает в свой паленый товар какую-то дрянь.

В голове зашумело, в глазах заплясали черный мушки, и заплеванный пол неожиданно оказался вплотную к лицу. Боли не было, просто черный бездонный провал бесконечно летел навстречу распростертому на бетонном полу скрюченному телу.

— Мужи-и-и-к! Эй! Муж-и-и-ик! Ты живой? — чей-то ботинок несильно поколачивал в районе ребер. Видимо, руками, было брезгливо.

Николай открыл глаза. В подъезде было на удивление светло. Надо же, кто-то поменял лампочку, пока он был в отключке. Ну и дурак этот благодетель, всё равно сегодня же сопрут.

Странный парень в ярко-зеленой куртке продолжал тормошить носком ладных новеньких кроссовок несчастное тело алкоголика.

И не боится ведь в такой красоте ходить, подумалось Николаю, ну снимут же, как пить дать, снимут.

— Да встаю я, встаю. Отстань, пижон.

Парень довольно хмыкнул и молча зашагал к лифту.

Сразу видно, что не местный, лифт-то уже год, как не работает.

Но двери подъемного устройства послушно открылись, и участливый модник уехал на свой этаж. Нет, в эту ночь здесь стали твориться какие-то чудеса! Лампочка, лифт и … стены. Стены были аккуратно выкрашены светло-синей краской, на которой не было ни единого матерного слова. Бычков, плевков и шелухи от семечек под ногами тоже не наблюдалась.

Но подъезд был родной, в этом не было сомнений. Новые почтовые ящики хранили знакомую нумерацию квартир, мелкие щербины в ступенях тоже были хорошо знакомы, а свежая побелка потолка так и не смогла навсегда скрыть выбитых долотом похабных фразочек.

— Сколько же я тут валялся? — шептал под нос Николай, по привычке пешком преодолевая лестничные пролеты.

А вот и знакомая дверь. Ну, хотя бы она нисколько не изменилась. Всё тот же расцарапанный дерматин, на частично выпавших латунных гвоздиках.

— Черт, опять эта ведьма закрылась …

Нашарив в кармане олимпийки ключи, хозяин аккуратно открыл дверь, стараясь не шуметь.

Пахло в квартире по-другому. Вместо кислого запаха постных щей и нестиранного белья, в коридоре витал приторно-сладкий аромат женских духов.

— Какого хрена! Мать, к нам лезут! — в коридоре вспыхнул свет и перед ошарашенным Николаем предстал тот самый парень, который недавно интересовался его жизнеспособностью.

Следом вылетела всклокоченная сонная женщина и дико завизжав, сползла по стене, хватаясь за сердце.

По-звериному ощерившись, парень схватил за грудки несчастного забулдыгу и со всей силы приложил об старый фанерный шкаф. Теперь их лица оказались чуть ли не вплотную и Николай почувствовал, как хватка нападавшего стала слабеть. Оскал превращался в вытянутую удивленную мину, руки разжались окончательно и с побелевших губ сорвалось:

— Батя?

— Коленька! — истерично взвизгнуло откуда-то с пола тело в цветастом халате.

Наташка. Постаревшая лет на двадцать, но это была она, его жена, которую он видел всего полчаса назад.

Не сводя глаз с абсолютно седой постаревшей супруги, мужчина опустился на колени и умоляюще заглянул ей в глаза.

— Натка, что происходит?

Его отвели на кухню, дали мягкие тапочки, налили в его любимый стакан душистого чаю и поведали ужасающий рассказ.

На дворе стоял две тысячи пятый год. Почти 19 лет назад, после бытовой ссоры, ушел из дома и не вернулся Косых Николай Николаевич. Милиция не нашла ни тела, ни свидетелей, ни хоть каких-то следов. Но Наташкино горе со временем даже и не думало проходить. Несчастная женщина продолжала любить и ждать своего пропавшего мужа. Когда дело закрыли, обезумевшая от горя Наталья стала ходить по всевозможным магам, колдуньям и экстрасенсам, неся шарлатанам последние деньги, отказывая себе и сыну даже в необходимых вещах.

— Так ты меня и тогда, и всегда… любила? — эта новость стала для Николая куда более шокирующей, чем провал в памяти на 19 лет.

Женщина всхлипнула и бросилась на шею вновь обретенному супругу.

Федор, а это был именно он, сняв свою вырвиглазную кислотную куртку, грустно сообщил:

— А сегодня я шел матери дурку вызывать. Думал, она вообще, того. Нашла какого-то мага и чародея, который пообещал вернуть тебя. Ну и денег запросил — миллион. Мать хату продала, на днях съезжать будем. А я не успел помешать, она деньги слила уже ему.

— Жалеешь? — прямо спросил отец , освобождаясь от объятий.

— Да! — с вызовом ответил Федор, гордо вскинув голову.

— Я радовался, когда ты свалил, папаша хренов, радовался, понимаешь! Жизни никакой с тобой не было! Скандалы, пьянки, нищета. Немногое я потерял, знаешь ли.

Сын распалялся всё больше и больше.

— Уж не знаю, что за колдун такой был, но я его найду и башню сверну. А вы, голубки, бездомные теперь, выкручивайтесь, как хотите, и на мою помощь не рассчитывайте! Я теперь сам хрен знает где жить буду! — размашистой походкой парень вышел из кухни и сильно, по-отцовски, хлопнул дверью. Нового стекла там не было до сих пор.

— Но… но где я был? — рассеяно спросил Николай, глядя вслед уходящему в комнаты сыну.

— Не сказал мне он, — зашептала Наташа, предано взирающая на мужа.

— Не сказал. Говорил, что мне не знать лучше. Кто-то из параллельного мира, мол, с тобой… эээ… работает. А он отнимать будет. И вот, отнял ведь! — женщина снова заключила в объятья своего непутевого любимого.

Наталья не разжимала рук даже во сне, боясь, что вновь обретенное счастье снова может исчезнуть.

Утром Николай проснулся в пустой постели. С кухни доносились божественные запахи и звон посуды.

Устремившись на запах, он шагнул в проходную комнату, где на стареньком диване, прямо в джинсах и кроссовках, лежал Федор, выгнувшись в неестественно-пугающей позе. Глаза сына были открыты. Громко жужжа, на недвигающийся зрачок приземлилась большая жирная муха и деловито стала тереть свои лапки.

— Федя! — бросившись к сыну, отец стал тормошить закоченевшее мертвое тело.

— Долг выплачен! — торжественный голос заставил затравленно обернуться.

Безумная улыбка застыла на лице жены.

— Долг выплачен! — повторила она.

— Деньги — это был первый взнос, за работу. За твое возвращение он потребовал Федю. Для замены.

— Какой замены, дура? Какой замены? Где скорая? Почему ты стоишь? Он ведь умер, умер, умер! — слезы лились по небритым щекам безутешного мужчины.

— Долг выплачен! — шептала сумасшедшая, даже не глядя на мертвого сына.

Счастье, безумное счастье плескалось в её выцветших глазах.
Первоисточник: www.strashilka.com

Автор: Punk Rock

«Изобретения рождаются из воображения изобретателя и кучи мусора, имеющегося у него под рукой» — Томас Эдисон.

------

Меня зовут Артем Сергеев, в прошлом году я закончил ПГАСА на архитектора. Как вы уже наверняка знаете из всевозможных СМИ, в 2013 году в городе Днепропетровск при загадочных обстоятельствах бесследно исчез 22-летний студент, англичанин Альфред Джонатан Меррик. Его исчезновение осталось загадкой, а дело было благополучно закрыто. Что ж, я пролью свет на события, произошедшие 22 апреля 2013 года, так как больше не в силах хранить столь ужасную тайну. К тому же я просто обязан поведать правду, ведь по моим следам идут головорезы древнего культа, которые намереваются во что бы то ни стало скрыть ее навеки.

Мы с Альфредом познакомились на пятом курсе. Это был веселый жизнерадостный парень, говорящий с легким акцентом. В городе жила его девушка Таня, с которой они познакомились в Англии. По окончании учебы Альфред намеревался забрать ее в Лондон. «Тёма, только между нами, я собираюсь сделать Танюхе предложение, но не банальное кольцо в бокале, а нечто грандиозное!» — говорил он приятным тенором, а его красивое лицо украшала искренняя улыбка. Мы встречались по нескольку раз в неделю: дорабатывали совместные проекты, обсуждали любимые книжки, сочиняли скетчи для нашей команды КВН и просто общались по душам, потягивая разливное пивко в «Бирхаусе».

Я занимался спортом, пропадая вечерами на тренировках, а Альфред, не разделяя моих спортивных интересов, с головой погружался в изучение средневековой алхимии и всевозможных трактатов по демонологии. «Молот ведьм» Генриха Крамера был единственной знакомой мне книгой в его необычной коллекции.

Вскоре отгремела зимняя сессия, закончилось первое полугодие, начались каникулы. Я поехал к родственникам в Новомосковск, а Таня с Альфредом решились приступить к совместной жизни. Спустя полторы недели я вновь был в городе и получил сообщение с незнакомого номера, гласившее: «Тёма, привет! Некогда объяснять, в три возле «Мост-Сити».

Приехав в назначенное время к «Мосту», я с полчаса бродил по магазинам, дожидаясь друга, потом поднялся на второй этаж и взял перекусить в «KFC». Когда же он явился, я с изумлением уставился на подошедшего человека: Альфред неожиданно исхудал, щеки ввалились, кожа обвисла и пожелтела, а местами даже посерела, глаза округлились, жутко поблескивая, лоб покрылся сетью морщинок. Он сел, я жестом указал ему на колу. Он взял стакан трясущейся рукой и, сделав несколько глотков, произнес:

— Тёма, — его голос был резким, — я так рад тебя видеть!

— Привет, — сказал я, глядя на его трясущиеся руки. — Неважно выглядишь, приболел?

— А, ерунда, — он махнул рукой, — ведь я стою на пороге великого открытия!

Я решил промолчать в ответ на столь громкое заявление, потом спросил:

— Как дела, как Таня?

Альфред нахмурился:

— Мы пока не готовы к совместной жизни, у меня работы по уши, нужна полная сосредоточенность. Таня постоянно капает на мозги, мол, я не уделяю ей должного внимания, перестал следить за собой и все такое.

— Знаешь, она в чем-то права, — сказал я.

Альфред подался вперед и перешел на полушепот:

— Ты просто не понимаешь, — воровато озираясь, сказал он. — Ты просто не посвящен в суть моих исследований.

В тот день, к сожалению, я не понимал, к чему клонил Альфред и каким чудовищным событиям дадут начало его таинственные опыты.

— Какие исследования, о чем ты говоришь?

— Я скажу тебе так, — спокойно начал он. — В пятидесятых годах прошлого столетия какой-то парень открыл тахионы — частицы, предположительно движущиеся во времени в обратном направлении, а другой из имеющихся под рукой банок и электронного барахла смастерил атомный ускоритель.

Мне стало жарковато, и я снял «косуху». Альфред прищурился:

— Да что я распинаюсь, тебе это и так известно, ведь твой младший брат смастерил-таки тот генератор, работающий на всякой требухе?

— Да, Сева собрал его для научного конкурса, работает неважно, но...

— Но ведь работает! — перебил Альфред. — А ты слышал про Тимоти Рэя?

— Да, он вылечился от СПИДа, — сказал я, напрягая память. — Ему, кажется, костный мозг пересадили...

— Вылечился от страшной болезни, которая забрала жизни миллионов! А все почему? Да потому что мы заложники нашего тела, понимаешь?

— Пока нет, — сказал я.

— Конечно, и не поймешь, пока не увидишь конечный результат моих опытов. Наше тело болеет и стареет, увядая подобно осенней траве. Наш разум страдает в столь несовершенном носителе, постепенно погружаясь в хаос безумия. Наш разум нуждается в совершенстве!

Я застыл, пожевывая в уголке рта коктейльную трубочку.

— Ты слыхал о гомункулах? — спросил Альфред.

— Ты о тех бреднях средневековых алхимиков?

— Да, ты прав, — он усмехнулся. — Закопав в навоз банку спермы, ты не вырастишь маленьких человечков. Но что, если подойти к этому вопросу с научной точки зрения?

— Альфред, о чем ты?

Он поднялся, саданув кулаком по столу:

— Химия, физика, биология — список можно продолжать. Человечество из года в год расширяет свои познания, открывает различные микрочастицы, разрабатывает новые лекарства, ищет свежие подходы к проблемам современности. Разум — это великая сила! Ты спрашиваешь, о чем я? О пересадке разума в нечто большее, в нечто идеальное. Тёма, я хочу подарить миру бессмертие!

Мы вышли на улицу. Альфред говорил еще что-то о том, как наш разум рассеивается, не раскрывшись, и, как он выразился: «Мы проживаем ничтожные по меркам Вселенной секунды, а можем жить вечно, сохраняя чистым сознание». Я хотел было возразить, но решил промолчать, позволив Альфреду бредить дальше. И он говорил, размахивая руками, вплоть до остановки.

Ранее — что кардинально отличало его от многих моих знакомых, — мы могли общаться сутками напролет, но в тот злосчастный день Альфред утомил меня всего за какой-то час. Не передать на словах облегчения, испытанного мной в салоне маршрутки.

Началась учеба. Я подолгу засиживался у компьютера, сонным призраком блуждая по академии. Альфред же пропадал неделями, ссылаясь на частые болезни и принося бесконечные больничные справки. Однажды, выйдя после ленты покурить, я заметил его в окружении незнакомых мне людей, скрывающих лица под капюшонами. Длинный худощавый парень достал из сумки небольшой серый предмет, Альфред взял его и положил в пакет.

И вот наступило 22 апреля. Уставший, я ехал с утренней тренировки, и тут раздался звонок:

— Алло, — сказал я сонным голосом.

— Тема, немедленно приезжай, ты должен это увидеть!

— Альфред, я только с тренажерки, приеду к трем, идет?

В трубке послышалась какая-то возня.

— Артем, пожалуйста, приезжай как можно скорее!

— Хорошо, в три буду у тебя.

Я приехал домой, принял душ и перекусил. Не знаю почему, но я решил сначала позвонить Тане. Я набрал номер, и после продолжительных гудков мне ответил женский голос:

— Да.

— Танюха, привет, это Артем.

Она рассмеялась:

— Привет, Тема, прости, играю с младшим братом. Ты видел маленького агента Смита?

— Тань, я звоню насчет Альфреда.

— С ним что-то случилось? — ее голос обрел тревожные нотки.

— Ну, если не брать во внимание... — я осекся, подбирая нужные слова.

— Да, он изменился, поэтому мы и расстались.

— Вы расстались? Когда?

— Три недели назад, — удивленно ответила девушка. — Ты разве не знал?

— Просто вылетело из головы, сессия на носу и все такое, — соврал я. — Ты больше с ним не виделась?

Из нашего разговора я понял, что Альфред врал, рассказывая байки о походах в кино и дорогущих букетах. Таня его бросила, ссылаясь на резкую перемену в характере: «Альфред стал рассеянным, грубым и раздражительным», — говорила она. После этого Альфред несколько раз звонил, извинялся, просил Таню вернуться, обещая забрать ее в Мэйда Вэйл — район в западной части Лондона. Положив трубку, я глянул на часы — было полвторого.

Собравшись, движимый каким-то тревожным внутренним чувством, я взял свой травматический «Форт 6Р» и, бросив его в портфель, вышел в коридор. Дожидаясь маршрутку, я несколько раз набирал Альфреда, но слышал лишь длинные гудки. Я вышел на нужной остановке, купил пачку сигарет и пошел по Набережной Победы, считая дома. Альфред по-прежнему не брал трубку, и я начал волноваться.

Альфред не отвечал и по домофону, несмотря на настойчивые вызовы. Позвонив в соседнюю квартиру, с минуту объяснял бабуле, кто я и почему не звоню тому, к кому пришел, пока она, наконец, не открыла дверь. Пятый этаж был пропитан химией и, подойдя к двери Альфреда, я нашел источник едкого запаха. Дверь была не заперта. Войдя, я был просто шокирован: все было перевернуто вверх дном. Пробираясь через поваленные шкафы, сорванные с петель двери и перевернутые столы, я зашел в зал. Просторная комната была похожа на какую-то гротескную алхимическую лабораторию: на полках и где попало поблескивали бутыли и пузырьки, под окном стоял широкий стол, на котором находился непонятный, виденный мной впервые агрегат, чем-то смахивающий на самогонный аппарат. К нему был подсоединен огромный сосуд, на дне которого находилось небольшое количество бурой жидкости. Повсюду валялись перепачканные реактивами листы, а в углу комнаты лежало несколько книг. Я впервые видел эти рукописи, переписанные в спешке корявым почерком. Надписи на некоторых гласили: «Откровения Атлиса», «Дары Эйнона», «Священные Письмена Вала». На серванте лежало несколько колб, а среди них сидела серая горгулья — статуэтка, подозрительно похожая на тот предмет, переданный Альфреду у стен академии, при одном взгляде на которую мне становилось дурно. Я зашел в соседнюю комнату и в ужасе отпрянул: на полу возле чудовищно погнутой кровати лежал Альфред. Он стал раза в два меньше, походя теперь на ребенка, а худое иссушенное лицо застыло в гримасе неописуемого ужаса. Голова шла кругом; поддаваясь внезапному наитию, я вытащил из сумки пистолет и, крепко сжимая рукоять правой рукой, подошел к телу. Рядом с ним лежала синяя тетрадь. Я поднял ее и положил во внутренний карман «косухи».

Против собственной воли я продолжаю рассказ, ибо одно лишь воспоминание о пережитых событиях, едва не лишивших меня здравого рассудка, заставляет содрогаться все мое естество.

Вдруг я услышал протяжный гул, доносящийся, казалось, отовсюду. Я почувствовал новый, чудовищный смрад, послышались тяжелые шаги. Я стоял, не в силах пошевелиться, казалось, даже не дыша, лишь прислушиваясь к доносящимся звукам. Глухой удар, еще один, тяжелые шаги, скрип битого стекла, вновь этот гул. На ватных ногах, выставив перед собой пистолет, я вышел из комнаты и невольно вскрикнул: из-за угла с кухни на меня надвигалась огромная серая масса, качаясь из стороны в сторону на неуклюжих коротких ногах. Откуда-то из середины этого существа, волочась по полу, тянулись непропорционально длинные «руки». Шишковидная голова тряслась, а ужасная физиономия застыла в жуткой гримасе, изображающей широкую улыбку. Я спустил курок, потом еще раз, выпустив весь шестизарядный магазин. Тварь даже не остановилась, все так же неумолимо двигаясь мне навстречу. Меня охватила паника и, не помня себя, я побежал в зал, забившись в угол, подобно загнанному зверю. Серая громада оступилась и ввалилась в комнату, лежа протягивая ко мне длинные конечности. Теперь, на свету, я смог лучше разглядеть эту тварь: она сплошь состояла из пульсирующих звеньев, соединенных в ломаные извивающиеся цепи. Она поднялась, выпустив из глубин серой массы маленькие отростки, послужившие ей точкой опоры. Состояние было муторным, я еле держался на ногах; злая, чуждая разуму сила проникала в глубины моего сознания. И она смеялась надо мной, играясь, словно кошка с мышью. Я упал, не в силах сопротивляться запредельной чудовищной воле. Мышцы не слушались, я лежал ничком на холодном паркете, смирившись со своей участью, покорно дожидаясь расправы. Но кошмарная масса ревела, силясь преодолеть, казалось, какую-то незримую стену. В сознании раздался чудовищный вой — слепая ярость, боль и отчаяние. Длинные конечности тянулись к серой горгулье, не в силах прикоснуться к ней, подобно человеку, выхватывающему раскаленную головешку из костра — это было последнее, что я видел.

Очнувшись на полу с ужасной головной болью, я поднялся и осмотрелся. Был вечер. Комната была пуста — ни таинственной статуэтки, ни загадочных рукописей, ни странного агрегата в комнате не было. Все — пробирки, листы и прочий хлам — также пропало. Но самым шокирующим было то, что пропало и тело Альфреда. Я тяжело опустился на диван. В грудь что-то давило. Сунув руку во внутренний карман, достал синюю тетрадь. Исписанные корявым почерком страницы описывали порядок смешивания различных реактивов, результаты опытов и содержали начерченные от руки схемы. Там имелись такие строки: «Орден Атлиса меня всячески уверял, что возраст этой статуэтки насчитывает пятое тысячелетие. Также они снабдили меня всем необходимым» или вот: «Как говорилось в «Священных Письменах Вала», требовались сложные соединения, к глубокому сожалению, невозможные в моем скромном обиталище, а также заклинание — шестая тора». На полу было натоптано, и явно не моими кедами. Следы были по всей квартире. Пистолет я так и не нашел; плюнув на него, я вышел из квартиры, намереваясь позвонить соседям и вызвать милицию.

Не буду пересказывать дальнейшие события, расследование и мои скудные показания. Меня отпустили, предположив, что я угорел от едкого запаха (что объясняет сильную головную боль), потеряв сознание. И все бы ничего, но меня до сегодняшнего дня мучают ночные кошмары, а на прошлой неделе на мою жизнь было совершено уже четвертое по счету покушение. У меня в руках синяя тетрадь — дневник Альфреда. Сегодня она сгорит, как сгорят ужасные откровения, оставленные на ее страницах. Последняя же страница, написанная Альфредом, очевидно, на грани безумия, повергла меня в шок, заставив содрогнуться все мое естество. Запись на ней гласила: «Боже, что же я наделал? Нет, не для человеческого сознания была создана эта формула! Я, будучи слепцом, недалеким приматом, движимым призрачной чудесной мечтой, сам подготовил для него материальную оболочку! Боже праведный, где же эти чертовы адепты? (неразборчиво) ... статуэтка долго не выдержит, адепты «Ордена Атлиса» должны запечатать Его, пока не поздно. Он блуждал в глубинах Вселенной, обреченный на бесцельные скитания древнейшим внеземным заклинанием, а я, сам того не ведая, открыл ему врата, заходи, милости просим! Забери наши грешные душонки!». Мне никогда не забыть той чудовищной твари, ее ужасной, искаженной, расплывшейся в широкой улыбке физиономии — физиономии Альфреда Джонатана Меррика.
Автор: Андрей Буторин

Когда я зашел в купе и увидел ребенка, то настроение, и без того весьма мрачное, потеряло последние отблески света. Не то, чтобы я не любил детей, однако находиться рядом с ними долгое время в замкнутом пространстве не казалось мне чем-то особо приятным. Правда, этот мальчик не был совсем уж крохой — он выглядел лет на шесть-семь. Бледное, серьезное личико, маленькая родинка на левой щеке… Уткнувшись носом в лежащий на столе блокнот, он что-то усердно выводил в нем шариковой ручкой.

Сидящая рядом с ним женщина, внешность которой ничем меня поначалу не зацепила, заметив, вероятно, мою недовольную мину, торопливо, словно извиняясь, поздоровалась и сказала:

— А это Павлик. Он очень спокойный, он не станет вам мешать.

— Ну, здравствуй, Павлик, — состроил я подобие улыбки, но мальчик на мое приветствие никак не отреагировал, продолжая вдумчиво чиркать в блокноте, а его мать — или кем там она ему приходилась — стремительно выпрямила спину, будто собираясь заслонить собой свое чадо, и пробормотала, царапнув меня синим, как тающий лед, взглядом:

— У Павлика проблемы с общением… Он… у него аутизм. Вы только не думайте… Он очень спокойный!

На пару мгновений мне вдруг показалось, что передо мной… мама. Только совсем молодая… И я понял вдруг, что Тамара всегда напоминала мне маму, только я не мог этого осознать. Так может, это Тамара и есть?!. Но этого не могло быть в принципе, а сказанное матерью Павлика дошло, наконец, до меня, поэтому я, чертыхаясь в душе на свое невезение, выдавил:

— Да я и не думаю… Ладно, ничего страшного.

Женщина расслабила спину, но исподволь продолжала следить за мной настороженным взглядом.

Признаться, первым моим желанием было пойти к проводнице и попросить место в другом купе. Но объяснение, что сорокапятилетний мужик испугался ребенка, выглядело бы настолько смешным и нелепым, что я лишь поморщился и, уложив сумку в ящик под полкой, принялся раздеваться.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: Дашуля

Этот случай произошел в ночь на 2 января 2010 года. Мы, будучи студентами, большой толпой отмечали Новый год на даче одногруппника в дальнем Подмосковье. Отмечали весело и громко, так как зимой на дачи никто не ездил, и в поселке мы были одни.

Вдоволь натанцевавшись и напускавшись салютов накануне, 1 января мы вылезли из дома только к вечеру. Погода была замечательная, мороз стоял градусов 20, а ветра не было совсем. Мы, разодетые во всевозможные старые фуфайки, которые нашли на чердаке, приняли решение разжечь во дворе мангал и жарить шашлыки на ужин. Когда мы сели ужинать, уже совсем стемнело, костер приятно грел и освещал преддомовую территорию, и под всю эту мистическую атмосферу мы начали травить всякие страшные байки.

Хозяин дома — Сашка заговорил последним, когда у всех уже был исчерпан запас историй.

Сашкины родители купили дачу в конце 90-х, когда поселок еще был жилой. Ну, как жилой... остались только старожилы, старики и старухи. Молодежь стремительно перебиралась в Москву.

Вот и этот дом им продала молодая женщина лет тридцати. Сашке на тот момент было не больше 10 лет, но он очень хорошо запомнил женщину, потому что в свои молодые года она была наполовину седая. Тогда его родители предполагали, что у бывшей хозяйки проблемы со здоровьем, так как помимо седины, она настойчиво требовала, чтобы дом приезжали смотреть только утром или днем. Вечером, в сумерках — а работающим родителям было бы это удобнее, — она наотрез отказалась ехать в поселок. Но продавала дом она за сущие копейки, поэтому Сашкины родители не стали обращать внимание на странности дамочки, быстро оформили сделку и никогда ее больше не встречали.

Единственное, что немного подпортило праздничное настроение от покупки, это последние слова хозяйки дома, уже на пороге нотариальной конторы. Виновато глядя на мать, она сказала, что очень рекомендует всегда хорошо запирать дом на ночь изнутри и плотно завешивать все окна. На вопросы родителей она отвечать не стала, бросила только:

— Скоро сами все узнаете, — и ушла.

Отец и маленький храбрящийся Сашка не стали придавать значения ее словам. Только впечатлительная мама все эти годы упорно следовала совету старой хозяйки и даже говорила, что поначалу видела, что по двору ночью кто-то бегает и крутится, как волчок. Увидела она это лишь однажды, но было напугана настолько, что ночевать на даче одна больше не оставалась никогда. А внук одной из местных жительниц, с которым Сашка бегал на речку еще в детстве, как-то рассказал, что слышал, как бабка его с соседками обсуждает, что наконец-то гости со старого кладбища ходить перестанут после приезда какого-то батюшки.

На этом Сашкина история закончилась, мы молча ее переваривали. Да, по сути, ничего страшного он не рассказал. Но когда ты сидишь среди ночи у костра в том месте, где, по рассказам, кружили «гости с кладбища», выброс адреналина идет хороший. Тем более что это самое заброшенное кладбище мы видели при въезде в поселок.

Открыли еще бутылочку вина и начали обсуждать, чего же так боялись местные жители, каких гостей? Что увидела во дворе несколько лет назад Сашкина мама, что так сильно ее напугало?

В общем, нами, пьяными студентами было принято решение безотлагательно посетить кладбище, чтобы вопросы были исключены.

Пока мы дружной толпой шли по освещенному фонарями поселку, страшно не было. Последний фонарь стоял у крайнего дома. А от этого дома до кладбища было еще метров 60. Практически все девочки, кроме меня и моей закадычной подружки Светика, остались под этим самым фонарем. Дальше идти было уже жутковато. Мы со Светиком поперлись дальше, чтобы произвести впечатление на наших мальчишек.

Кругом лежали сугробы, но к воротам кладбища была прочищена дорожка. Можно было смело идти по ней вдвоем, рука об руку. Кто мог прочистить дорожку на заброшенное кладбище в вымершем дачном поселке, мы тогда не задумались.

За эти 60 метров от дороги до ворот от нас отпочковались еще двое парней. Балагуря над тем, что они трусы, до ворот мы добрались впятером: я, Светик, хозяин дачи Сашка, упорно ухаживающий за мной Алик и его брат-близнец Вадим.

У ворот мы замерли. Заходить не хотелось. Я вцепилась в руку Алика мертвой хваткой, чем он был весьма доволен. Было страшно. Но мы были юные и весьма пьяные, о последствиях не задумывались. Важно было произвести впечатление, и Алик смело распахнул ржавую калитку. Мы вошли на территорию кладбища.

Почему-то никто из нас не догадался взять фонарик. Хотя, наверно, это и спасло нас тогда от потери разума — мы видели только силуэты. Силуэты надгробных памятников и покосившихся крестов, силуэты деревьев. Силуэты друг друга.

Мы постояли на территории кладбища и даже, немного осмелев, прошли вглубь метров на десять.

Светкин визг резко разорвал нависшую тишину. Вслед за Светиком мы заорали все дружно и ринулись прочь, к освещенной дороге. Так же быстро и не особо организованно вся наша компания оказалась в доме.

От кого или от чего мы бежали, мы не знали, так как после того, как Светка закричала, уже никто не стал выяснять, что ее так напугало. Сама же Светка сидела на диване, закутавшись в плед, и истерически рыдала, постоянно оглядываясь на окно.

Рассудительный Сашка подал ей полный стакан вина, который Светик выпила залпом и наконец начала успокаиваться. И попутно стала рассказывать, как она увидела, что из могильного холмика, просто как с пола, встал человек. Описать его она не смогла — видела только его силуэт. Но это определенно был вполне материальный силуэт взрослого мужчины.

Мы молча переглядывались. Хотелось логического объяснения, и мы начали обвинять ребят, которые не дошли с нами до ворот кладбища, в том, что они обошли его сбоку незаметно от нас и решили так нас напугать. Но версия отпала сама собой, так как мы просто не могли их не заметить.

— Нет, Даш. Они стояли с нами, когда Света закричала и вы вшестером высыпали с кладбища, — защищала ребят оставшаяся под фонарем Вика, когда мы с ней вышли покурить.

— Ты хотела сказать «впятером»? Нас пятеро было, — автоматически поправила я.

— Нет, Даш. Вас точно было шесть, вы бежали по дорожке тремя парами, я же не слепая.

Вика подняла на меня глаза, и мы наперегонки забежали в дом и закрыли дверь на засов. А потом все дружно плотно завешивали окна по всему дому.

Спустя час страх отпустил, Светик уснула, и мы уже с улыбкой обсуждали, что и Светику и Вике просто показалось от страха. Разыгралась девичья фантазия, так бывает. Вика обижалась и утверждала, что считать до шести умеет отлично.

И тут мы услышали со двора самый настоящий вой.

Молчание воцарилось мгновенно. Мы даже, как котята, плотно собрались в одну кучку. На диване проснулась Светик и одуревшими от страха глазами смотрела в одну точку. Вой прерывался и повторялся вновь и вновь. А потом мы услышали, как кто-то скребется по стене дома. Было ощущение, что ходят вокруг дома по всему периметру и ищут вход.

Это продолжалось до рассвета. Стены дома скребли, стоял то вой, то какое-то кудахтанье. Мы были напуганы настолько, что все это время даже не разговаривали друг с другом. Только переглядывались и слушали, слушали...

Мальчики осмелились выйти из дома, когда был уже полдень. Светило солнце, во дворе никого не было. А вокруг дома не было снега. Он был вытоптан до черной земли. Цепочка следов уходила за забор, по сугробам в сторону кладбища.

Мы уехали в Москву в течение часа. Друг с другом даже не перезванивались до начала сессии. А на первый экзамен не пришла Светик. От ее брата, учившегося двумя курсами старше, мы узнали, что Светик в клинике неврозов — утверждает, что за ней постоянно ходит какой-то мужчина, разговаривает с ней. Светик постоянно повторяла: «Я с ним в паре оказалась, это он был шестой».

Из клиники она так и не вышла. Умерла ночью от разрыва сердца. Врачи обнаружили ее утром. Светик была седая.

Ей было 19 лет.
Первоисточник: voffka.com

Автор: © deelan

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику и жаргонизмы. Вы предупреждены.

------

Наш город встретил лето 1981 года привычно. Обыденно отметили майские праздники, шустрой толпой в несколько семей отсадили картошку. Неожиданно весело было в День Пионерии — сломалось колесо обозрения и мы, толпа почти пятиклашек, возбужденно орали и свистели из кабинки, когда одна отчаянная девчонка слезла по решетчатой ферме, а смущенные восьмиклассники неуклюже отлаивались от ржущих наблюдателей.

И начались каникулы!

И я убежал к бабуле. Именно убежал, так как шахтерский поселок, где она жила, был в часе ходьбы по обширному пойменному лугу, по гулкому железнодорожному мосту через узкую речушку с неожиданным названием Малый Кулдос и девственно непролазной согрой.

Поселок по паспорту именовался Зайчаты, видимо, за прошлые охотничьи заслуги, но, после закрытия местной истощившейся шахты, он плавно и вполне справедливо был окрещен Зэчатами. Неведомо почему, но именно здесь какими-то сложными зигзагами судьбы скучковалась целая коммуна зэков — откинувшихся, скрывающихся или привычно готовящихся к отсидке. Наверное, Советской власти было удобнее держать под надзором эту классово-недоверчивую толпу в одном месте, и их прописывали в постепенно освобождающихся рабочих бараках и покинутых избах. Бывшие зэки обзаводились подружками, детишками, неторопливо устраиваясь на работу, или улетали одинокими птицами в дом родной, к маме-зоне.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...