Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «СУЩЕСТВА»

Первоисточник: www.ficbook.net

Автор: Наталья Холмогорова

После третьего класса она поступила в лицей и стала ездить в школу на автобусе.

Автобус идет ровно тридцать семь минут: маршрут его удачно пролегает по таким захолустным улочкам, где даже в утренний час пик практически не бывает пробок. Дома, на Веерной, ее провожает и встречает на остановке бабушка; а конечная точка маршрута удачно называется «Школа», и в самом деле расположена прямо возле школы — не перепутаешь и не заблудишься. Так что все удобно и безопасно. Главное, не пропустить свою остановку и не уехать к метро «Пионерская». Кажется сложным, но стоит проехать несколько раз — и все запоминаешь: Поликлиника, потом Рынок, потом Радиотехнический завод, потом Лес, потом долго-долго улица Рябиновая, дальше несколько минут плутания в каких-то переулках, потом Аминьевское шоссе (интересно, почему его так назвали? Заехал сюда — и аминь? :-)), Кладбище, Магазин «Кулинария», а следующая после Кулинарии — Школа. И потом, водитель всегда объявляет остановки.

В лицее ей нравится, но еще больше нравится дорога. Старенький автобус неторопливо пробирается по узким улочкам, затейливо переплетенным и изгибающимся под самыми неожиданными углами. Мимо обветшалых пятиэтажек, летом утопающих в зелени, а зимой в сугробах, мимо магазинчиков, парикмахерских, химчисток с какими-то чудными, чуть ли не от руки нарисованными вывесками, мимо молчаливых и загадочных промзон, напоминающих пейзажи из компьютерной игры... В автобусе ездят старушки с тележками — наверное, на рынок, и без тележек — эти, должно быть, в поликлинику, стараются занять очередь с утра пораньше; еще бывают люди с цветами или с каким-то хозяйственным инвентарем, гремящим в пакетах — эти всегда выходят на кладбище. Очень многие с утра выходят на Радиозаводе, дальше автобус едет полупустым. От Веерной и почти до конца ездит она одна.

В автобусе она обычно устраивается с левой стороны и не отрывается от окна. Особенно нравится ей то место на повороте, где вдруг открывается вид на огромное пустое поле и белеющие вдали многоэтажные новостройки. Они стоят посреди пустыря, словно огромные космические корабли; и ей кажется — хоть она уже не маленькая и понимает, что это просто фантазия — кажется, что там, в этих громадных домах, кипит какая-то необыкновенная жизнь, что там и люди какие-то особенные, как в старом кино — всегда заняты чем-то веселым и интересным, не ссорятся, не жалуются на жизнь, не стареют, а может быть, и не умирают. Конечно, это только фантазия — но ей нравится об этом мечтать.

Этот поворот ей больше всего нравится; а больше всего занимает ее Лес. Эта остановка так просто и называется «Лес». Большими буквами на схеме. И в скобках, маленькими буковками: «По требованию».

Но требований не бывает.

Ни разу она не видела, чтобы кто-нибудь сел в автобус в Лесу, или кто-нибудь в Лесу вышел. Автобус никогда там не останавливается — наоборот, как будто старается проскочить мимо этой остановки побыстрее. «Следующая остановка — Лес, по требованию», — объявляет водитель и прибавляет газу. Автобус врывается в Лес на полной скорости: в этот момент по салону всегда проходит сквозняк, но какой-то странный сквозняк... душный, что ли. Пассажиры притихают: кто утыкается в книгу, кто выкручивает на полную громкость плеер и сидит, заткнув уши наушниками, тупо и решительно глядя перед собой. Даже утренние старушки, любительницы громко пообсуждать друг с другом последние новости, почему-то умолкают.

В Лесу всегда темно. Даже в ясный солнечный день там стоит тяжелый, густой полумрак. Прильнув к окну, девочка видит всегда одно и то же: сверху — непроницаемый темно-зеленый шатер, сбоку — толстые-претолстые стволы, поросшие каким-то белесым мхом, словно чешуйчатые. Они растут так близко к дороге, что, кажется, автобус, несущийся мимо на бешеной скорости, вот-вот в какой-нибудь из них врежется. И очень близко друг к другу. Между ними — всегда словно какой-то туман: порой за деревьями смутно мелькают очертания каких-то приземистых серых зданий, но разглядеть их не удается.
Дорога, вначале прямая, начинает петлять, автобус подскакивает на ухабах и выбоинах в асфальте; по опасному на вид мостику с ржавыми перилами пересекает заболоченную речушку, проносится мимо остановки — неуклюжей бетонной будки каких-то допотопных времен, и выскакивает на Рябиновую. В салоне становится светлее, и пассажиры словно просыпаются: снова начинается движение и разговоры.

Этот Лес не дает девочке покоя. Ни дома, ни в школе о нем как будто никогда и не слышали. Она попробовала найти что-нибудь в интернете — но Википедия скупо сообщает лишь, что «так называемый Рябиновый Лес» имеет общую площадь 280 га и протяженность 5 км, что сквозь него протекает приток Москвы-реки — речка Рябиновка, что в советское время на территории Леса находился какой-то секретный военный институт; а в послесоветское время его несколько раз пытались благоустроить и превратить в парк отдыха, но никак не удавалось найти инвесторов, да к тому же против этих планов выступали экологи, поскольку на территории Леса водится какой-то редкий и уникальный для Москвы вид певчих птиц. Так ничего из этого и не вышло.



Идут годы. Девочка растет — и каждый день (не считая выходных и каникул) дважды проезжает через Лес. Туда-обратно, туда-обратно. Прилипнув к окну и стараясь хоть что-нибудь разглядеть.

Однажды она видит странное и страшное. В окно — прямо ей в лицо — прыгает, едва не разбивая стекло, какой-то маленький зверек, вроде белки. Повисает на гладком стекле. Она видит, как скребут когти, оставляя на стекле глубокие царапины. Морда зверька оскалена, глаза выкатились из орбит. Изо рта сочится что-то черное. И еще она понимает, что он только отдаленно похож на белку — на самом деле никакая это не белка, и не хорек, и не мышь, и не еще что-нибудь знакомое. Таких зверей она никогда не видела. Даже в книгах или по телевизору, в передачах о дикой природе.

— Не смотри! — говорит вдруг женщина, сидящая рядом.

Девочка оборачивается. Ее соседка — еще не совсем старушка, но какая-то белесая и высохшая; на коленях у нее книжечка с церковнославянскими буквами.

— Но... там же... — беспомощно бормочет девочка.

Соседка кивает, как будто отвечает: да, знаю.

— А ты не смотри, — твердо говорит она и снова утыкается в молитвенник.

Девочка украдкой косится на окно. Странного зверя уже нет; нет и следов на стекле.

И тут она думает: «Сын».

Мысль ясная и громкая — как будто кто-то говорит у нее в голове. У этой женщины был сын. Работал на Радиозаводе. И с ним что-то случилось.

Она не просто об этом думает — видит его, как наяву: взрослый красивый парень, белобрысый и с яркими голубыми глазами, в дутой куртке с капюшоном, держится за поручень. Салон автобуса не такой, как сейчас — значит, это было давно. С ним еще двое, они стоят спиной, и один весело говорит, что у брательника старшего сын родился, такое дело надо отметить, в пятницу Валерка всех приглашает... А белобрысый парень вдруг перестает слушать, широко раскрывает глаза, медленно-медленно, как во сне, поворачивается к окну — к ней...

Он тоже смотрел в окно. И что-то там увидел...

Но тут автобус вырывается из Леса — и мысль-видение исчезает, оставляя девочку в недоумении и испуге. А соседка не отрывается от молитвенника, и губы ее старательно шевелятся, а в глазах дрожат слезы.



Однажды унылой зимой, когда в четыре часа уже темнеет, и в замерзшие окна ничего не разглядишь, девочка возвращается из школы. Автобус почти пуст.

— Кунцевское кладбище, следующая: Аминьевское шоссе, — объявляет водитель.

В автобус заходят трое. Мужчина поддерживает под руку женщину в меховой шапке и шубе. Следом за ними — какая-то невнятная фигура, похожая на бомжа: высокая, в мешковатом пальто, замотанная в какой-то башлык, не понять даже, мужчина или женщина. Пара садится впереди, непонятная фигура проходит назад и устраивается напротив девочки.

Женщина в шубе громко шмыгает распухшим носом и непрерывно качает головой, словно не желая с чем-то соглашаться. Мужчина неловко гладит ее по плечу и бормочет что-то полу-недовольное, полу-утешительное.

Девочка с любопытством на них смотрит — и вдруг понимает: это брат и сестра.

Что ж, ничего удивительного: они и вправду похожи.

А муж ее не поехал, потому что не любит покойников и кладбищ, и вообще считает, что нечего так убиваться, хватит уже, все там будем, отмучилась — и слава богу.

А ездили они к матери, у которой сегодня сороковой день.

Если она еще чуточку подумает, то поймет, отчего умерла мать. И не просто поймет — услышит, как она кричала последние несколько дней перед смертью, увидит, как...

Нет! Определенно лучше подумать о чем-нибудь другом.

Девочка поворачивается к непонятной бомжеватой фигуре. Та неторопливо расстегивает пальто. Встает, плавным движением сбросив его на сиденье. Теперь несомненно, что это женщина: на ней длинная юбка или платье. Очень длинная, до пола.

И лицо замотано. Может, она эта... шахидка? Сейчас возьмет и взорвет всех...

Они уже подъезжают к Лесу. Девочка ясно слышит все мысли скорбящей пары, чувствует легкую тревогу, которую всякий раз ощущает в этом месте водитель (хотя вроде много лет ездит, пора бы и привыкнуть) — но с пассажиркой напротив эта неожиданная волшебная проницательность ей отказывает. Пассажирка напротив темна. Или пуста.

С пальто, брошенным на сиденье, происходит что-то странное: оно сворачивается в комок, буреет, рыжеет, тает, как будто испаряется на глазах... Девочка отчаянно моргает и щиплет себя за руку. Нет, проснуться не выходит. Это все по-настоящему.

— Следующая остановка — Лес, по требованию.

— На следующей остановите, пожалуйста, — чистым, звучным голосом говорит вдруг странная пассажирка.

Автобус подбрасывает на ухабе. Секунду спустя в салоне заметно темнеет, и проносится знакомый сквозняк — они въехали в Лес.

Незнакомка неторопливо разматывает платок. Бросает его на сиденье — он разлетается черными обрывками горелой бумаги.

Девочка, как зачарованная, смотрит ей в лицо.

Незнакомка очень красива. И еще... она очень старая. Но не так, как бабушка, или старушки с баулами, или умирающая мать той женщины — по-другому старая. Она выглядит, как девушка со старинной черно-белой фотографии. Локоны, тонкие брови, капризно вздернутый носик, губы сердечком. Легкая загадочная улыбка — та, что современным красавицам всегда придает ужасно дурацкий вид, но лет семьдесят назад, похоже, почему-то совсем не выглядела глупой. Белое-белое лицо. Темные-темные глаза.

Они смотрят друг на друга — и под взглядом девочки лицо незнакомки начинает как-то подергиваться, по нему словно проходит рябь, а потом...

Господи! Сколько у нее глаз?!..

Автобус набирает скорость — водитель явно не горит желанием останавливаться. Незнакомка разворачивается, едва не задев девочку краем юбки, и идет к дверям. Нетерпеливо жмет на кнопку звонка.

— Я же сказала, на остановке остановите!

Автобус тормозит. В последний миг незнакомка оборачивается, смотрит на девочку — быстро улыбается ей. И растворяется в клубящемся тумане.

Двери захлопываются, автобус срывается с места, как бешеный. Девочка физически ощущает страх водителя — холодный и липкий. Чужой страх. Сама она больше не боится.

В этот последний миг она сумела увидеть незнакомку. И услышать то, что та сказала ей без слов.

Автобус выезжает из леса.

Когда-нибудь, думает она. Конечно, не завтра. И не послезавтра. Может быть, даже не через месяц.

Но однажды я попрошу остановить на остановке по требованию. И сойду.
Первоисточник: vk.com

Автор: перевод — Тимофей Тимкин

В Уолмарте я не частый гость. Я вовсе не смотрю свысока на тех, кому приходится там закупаться: то, что они не могут позволить себе какой-нибудь супермаркет посолиднее, — не их вина. А упомянул я это вот к чему: ходи я туда почаще, заметил бы что-нибудь из ряда вон пораньше.

Дело было поздней ночью. У меня закончились необходимые принадлежности. К тому моменту я только освободился с работы, и следующий день обещал быть ничуть не менее загруженным. Я уже было смирился, что до выходным мне придётся выживать без туалетной бумаги, мыла и молока, но потом осознал, что у меня также закончилась ветчина. Чёрт. Провести целый рабочий день без бутерброда собственного приготовления? Только через мой труп.

Изрядно помотавшись туда-сюда на своей калымаге в поисках Севен-Элевен или какого-нибудь другого относительно приличного универмага, я наткнулся на огромную парковку, которую многие из нас, наверное, узнали бы с закрытыми глазами. Немного поразмыслив, я неохотно включил поворотник.

Парковка была почти пустая. Несмотря на внушительный размер гипермаркета, на ней мне не удалось приметить ни одной брошенной товарной тележки — впервые на моей памяти. Я вышел из автомобиля и зашёл в магазин. По пути я упустил кое-какую деталь, что дошло до меня уже когда я был внутри. Любой заядлый уолмартовец на моём месте уже давно спешно шагал бы в другую строну.

На табличке было написано: «Уоллмарт». Не «Уолмарт». Мой сонный мозг списал всё на усталость и рассеянность, не восприняв это как сигнал о том, что что-то здесь явно было не так.

На входе меня поприветствовал полноватый швейцар — то ли парень, то ли девушка (мне было не до этого):

«Добро пожаловать в Уолмарт».

Вот только из за сильного акцента и неправильных ударений это прозвучало скорее так:

«ДабрО паджалавАть в УаллмАрт!»

Но я, опять же, не придал этому особого значения — слишком устал. Так что я просто взялся за тележку (которая, к слову, двигалась немногим охотнее булыжника с квадратными колёсами) и повёз ее вглубь гипермаркета.

Место это было... просто огромным. Это был далеко не первый мой визит в крупный торговый центр, но, я вам клянусь, сколько я ни шёл, этот Уолмарт всё не кончался. Я продвигался вдоль нескончаемых товарных рядов, попутно высматривая нужные товары. Содержимое полок походило на какой-то винегрет из всякого дешёвого хлама, который ещё и не соответствовал надписям на этикетках. Наборы инструментов, упаковки игрушек, электроника, одноразовая посуда... всё что угодно, но только не то, что нужно было мне.

Ещё одна странность дала о себе знать, когда я всё-таки решил осмотреть один случайный товар. Это был обычный на вид набор из пяти плоскогубцев. Однако, как только я взял его в руки, оказалось, что упаковка была пуста. А плоскогубцы за прозрачным пластиком были просто картинкой. Я подумал: «А, ну да. Наверное, бутафорские образцы. Этакий метод борьбы с воришками — подносишь эту пустышку к кассе, и уже там тебе вручают настоящую упаковку». Но затем я на всякий случай проверил ещё один товар — набор вилок. То же самое. Приподнял бутылку с отбеливателем.

Пусто.

В магазине я был не один. Несколько покупателей неуверенно расхаживали туда-сюда — видимо, тоже потерялись. Пожилая женщина с надеждой взглянула на мою рубашку и собралась было что-то сказать, но я лишь покачал головой, как бы говоря, что, мол, я тоже не в курсе происходящего.

В таких громадных универмагах, как правило, куча персонала, ведь так? Продавцы-консультанты, охранники, кладовщики... Не останавливаясь, я катил тележку вперёд, пытаясь отыскать хоть кого-нибудь из сотрудников. Через, без преувеличения, десять минут, я всё же бросил тележку, чтобы идти быстрее. И, конечно, нигде в пределах видимости так и не материализовалось ни одного сотрудника.

Мне и до того приходилось слышать о магазинах-подражателях. В Китае, например, полным-полно фальшивых магазинов Apple. Они так близки к оригиналу, что даже сотрудники не знают точно, на кого они работают. Но я-то в Америке! Кто бы стал тут подобным заниматься? Для чего? Таких бы, наверное, сразу засудили с ног до головы — да так быстро, что те вряд ли успели бы даже двери в первый раз открыть.

К тому моменту я уже практически сдался. Вдруг где-то в стороне мелькнул силуэт, в одежде которого мне удалось различить фирменное уолмартовское шмотьё. Он удалялся прочь, вглубь межрядного коридора. «Прошу прощения?» — обратился я к незнакомцу.

Но он не сбавил темп.

Я прокричал: «Прошу ПРОЩЕНИЯ?!» и перешёл на быстрый шаг.

Каким-то магическим образом дистанция между нами не сокращалась, несмотря на то, что человек тот довольно неторопливым шагом.

Тогда я побежал.

Впереди, перед нами, кто-то, обратив свой взгляд в другую сторону, неспешно толкал упрямую тележку. Сотрудник, за которым я увязался, повернулся к другому ряду, намереваясь изменить маршрут.

Обратная сторона работника была точно такой же.

Я встал в недоумении. Тот покупатель с корзиной, только завидев магазинного сотрудника, уходившего прочь, рванул за ним.

Итак, я только что увидел, как человек в уолмартовской форме развернулся на сто восемьдесят. У него не было лица! Передняя часть его тела была идентична задней. На том месте, где должно быть лицо — ничего, никаких черт.

Глядя в потолок, я с ужасом осознавал, что понятия не имел, где находился. Меня завели в самую глубь этого места. В универсаме не было ни одного окна, а торговые ряды теперь казались ещё длиннее, чем когда я увидел их впервые. По спине пробежали мурашки.

Нужно искать двери.

Сначала я просто шагал вдоль рядов, а затем меня осенило: «Ты идиот. Ищи стену и придерживайся её, пока не наткнёшься на выход». Как два пальца, верно?

Не верно.

Стену-то я нашёл и пошёл вдоль неё. По пути я сделал пять поворотов под прямым углом. Пять. И ни одной двери. Меня охватил ужас.

Ладно. Допустим, это был вовсе не Уолмарт. Но почему я не смог найти выход? Поразмыслив, я пришёл к выводу, что они как-то маскировали главный вход: так, что сразу после закрытия он исчезал из виду. Точно! Никто ведь не оглядывается, заходя в магазин.

Я продолжал следовать вдоль стены, ощупывая её бетонную поверхность.

«Эй? Есть тут кто?»

Дрожащий голос шёл ко мне сквозь полки, напичканные фальшивым товаром. Я едва ли был готов довериться кому-либо в том проклятом месте, но всё же решился отозваться:

«Я тут. Вы тоже покупатель?»

«Слава богу!» — ответила женщина. Был слышен скрип тележки, катящейся по кафельному полу. — «Я здесь уже несколько часов, и у меня телефон не ловит. Вы не могли бы мне помочь? Кажется, я совсем заблудилась«.

»Конечно,« — я окинул взглядом ближайший поворот. — »Вы не могли бы выйти ко мне оттуда?«

»Нет, мой ряд здесь кончается. Тут по бокам одни полки, а дальше — тупик».

«Вы можете пройти к другому концу?»

«Я пыталась. Там тоже тупик. Не пойму, где я ошиблась?»

Я неуверенно отступил от стены и пошёл промеж рядов, пытаясь голосом вывести женщину из лабиринта. Она постоянно извинялась за то, то «ей пришлось меня побеспокоить» из-за того, что «она заблудилась меж двух сосен», и вообще, «её муж бы подумал...»

Пришёл к развилке. Передо мной — стена из полок, по сторонам — проходы. А в них — никого.

«Вы здесь?!« — крикнул я.

»Да. Нашли что-нибудь?«

»А вы?«

»Нет. Передо мной — ещё одна полка с той же шушерой, что на остальных», — в её голосе улавливались панические нотки. — «Не знаю, как я сюда попала. Может, тут где-то есть проход, а я не заметила? Или, может, забрела в какое-то помещение для персонала?»

«Может,» — солгал я с комом в горле. — «Послушайте. Я поищу главный вход и позову кого-нибудь на помощь, хорошо? Я постараюсь вернуться как можно быстрее. Вы... оставайтесь тут, никуда не уходите, если так и не увидите выход. Ладно?»

«Поняла,» — женщина немного успокоилась, услышав утешительную ложь. На самом деле я понятия не имел, куда мне нужно было идти и что делать — но ей не к чему было об этом знать.

Я возвратился к стене и продолжил путь, агрессивно раскидывая содержимое периодически попадавшихся мне витрин с пустышками в поисках секретной двери. В конце концов я перешёл на бег. Моей главной надеждой было найти хоть какой-нибудь ориентир. Но ни касс, ни холодильников с едой — ничего, что указывало бы на близость выхода, там не было. Здание напоминало герметичный куб, заполненный хламом. Я наматывал круги — и всё впустую.

И тут мне впервые за всё время подвернулась удача: я нашёл швейцара.

Издалека оно было похоже на человека. Если отрешённо, проходя мимо, смотреть на него краем глаза, то можно и вовсе не приметить подвоха. Но если посмотреть внимательно, то становится очевидно: бесформенные выпуклости на его голове лишь отдалённо смахивали на лицо. Знаете, как картинки из тысяч разноцветных точек. Издалека на них можно разглядеть что-то конкретное, а вплотную это — сплошная бессмысленная мешанина.

Швейцар ковылял из стороны в сторону так, словно он не знал, как нужно ходить. И это я на полном серьёзе: он как-то странно выворачивал ступни и кривил тело при каждом шаге, будто впервые в жизни встал на две ноги. Подкравшись к нему сзади, я схватил его за ворот рубашки.

Он «моргнул». Это так странно выглядело. Вместо глаз на его лице был ряд мелких выступов, отбрасывавших тени, которые издалека походили на глаза. От неожиданности я немного оторопел и отпустил воротник.

«Где выход?» — спросил я.

Существо дрогнуло.

«ДабрО паджалавАть в УаллмАрт?»

«Где грёбаная дверь?!» — я толкнул его. — «Если вы меня выпустите, я не буду звонить в полицию. Пожалуйста. Выпустите».

Швейцар нервно оглянулся по сторонам, а затем снова уставился на меня: «Да-бро. Па-джалавАть. В. Уалл? Март».

Ситуация показалась мне безвыходной: стало понятно, что, как и её безликий коллега, эта тварь существует лишь ради одной-единственной цели. Пытаться с ней говорить — как об стенку горох.

В тот момент я на мгновение потерял рассудок — голод, усталость и испуг дали о себе знать. Я пихнул швейцара к стене, и от удара по его телу прошла рябь, как по комку желе.

Вдруг две части стены разъехались, образовав проход.

Ощутив дуновение свежего ночного воздуха, я на всех парах сорвался в проём. Как раз вовремя — только открывшись, двери начали вновь смыкаться, причём очень быстро. После всей этой истории у меня несколько дней не проходил синяк возле локтя — это я так ударился о дверь, выбегая из здания. Швейцару, к слову, повезло меньше: уходя, я услышал нечеловеческий визг — видимо, его там зажало. Но меня это в тот момент волновало меньше всего. Не оборачиваясь, я подбежал к машине, завёл мотор и свалил оттуда — только меня и видели.

Припарковавшись у крытого рынка, я позвонил в полицию. Докладчик из меня вышел такой себе: когда переходил от описания фальшивого Уолмарта к рассказу о заплутавших покупателях, диспетчер повесила трубку. Тогда я лично съездил в полицейский участок, но и там мою историю (на сей раз рассказанную несколько более спокойным тоном) восприняли скептически. Однако спустя, как мне показалось, часы уговоров мне удалось упросить участкового сопроводить меня к месту происшествия.

Была одна загвоздка: наткнулся на то место я совершенно случайно, а, в панике унося оттуда ноги, я не думал наперёд. Потому обратного пути я, конечно же, не запомнил. Пришлось признаться полицейскому, что я забыл дорогу, на что тот посоветовал мне вернуться в участок и написать заявление. Я отпустил его и поехал домой. Меня сдавливала вина: все эти покупатели... я ведь бросил их там. Хотелось верить, что они продержатся хотя бы до утра.

На следующий день я отпросился с работы, якобы по болезни, и начал разъезжать по городу в поисках Уоллмарта. Я объездил все торговые центры, супермаркеты, универмаги и рынки — всё, что хотя бы отдалённо смахивало на то жуткое место.

Наконец, я нашёл кондитерскую, которую запомнил со вчерашней ночи, и дальше уже сумел соориентироваться. И вот передо мной та самая парковка, на которой стояли всё те же машины.

Здание пустовало. Ни таблички, ни товарных полок. Ничего.

С того дня я продолжал поиски при каждом удобном случае, но так и не нашёл ни одного Уоллмарта.
Автор: Рональд Келли

— Идем, парни! Это будет круто!

Фрэнк Беннетт и Бубба Коул переглянулись, в свете октябрьской луны их лица казались бледными масками. Они понятия не имели, почему позволили Майку Стинсону уговорить их прийти сюда, на южный конец Грин-крик. Может, им просто наскучил этот вечер Хэллоуина, который начался с пары банок пива, украденных Майком из крошечного холодильника в отцовской берлоге, а продолжился завываниями под окнами руководства школы и швырянием тухлых яиц в проезжающие автомобили с эстакады над автострадой 24.

Троица вскарабкалась по насыпи, цепляясь за клочки травы и кривые стволы приземистых деревьев. Наверху мальчишки остановились, запыхавшись от подъема, хотя были куотербэком, хафбэком и лайнбэкером «Бэдлоу канти бэарз», три сезона подряд становившихся чемпионами штата. Решили, что все дело в алкоголе — и лидировал здесь Майк, он приложился еще прежде, чем заехал за ними в половине восьмого вечера на своем пикапе «Шеви эс-10».

Бесстрашный лидер сверкнул красивой, наглой улыбкой — которая в предвыпускном классе обеспечила ему десяток драк и благосклонность десятка девчонок — и ткнул пальцем в противоположный берег мелкой речушки, заросший деревьями и ежевикой.

— Вот он, парни.

Схватившись за ближайшее деревце, чтобы не упасть, Фрэнк вгляделся в маленькое деревянное строение, высившееся за узкой ложбиной.

— Это сортир, — равнодушно бросил он.

— Верно, черт побери! — Майк сделал последний долгий глоток из пивной банки и швырнул ее в ручей. — Звезда сегодняшнего вечера!

— Ты считаешь, что столкнуть паршивый старый сортир в ручей — это очень весело? — поинтересовался Бубба. Его круглое, как печенье, лицо озадаченно нахмурилось.

— Именно.

Фрэнк с отвращением покачал головой.

— Сла́бо, чувак. В чем прикол?

— В том, что именно так развлекаются деревенские пареньки вроде нас, — сообщил Майк. — Это, знаете ли, традиция. Мой папаша опрокидывал сортиры на Хэллоуин, и дедуля тоже. Насколько мне известно, это последний сортир в округе Бэдлоу.

Бубба огляделся.

— Эй, это часом не собственность Старика Чеймберза?

Майк кивнул.

— Она самая.

— Ну нет, — запротестовал Фрэнк. — Вези меня домой. Я не собираюсь связываться с этим старым пердуном. Все знают, что с тех пор как сбежала его жена, он напоминает гремучку с чесоткой на пузе. Таскает при себе ремингтон-1100, набитый дробью и свинцом. Он не раздумывая разрядит его в нас.

— Не будь девчонкой, — ответил Майк. — Мы столкнем его сральник в ручей и смоемся прежде, чем он выпрыгнет из кровати и натянет штаны.

— Не знаю, Майк… — с сомнением проворчал Бубба.

— Значит, играть со мной в одной команде вы можете, а помочь в этой затее — нет? — Майк с оскорбленным видом откинул со лба светлые волосы. — Мне больно это слышать. Очень.

Фрэнк с Буббой переглянулись. Им не понравилось, что Майк ставит под сомнение их преданность, без разницы — на футбольном поле или вне его.

— Ну ладно, — наконец сказал Фрэнк. — Давай сделаем это и свалим отсюда.

— Я знал, парни, что вы меня поймете! — Победно ухмыльнувшись, Майк повел их вниз по склону, через ручей и на противоположный берег. Одолевая крутой подъем, они вконец запыхались.

Троица стояла и разглядывала сортир. Футов шести с половиной в высоту и пяти в ширину, выцветшие дощатые стены, ржавая крыша из рифленой жести. Навесная дверь с традиционным резным полумесяцем. Ничем не примечательное строение, за исключением одной детали. Сортир был обмотан куском ржавой погрузочной цепи, закрытой на большой висячий замок.

Пока они смотрели, внутри что-то шевельнулось.

— Черт! — Бубба отпрыгнул назад. — Там кто-то есть!

Майк закатил глаза.

— Ну конечно… замотанный цепью. Видно, гребаному Гарри Гудини приперло посреди ночи.

Могучий лайнбэкер прищурился.

— Кому?

— Забудь. Наверное, это опоссум или енот. Давайте свалим его в ручей и дадим деру.

Они уперлись ладонями в восточную стену сортира и толкнули. Ничего не произошло. Сортир не шелохнулся.

— Еще раз, — сказал Майк.

Попробовали снова. Скрипнули доски, но сортир не сдвинулся ни на дюйм.

— Эта развалина сработана на славу, — сказал Фрэнк. — Что удумал Старик Чеймберз? Цементный фундамент?

— Да Бубба может столкнуть его без посторонней помощи, — раздраженно бросил Майк, смерив взглядом приятеля. — Упрись в него спиной, мерин. Представь, что это смазливый куотербэк из округа Калун, и разнеси его к чертям.

— Лады.

Майк отлично знал, на чем сыграть: Бубба ненавидел Троя Эндрюса из «Калун силвер тайгерс», который был еще большим засранцем, чем Майк, если такое возможно. Бубба приставил мускулистое плечо к углу сортира, уперся ногами в топкую почву и со всей силы толкнул. Широкая физиономия парня покраснела от напряжения.

Затрещало, ломаясь, дерево: сортир поддался.

— Давай, мужик! — со смехом завопил Майк. — Прикончи его!

— Говори тише! — предупредил Фрэнк, нервно косясь на темную тропинку, что вела в направлении фермы Чеймберза. — Старик тебя услышит!

— Пусть слышит! — рявкнул нетрезвый куотербэк. — Если он объявится, я надеру его сморщенную задницу!

Майк с Фрэнком смотрели, как Бубба, пыхтя, толкает сортир в последний раз. Строение медленно опрокинулось, покатилось по склону и с шумом разбилось о каменистое дно Грин-крик. Щепки и покореженная жесть разлетелись во все стороны.

Игнорируя потенциальную опасность, Майк Стинсон испустил ликующий вопль.

— Да, черт побери! Найти и уничтожить! «Бэдлоу канти бэарз», один, сортир, ноль!

Фрэнк не смог сдержать смех.

— Ну ты даешь, чувак!

Свет луны озарял то, на чем стоял туалет: большую плоскую плиту из гладкого серого камня, с широкой трещиной посередине. Бубба подошел и с любопытством вгляделся внутрь. Обычно в старых сортирах сквозь сиденье что-нибудь да видно, например, кучу слизи с обрывками туалетной бумаги и разрозненными кусками дерьма. Но за трещиной была только темнота. Непроглядная.

— Что там? — спросил Фрэнк.

— Ничего. — Бубба отыскал поблизости камень и кинул в отверстие. Они подождали гулкого стука, с которым камень ударится о дно, но ничего не услышали. Вообще ничего.

— Чертовски странно, — сказал Бубба. Повернулся к друзьям, пожал массивными плечами. — Похоже, он бездонный…

В этот момент Майк Стинсон и Фрэнк Беннетт заметили движение за спиной приятеля… у его ног, где зияла дыра в камне. Какая-то тварь протиснулась сквозь неровное отверстие и нависла над Буббой; рядом с ней он показался трехлетним малышом, а не трехсотфутовым семнадцатилетним парнем, любителем стероидов и кукурузы.

Бубба увидел потрясенные лица друзей.

— Что?

Он обернулся и закричал.

Тварь напоминала летучую мышь, но была бледно-серой, безволосой и раз в двадцать пять крупнее, чем любая мышь, что Бубба когда-либо видел. Белые, незрячие глаза слепо таращились на него, пока он не начал вопить. Тогда тварь глубоко вонзила когтистые крылья ему в плечи, прорезав спортивную куртку, впившись в мясо и кость. Бубба попытался отдернуться, вырваться, но все попытки были тщетны — тварь крепко держала его.

Майк и Фрэнк ошарашенно смотрели, как широкая клыкастая пасть сомкнулась на стриженой голове Буббы. Хрустнули кости, кровь брызнула на перепуганное лицо их друга. Затем, резко тряхнув серой башкой, тварь оторвала голову Буббы Коула от шеи.

— Что за хрень здесь творится? — резко спросил кто-то.

Оставшиеся в живых школьники обернулись и увидели на тропинке Старика Чеймберза в грязных длинных панталонах, седые волосы разлетались вокруг его головы, словно пух одуванчика. В покрытой старческими пятнами руке он держал полуавтоматическое ружье «Ремингтон».

Чеймберз выбрался на поляну, где раньше стоял сортир, и смертельно побледнел.

— Вот дерьмо! Что вы натворили, придурки чертовы?

Опьянение с Майка как ветром сдуло. Забавно, как быстро трезвеешь, когда гребаная гигантская летучая мышь отрывает голову твоему приятелю.

— Что… что это за тварь?

Все трое уставились на серого монстра. Тот ухмыльнулся в ответ, перекатывая голову Буббы во рту, словно леденец, а потом проглотил ее.

— Понятия не имею, что это, сынок, — искренне ответил старик. — Знаю только, что оно надежно сидело под замком, пока вы не сбросили крышку с трещины в камне и не выпустили его. — Он сплюнул в сторону и поднял ружье, целясь в тварь, которая дергалась, пытаясь полностью выбраться из дыры. — Проклятый урод убил мою жену и затащил в свою пещеру, логово или что там у него, когда она устроилась на толчке с журналом по садоводству. Я замотал сортир цепью, чтобы он не выбрался. Сочинил историю о том, что жена бросила меня, потому что не думал, что кто-нибудь мне поверит.

Тварь почти освободилась. Ее правая нога застряла в узком конце трещины, с каждым мгновением будто становившейся все шире. Бледное создание испустило пронзительный вопль, от которого едва не лопнули барабанные перепонки, и раскинуло тощие конечности, продемонстрировав крылья не менее двадцати футов в размахе.

— Уматывайте, парни! — крикнул Старик Чеймберз. — Я попытаюсь их задержать. И бегите по шоссе в сторону озера… не к городу.

— Но… но… — заикаясь, произнес Майк.

— Никаких но! Уносите свои жалкие задницы!

Старик начал стрелять, всаживая в монстра крупнокалиберную дробь. Тварь высвободила ногу и рванулась вперед.

Мальчишки не стали смотреть, справится ли фермер с чудовищем, сиганули с обрыва и приземлились в ручей, разбрызгивая воду. Вскарабкались по склону и ринулись сквозь темные заросли, а у них за спиной яростно визжал монстр. Потом стрельба прекратилась, и раздался душераздирающий крик Старика Чеймберза.

Вот дерьмо! — думал Майк, отчаянно продираясь сквозь кусты и колючки. — Вот дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо!..

Мгновение спустя его обогнал Фрэнк, чьи быстрые ноги неоднократно приносили «Бэарз» победу. Вскоре хафбэк вырвался вперед на целых пятьдесят футов.

— Притормози, чувак! — завопил Майк. — Подожди меня!

— Иди в жопу! — отозвался его друг и припустил еще быстрее.

Майк пытался не отстать. Бок пульсировал болью. Внезапно парень понял, что Старик Чеймберз замолчал, и тут над его головой пролетел какой-то предмет и приземлился в паре ярдов перед Фрэнком. Предмет упал на землю с влажным шлепком, и в свете луны Майк смог отчетливо его разглядеть. Это была правая рука Старика Чеймберза, оторванная у локтя, но по-прежнему сжимавшая ремингтон-1100.

Даже после смерти пальцы старика подергивались в конвульсиях. Указательный палец снова и снова нажимал спусковой крючок. Пуля двенадцатого калибра попала прямо в левую коленную чашечку Фрэнка. Тот упал, и крупная дробь изрешетила его живот, пронзив мускулы и погрузившись в кишки.

Оторванная рука перевернулась и начала беспомощно палить по темным деревьям. Не сбавляя шаг, даже не задумываясь, Майк перепрыгнул через упавшего друга и помчался к опушке леса, за которой проходило шоссе 70.

— Вернись, Майк, сукин ты сын! — простонал за его спиной Фрэнк. — Не бросай меня!

Тварь снова взвизгнула, намного ближе, чем секунду назад.

— Иди в жопу, Фрэнк! — крикнул Майк на бегу. Обернувшись, увидел изувеченного приятеля, лежавшего в осенних листьях. Его, а также нечто огромное и голодное, бледно-серое, словно свежий цемент, стремительно пробирающееся через лес.

Майк пробежал еще несколько ярдов и внезапно оказался на открытом пространстве. Его ноги заскользили по гравийной обочине. Восстановив равновесие, он помчался через двухполосное шоссе туда, где оставил свой пикап. Когда добрался до машины и распахнул дверь, услышал душераздирающие вопли Фрэнка, разорвавшие холодный полуночный воздух.

Майк захлопнул дверь и с облегчением увидел, что ключ торчит в замке зажигания, оставленный на случай поспешного отступления после ночных подвигов. Парень завел двигатель и утопил педаль газа.

Он выехал на дорогу, в его ушах звучали слова Чеймберза: «Бегите по шоссе в сторону озера… не к городу».

— Иди к черту, старик, — пробормотал Майк. — Я еду домой!

Фрэнк снова закричал, но теперь его крики почему-то доносились сверху, а не сбоку. Мгновение спустя поток горячей крови обрушился на пикап, забрызгав ветровое стекло.

Майк включил дворники, но они только размазали кровь, ухудшив обзор. Затем сквозь красный туман в лучах фар он увидел, как тварь приземлилась на разделительную полосу шоссе, сжимая в когтях безрукое и безногое тело Фрэнка Бенетта. Тот был еще жив, еще истерически визжал, хотя его лицо и голова лишились кожи, превратившись в обнаженный вопящий череп.

Майк вдавил педаль газа в пол, направляя тяжелый пикап в копошащегося на дороге монстра. Решетка радиатора врезалась тому в грудь, швырнув через крышу кабины в длинный кузов. Пикап опасно накренился и едва не опрокинулся, сокрушив колесами несчастного Фрэнка. Вцепившись в руль, Майк смог удержать машину на дороге. Он затормозил и выглянул в заднее окно. В свете задних фонарей увидел тварь из трещины в камне: она пыталась выбраться из кузова. Искалеченная и потрепанная, но живехонькая.

Майк яростно нажал педаль газа, затем резко ударил по тормозам. Тварь упала, перекатилась через задний борт и приземлилась на спину на асфальт. Куотербэк остановил машину посреди дороги, включил задний ход и дал газ. На этот раз он переехал тварь, с удовлетворением услышав — буквально ощутив, — как трещат и ломаются кости и хрящи под весом пикапа.

Преодолев препятствие, Майк остановился и сквозь забрызганное кровью стекло посмотрел на бледного монстра, который неподвижно лежал на дороге. С облегчением вздохнув, парень тронулся с места и объехал тварь, а также молчаливый кровоточащий мешок мяса и костей, когда-то бывший его лучшим другом.

Миновав щит с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КОУЛМЭН» и спускаясь по крутому склону к своему родному городку, Майк Стинсон размышлял, поможет ли визит на мойку избавиться от следов кровавого душа и удастся ли ему незаметно проскользнуть в постель, чтобы отец не догадался о случившемся.

Ему показалось, что далеко позади раздался пронзительный вопль.

Это невозможно, — сказал он себе. — Тварь мертва. Я видел, как она сдохла!

Но подъезжая к пригородам Коулмэна, Майк вспомнил слова Старика Чеймберза.

Бегите по шоссе в сторону озера… не к городу.

Я попытаюсь их задержать.

Кровь Майка застыла в жилах.

Их.

Крики, настойчивые и голодные, становились все громче, он посмотрел в зеркало заднего вида… и увидел, как луну закрывают порожденные трещиной в камне ужасы, давно забытые… а теперь вырвавшиеся на свободу.
Автор: Стив Резник Тэм

Джексон перебрался в округ Монро через год после выхода на пенсию и три года после развода. Если бы не развод, он бы, наверное, вкалывал до самой смерти, оставив Шейлу наслаждаться вдовством в Энн-Арбор. Шейла ненавидела Теннесси. Как можно ненавидеть Теннесси?

Джексон притаился за пурпурным сугробом кэтевбинского рододендрона, словно шпион, и смотрел, как трое крупных мужчин в свободных комбинезонах из грубой ткани очищают площадку от гнилых бревен и валежника. Он следовал за ними по всем Смоки*; они перебивались случайной работой — расчищали тропинки, рубили дрова, переставляли мебель, строили сараи. В общем, делали то, что им говорили.

(*Грейт-Смоки-Маунтинс, горный хребет в системе Аппалачи)

Он пока не знал их истории, но не сомневался, что она у них есть. Переехав сюда, Джексон начал вести заметки о чудаках: гадалке, что жила на старой «Нищей ферме»; старушке, что лечила любую болезнь; парне из Гатлинберга, который занимался чревовещанием. Когда-нибудь он превратит эти заметки в книгу и назовет ее «Странные истории Смоки» или как-нибудь в этом духе. Он не станет высмеивать местных жителей — просто покажет, какие интересные люди здесь обитают. Наконец ему будет о чем рассказать миру.

Джексон не знал, хороший он писатель или нет, хотя мечтал когда-нибудь прославиться, как Генри Дэвид Торо из Теннесси, понимавший жизнь в этих холмах и любивший загадки, которые они, без сомнения, таили. В своем романе «Уолден» Торо написал: «Множество людей проводят жизнь в тихом отчаянии». Здесь люди приходили в отчаяние, которым им не с кем было поделиться. Оливер Уэнделл Холмс говорил о людях, «что не поют, и музыка их с ними гибнет»**. Это определенно относилось к местным обитателям. Определенно относилось к нему.

(**Строки из стихотворения «Безголосые» (1858) Оливера Уэнделла Холмса (1809–1894).)

Он впервые увидел братьев две недели назад, когда они пробирались среди стволов плотно стоящих деревьев, напоминая длинноруких обезьян; их лица заросли темной косматой щетиной, и в тени, в своих мешковатых комбинезонах, они казались семейством снежных людей, или пещерных горлопанов, как их называют в Кентукки. Почему бы не включить этих монстров в книгу?

Должно быть, им было неудобно в комбинезонах — стояла середина жаркого июля, — но они трудились так, словно от этого зависела их жизнь, собирали ягоды и семена с кустов и деревьев и бросали в мешки. Джексон видел, что с ними что-то не так — физически или психически, а может, и в том, и в другом смысле. Время от времени один из них резко дергал головой взад-вперед, после чего поворачивал ее и широко распахивал один глаз, словно пытаясь что-то разглядеть. Все трое казались возбужденными и нетерпеливыми — но почему?

Другой брат забавно пошевеливал плечами, так, что они казались ужасно распухшими, чуть не лопающимися. Потом запрыгивал на бревно или большой камень и стоял, покачиваясь, готовый упасть или снова прыгнуть. Наконец успокаивался и закрывал глаза, словно задремав в столь неудобном положении.

Похоже, у того, кто сшил комбинезоны, не хватало материала, поэтому пришлось использовать различные ткани и цвета. У этих мужчин были странные, раздутые тела, но комбинезоны подходили им в самый раз. Пусть не красивые, зато сшитые по фигуре.

Все трое были похожи друг на друга, с грубыми лицами, которые словно высек из плоти и кости неуверенной рукой не слишком талантливый скульптор. Один мужчина казался меньше остальных — Джексон прозвал его Младшим. Самому крупному отлично подходило имя Бубба. Того, что постоянно крутил головой и косился в сторону, у которого один глаз был чуть больше другого, Джексон окрестил Косоглазом.

В округе Монро определенно хватало странностей: здесь наверняка водились местные разновидности снежного человека, а еще имелось Пропавшее море, которое называли самым большим подземным озером в Северной Америке, встречались призраки изгнанных чероки, ходили рассказы о похищавших людей гигантских птицах, и горных ведьмах, и НЛО, и Элвисе, пару раз голосовавшем на шоссе 411. Однако у этих парней точно имелся потенциал. В них не было ничего нормального.

Поэтому Джексон следовал за ними от работы к работе, делая записи и многочисленные фотографии, держась на расстоянии, но достаточно близко, чтобы наблюдать их привычки, выжидая, пока они оступятся и выдадут свои секреты.

Этим утром он проследил их до ветхого сарая, в котором они жили. Припарковал свой потрепанный «датсун» на старой лесовозной дороге и при помощи бинокля заглянул прямо в распахнутую дверь. Как-то раз он видел здесь старуху с голой спиной, покрытой жуткими шрамами. На старухе была смешная шляпа с перьями, словно она собиралась выйти в свет, но забыла надеть блузку. Днем, подглядывая из-за вороха крупных пурпурных цветов, точно последний вуайерист, Джексон решил, что в мужчинах что-то изменилось: возможно, они сильнее нервничали, будто знали, что за ними следят. Время от времени самый мелкий, Младший, вскидывался и крутил головой, таращась по сторонам и прислушиваясь. Джексон стоял не шевелясь, гадая, какое оправдание придумает, если его поймают.

Косоглаз, которому разномастные глаза придавали то ли удивленный, то ли подозрительный вид, непрерывно теребил молнию на комбинезоне и дергал плечами, поправляя его. Молния немного расстегнулась, и наружу вылезло что-то темное и клочковатое. Косоглаз запихнул странный предмет обратно.

— Что ты тут делаешь? — проскрипел у Джексона за спиной глухой голос.

Джексон обернулся. Перед ним стоял Бубба, и Джексон понял, что бинокль и расстояние ввели его в заблуждение. Вблизи мужчина выглядел намного уродливей.

— Нарушитель, — отхаркнул Бубба вместе со слизью из глубин легких.

Джексон съежился, чтобы казаться меньше — так полагается вести себя при встрече с разъяренным медведем, — но не мог отвести глаз. Бубба словно попытался одновременно побрить лицо и голову, однако волосы оказали сопротивление, или он был неосторожен, и поэтому повсюду виднелись небольшие царапины и шрамы, а щетина все равно осталась, причем каждый волосок напоминал кусок толстой проволоки; кроме того, тут и там были выросты, будто от трубок, срезанных вровень с кожей, но уходивших глубоко внутрь, крупных, как солома, точно Бубба побывал в эпицентре взрыва или ураган вогнал сломанные стебли ему в плоть.

— Я заблудился. — Больше Джексон ничего не смог придумать. — Ходил в поход.

— По-ход? — Рот Буббы попробовал слово на вкус, будто что-то незнакомое. — Без рюкзака?

От мужчины скверно пахло. Джексон ощутил дурной привкус во рту, просто вдохнув разделявший их воздух. Это зловоние отличалось от телесных запахов, с которыми он сталкивался прежде: что-то вроде грязных ног, смешанное с детскими мелками и, может, жирным картофелем фри. Однако Джексон помнил подобную вонь у старого отцовского курятника и возле птичьих клеток в зоомагазине.

— Не думал, что это займет так много времени.

Бубба поднял скрытую толстой перчаткой руку и ткнул в бинокль, висевший на шее Джексона.

— Надо полагать, смотрел на птиц.

Джексон погладил бинокль.

— Да. В самую точку. Это мое хобби, хотя вам оно наверняка покажется глупым.

Буббе ответ явно не понравился. Он оттопырил желтоватые губы, продемонстрировав ряд крупных зубов, изломанный, словно клюв.

— Зевака, да? — сказал он, резко, со свистом втянув воздух сквозь зубы.

Так местные жители называли тех, кто любил потаращиться. Ротозеев. Однако в свистящем исполнении Буббы «зевака» прозвучало как название отвратительной редкой птицы.

— Я честно не хотел шпионить.

Джексон сразу понял неубедительность своих слов, потому что именно этим он и занимался. Похоже, у него будут крупные неприятности. Местные жители защищали свою территорию: у них и так слишком много отняли.

— Забудь. — Мужчина схватил Джексона за руку. — Я и братья, мы тебя подбросим.

Джексон боялся спросить, куда его везут. Они направлялись не в город, а глубже в горы. Здесь находились самые высокие пики Аппалачей, однако Джексон не любил высоту. Он сидел, зажатый между расположившимся на пассажирском месте Младшим и управлявшим пикапом Косоглазом. От духоты кружилась голова. Теперь к тому, что он почувствовал раньше, примешивалась вонь старого плесневелого картона.

Бубба устроился в кузове и стоял, ни за что не держась. Он раскинул руки, словно летел; возможно, когда пикап подпрыгивал на ухабах, так оно и было.

Машина резко затормозила. Бубба перелетел через кабину, но чудом приземлился на ноги. Никто не проявил к этому интереса. Они находились почти на вершине горы, на небольшой прогалине, окруженной могучими деревьями, преимущественно белыми соснами; высота некоторых достигала ста пятидесяти, а то и двухсот футов. Младший схватил Джексона за руку и выволок из пикапа. Братья начали пронзительными голосами скандировать это глупое прозвище: «Зевака, зевака».

Они окружили Джексона, потягиваясь, подпрыгивая, все сильнее возбуждаясь из-за того, что должно было произойти. Глубоко в их горлах родился мягкий, тихий клекот, несколько секунд спустя перешедший в призывные крики. Они по очереди сбросили комбинезоны, и наружу вырвались ворохи маслянистых черных перьев, становившихся все гуще по мере того, как сдерживавшая их одежда сползала вниз. В конце концов комбинезоны упали на землю, братья размяли мышцы и затрепетали, раскинув огромные черные крылья, закрывшие бо́льшую часть прогалины.

Младший взлетел, испуская ликующие вопли, взмывая ввысь и пикируя к земле, край его крыла задел левую щеку Джексона и порезал ее. Затем пришла очередь Косоглаза. Тот пригнулся под деревьями, его крылья подняли ветер, который вначале остудил пылающее лицо Джексона, но потом заставил замереть от ужаса: жесткие крылья стукнули его по голове, и он рухнул как подкошенный.

Наконец Бубба взлетел и поднял его с собой, словно он ничего не весил, взмыв параллельно самому высокому дереву с такой скоростью, что у Джексона перехватило дыхание. Запыхавшись, он увидел горы новыми глазами, перед ним раскинулись пики гряды Оукоуи, древний плод столкновения гигантских тектонических плит, и он подумал, какое это прекрасное начало для книги, в которую теперь можно включить истинную историю легендарных теннессийских птицелюдей, — но тут Бубба отпустил его.

* * *
Когда Джексон пришел в себя, на него смотрела мать мужчин. Эту старуху он видел несколько дней назад обнаженной до пояса, с исполосованной спиной. То, что он издалека принял за шляпу, оказалось головой старухи, покрытой густыми перьями, которые начинались вокруг глаз, огибали выступающую челюсть и образовывали роскошное мягкое жабо на шее.

Она частично удалила перья с туловища, покрытого шрамами и изрезанного, как лица братьев. Перья толще и крепче волос, и от них непросто избавиться. Невозможно сделать это без порезов и без боли. Однако старуха сохранила значительную часть оперения, а значит, скорее всего, сидела дома, в то время как сыновья добывали для нее пропитание. Возможно, ее шрамы были декоративными или клановыми.

Пропитание. Он стал пропитанием. Охотник стал добычей. Зевака. Старуха вышагивала вокруг него, подергивая головой, ее горло издавало тихий шелестящий клекот. От нее воняло птицами и птичьей едой.

Джексон испытывал невообразимую боль. Он отключился, оцепенело очнулся, снова отключился от боли. Сейчас боль возвращалась — он чувствовал, как ее волна поднимается изнутри.

— Множество людей проводят жизнь в тихом отчаянии. Они не поют, и музыка их с ними гибнет, — сообщил старухе Джексон. Он бредил, но хотел, чтобы последнее слово осталось за ним. Он не знал, поняла ли его старуха.

Сыновья присоединились к ней за обеденным столом. Джексон хихикнул, подумав, что все это напоминает День благодарения. Мужчины сняли комбинезоны и теперь гордо прихорашивали оперение.

Однажды он видел, как птица съела лягушку. Это нельзя было назвать жестокостью, ведь лягушка — животное. Птица подняла ее и несколько раз уронила на землю, чтобы размягчить. Лягушка была еще жива, а потом птица ударила ее клювом.
Первоисточник: mrakopedia.org

В одном из офисов российского города-миллионника сидели трое. Частный детектив Михаил — напыщенный образованный брюнет среднего роста и средних лет, подлинно русской наружности; как и всякий детектив, перешёл из внутренних органов, — налоговой полиции, — и постоянно пользовался своими связями.

Парень по прозвищу Мороз, восточной внешности, дорого, но безвкусно одетый в классику — правая рука Михаила, второй человек в его скромном бизнесе. Мороз, несмотря на внешность, говорил без акцента и имел культурный склад крайне русского человека. Своё прозвище он получил, на спор хлопнув стакан незамерзайки, которой пользовался полжизни, за которую в грудь себя бил, что «нет там метанола, Фома неверующий». Когда Мороз упал навзничь, потеряв сознание, стало ясно, что он ошибался, и тогда кто-то едко подметил «замёрз». Мороза спасли почти без последствий для здоровья, в шкафу было полно сорокоградусного напитка, фактического противоядия, а скорая приехала за 10 минут. Навредил ли этот эпизод его умственным способностям — достоверно неизвестно.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
метки: существа
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Валерий Лисицкий

Когда серия вопросов о том, куда и зачем мы едем, прозвучала в четвёртый или пятый раз, Денис всё же раскололся. Попросил, не отрывая глаз от посвёркивающей в свете фар дороги, налить ему кофе, сделал глоток и, закрепив стакан-непроливайку в специальном гнезде под приборной панелью, начал свой рассказ.

— Если в двух словах, то Враново — это деревня, где я в детстве проводил каждое лето. Небольшая, домов на тридцать, и сравнительно глухая. Газ там провели лет десять назад только, до этого с баллонами все маялись. А мобильники и сейчас не ловят, ни один оператор. Но не о том речь. Есть во Враново очень интересная легенда, причём даже с привязкой к местности, так сказать. То есть вот тут это происходило, вон там — другое событие.

Для меня картина стала потихоньку складываться. Значит, Денис эту поездку затеял в основном для Юльки, своей новой девушки. Его всегда тянуло на барышень с лёгким фетишем на оккультные темы, и она исключением тоже не была. История наверняка будет о каком-нибудь оборотне или вампире.

— И что за легенда? — поинтересовался я у друга детства, задумавшегося о чём-то своём и, кажется, потерявшего нить повествования.

— Легенда о Марье Враннице, слышали о такой?

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Первоисточник: www.ficbook.net

С тех пор, как беглые каторжники убили охотника с семьей — история, передававшаяся из уст в уста и обраставшая немыслимыми подробностями — местные предпочитали даже не заходить в здешние ельники, не говоря уж о том, чтобы селиться в них.

Эда, уставшего прорубаться сквозь заросли, это обстоятельство немало огорчало: он был не без основания убежден, что нацеленный карабин сделал бы любого встречного сговорчивым помощником. А так приходилось третий день прятаться в разросшихся колючих кустах, каждую секунду ожидая наткнуться на облаву или собачью свору; терпеть ночные заморозки — и все это без крошки пищи: изредка из пожухшей травы вспархивали рябчики, но стрелять беглецы боялись, чтобы не быть замеченными.

Когда они поднялись к хребту, Хьюго стал совсем угрюмым и даже перестал бранить своего спутника за неловкость. Решив, что старший устал, Эд предложил сделать привал.

— Ни хочу лишней минуты оставаться в этом проклятом месте, — буркнул Хьюго, едва подняв глаза, и оба снова молча начали карабкаться через обросшие мхом камни.

Ржавый закатный свет просачивался между еловыми лапами и, казалось, сразу же ложился на землю инеем, когда они миновали перевал и присели на гнилое бревно, застрявшее на осыпи. Кругом был густой, иссиня-черный лес, который словно тяжело наваливался на горы, но сейчас их от погони отделяла уже очень существенная преграда, и Эд, несмотря на слабость, повеселел.

— Я схожу к ручью, воды наберу, — произнес он полувопросительно, прислушиваясь к бурлящему внизу потоку. — Я быстро.

— Вместе пошли, — отрезал старший, поднимаясь. Штаны его были мокры, а на губчатом сизоватом мху, которым обросло бревно, темнела оставленная задом выемка.

Эд вздрогнул — в словах спутника он ощутил, может быть, даже не поняв этого, страх.

— Здесь зверья полно. А карабин у нас один, — словно почувствовав его напряжение, пояснил Хьюго.

Беглецы спустились в распадок. Эд обломал кромку льда, окружавшего камни, носком ботинка, зачерпнул воды и, морщась, умылся, поскреб спутавшуюся бороду.

— Ледяная, зараза, зубы ломит, — заворчал, склонившись над ручьем, Хьюго. Ствол карабина, висящего за его спиной, ткнулся в воду, словно тоже желая напиться.

И, привлеченный этим движением оружия, Эд глянул старшему за спину.

Чуть ниже по течению ручей поворачивал, огибая серую, в ржавых прожилках глыбу; и там, у поворота, едва различимый в вечернем мглистом тумане, виднелся сруб избы.

— Смотри! — ткнул он Хьюго в плечо. — Там можно заночевать.

Хьюго выпрямился, глянул на избу — и его передернуло. Лицо исказилось, как от невыносимого отвращения, под нижней губой повисла прозрачная, ясная капля, медленно впитавшаяся в клокастую, как лишайник на вездесущих еловых лапах, бороду.

— Не пойдем.

— Почему? — Эд растерялся и испугался его реакции, следом пришла злость. — Там может быть даже печка.

— Дым, — отстраненно отозвался Хьюго, не отрывая глаз от избы. «Словно боится удара в спину!» — кольнула Эда неприятная мысль. — Дым нас выдаст.

— В долине туман стоит выше, чем любой дым, — парировал Эд. — И ты это знаешь лучше моего. Не темни!

Хьюго отряхнулся, как старый пес, попавший под дождь.

— Это то самое место, — бросил он. — То самое место, где мы убили мужика и малявку.

Эд опешил.

— То есть это правда? — выговорил он. Собственный голос показался ему издевательски писклявым. — И это сделал ты?

— Я, Хорек, Джо Поллок и Снаут, — с обреченной готовностью отвечал Хьюго. — Шесть лет назад, в мою первую сидку. Мы спустились вот так же, в сумерках, и наткнулись на эту халупу. Окошко, — он дернул плечом, — светилось. Сначала мы побоялись туда идти, и Снаута это взбесило. Когда мы перелезли ручей, на нас бросилась тощая собака. Снаут свернул ей шею. За этим хозяин его и застал. Мужик сразу все понял и вел себя тихо. Видно было, что очень боялся. Приготовил нам еду, достал из погреба спирт. Без пререканий отдал двустволку и три коробки патронов. Мы наелись и, хотя пили немного — кто знает, что на уме у этого охотника — совершенно осоловели. А он все суетился перед нами и то и дело лазал в погреб. Сначала это не казалось странным — он доставал мясо, соленые грибы, выпивку — а потом, ближе к ночи, стало уже раздражать. Когда мужик, нервно оглядываясь, потащил в погреб тулуп, Снаут схватил его за шиворот.

— Кого прячешь?

Мужик отпирался, говорил, что в погребе никого нет — а в темноте ничего разглядеть было нельзя — даже когда Снаут врезал ему в живот. А когда Снаут ударил еще раз, сильнее, мужик заорал — и в погребе кто-то сдавленно вскрикнул от испуга.

— Кого прячешь? — повторил Снаут с довольной ухмылкой.

— Дочку, — по серовато-белому, как снег в сумерках или дрянная бумага, лицу охотника текли слезы. — Маленькую. Ей четыре…

Кто-то из нас принес керосинку, и, перегнувшись через край погреба, осветил его. У лестницы жалась девочка, одетая в заплатанную отцовскую рубашку, достающую почти до пола, как платье. Хозяин дома не соврал — ей вряд ли можно было дать больше пяти, — Хьюго прервался; заметно было, что воспоминания его тяготили. А Эд вдруг подумал, что Хьюго на самом деле умеет говорить долго и сложно, и то, как красиво зазвучала его речь, лишь изредка спотыкающаяся о каторжный жаргон, делало сказанное им еще жутче.

— А мамка где? — хмыкнул Хорек. Малявка исподлобья смотрела на него черными, как сливы, глазами и молчала.

— Умерла жена, два года как, — срывающимся голосом проговорил мужик. — Не трогайте ее!

Мне тогда показалось, что все успокоились. Снаут присел, свесив в погреб ноги, спиной к мужику. Хорек убрал лампу.

— Поднимай малявку сюда, — сказал Поллок мужику. — Простынет.

Мужик посмотрел на него с такой горячей благодарностью, которую я помню до сих пор — как утопающий, которому протянули руку — и поковылял к лестнице.

Девочка осторожно полезла наверх.

— Верно-верно, не бойся, малышка, — заговорил Снаут, наклонившись над погребом, и от этого притворного сюсюканья и от кривой ухмылки на его лице мне стало страшно. Похоже было, что он не простил мужику обмана и теперь едва сдерживал бешенство. — Хочешь поиграть?..

Хорек побледнел и схватил мужика за плечи.

— Мы тебя не обидим, — и Снаут вдруг резко подался вперед, схватив едва коснувшуюся верхней ступеньки ручку. Малявка завизжала, и он в голос заржал.

— Снаут!.. — попытался было вмешаться Поллок, но раньше, чем он успел сказать что-то еще, мужик, оттолкнув державшего его Хорька, схватил валявшееся у печи полено и с размаху опустил Снауту на затылок.

Тот шатнулся и упал в погреб, внизу зазвенело стекло. Мы бросились следом.

Снаут, чертыхаясь, поднялся на ноги, скользя на раздавленных грибах и солонине. Девочки не было.

— Укусила меня, паршивка, — бросил он, вытирая окровавленный кулак. — И куда делась?

Теперь Хорек держал мужика, и за лампой сходил уже я.

Погреб, не считая плотно составленных бочек, был пуст, но в углу виднелась дыра с неровными краями, в которую уходила веревка, прочно привязанная к крюку в стене. Из дыры сильно тянуло холодом.

Снаут потянул — веревка была сильно нагружена — и выволок разделанную оленью тушу.

— Что за хрень? Что за хрень, я спросил?! — он приставил нож к горлу мужика, оставив тушу лежать на камне.

— Пещера. Как колодец. Холодная. Мясо так храню, не портится долго, — отрывисто отвечал мужик.

Удовлетворившись ответом, Снаут оставил его Хорьку и Поллоку и продолжил осматривать пещеру с лампой в руках.

— Ага, там сидит, — заключил он. — На ступеньке, — он пошарил рукой в темноте. Мужик снова попытался вырваться, но Хорек ударил его по почкам. — Хрен достанешь.

Я видел, как разочарование на лице Снаута вдруг уступило место какой-то омерзительной идее.

— Ведите его сюда, — приказал он остальным, пристраивая лампу на краю. — Раз эти крысы любят прятаться в норки — пусть прячутся в норки!

Спорить со Снаутом не решился бы в этот момент даже Поллок.

Когда мужика подтащили — казалось, ноги у него отнялись — Снаут снова притворно засюсюкал.

— Помаши папе ручкой, маленькая! — произнес он, подходя к мужику.

Малявка, как дикий зверек в капкане, поворачивала голову, следя за ним взглядом.

За секунду до того, как Снаут пырнул его ножом в живот, мужик одними губами, но уверенно проговорил «Не бойся!». Снаут резал так, чтобы не дать мужику умереть быстро — от таких ран истекают кровью часов восемь — а потом просто столкнул его в колодец.

Тело пролетело мимо ступеньки, на которой ютилась девочка; тяжелый глухой удар раздался нескоро, отозвавшись эхом.

— Задвиньте бочки сверху, — распорядился Снаут громко.

— Совсем с ума сошел? — не вытерпел Поллок. Старший смерил его взглядом.

— Хочешь составить им компанию?

Больше никто не спорил. Дыру закрыли двумя рядами тяжелых бочек. В избе переночевали, но спать не мог никто, а утром ушли. Потом, когда мы попали в облаву, Хорьку прострелили ногу, и мы его бросили. Он был зол на Снаута, поэтому рассказал; но в яме на ступеньке никого не нашли, а глубже спускаться не стали. Снауту, впрочем, это тоже навредить не могло — ушел, отбившись от остальных, и его не взяли, — закончил Хьюго и бросил еще один враждебный взгляд в сторону скрывшейся в сумерках избы.

— Да уж, — Эд поежился, не зная, что ответить. — Пошли повыше, чтоб в тумане не спать? — переменил он тему.

В темноте у Хьюго блеснули глаза.

— К черту! — сказал он хрипло. — Пошли в избу. Чего мне там бояться, привидений?

— Совести своей, — вполголоса, надеясь не быть услышанным, отозвался Эд. Не утерпел. Самому ему спать над жуткой замурованной могилой не хотелось.

— Пошли, я сказал! — повысил голос Хьюго. Эд неохотно подчинился и в темноте побрел через ручей, то и дело проваливаясь под хрусткий ледок. Ступни онемели от холода.

Изба была почти целой; только вездесущий мох охватил ее стены, повис косматыми прядями над порогом — дверь выпала и лежала внутри.

Шаркая ногами, чтобы не оступиться, Хьюго дошел до угла напротив окна, чиркнул спичкой и пошарил в изгнивших досках на полу. Лицо его в неровном свете казалось красной глиняной маской.

От раздавшегося металлического скрипа Эд едва не вскрикнул. Хьюго выволок керосиновую лампу с разбитой колбой, потряс в воздухе и поднес догорающую спичку к фитилю. Над жестянкой запрыгал колышущийся от сквозняка огонек, и Эда замутило от понимания, что он видит тот же свет, при котором на глазах ребенка убили отца и после которого девочка уже навсегда осталась в темноте.

— Можно сжечь стол, — Хьюго коротко кивнул на обломки. — Дров здесь, вроде бы, не оставалось.

Вскоре, заслонив разбитое окно доской, они растопили печь и прислонились к покрытым облезлой от влаги известкой кирпичам.

По полу все равно тянуло холодом. «Из дыры шел сильный сквозняк» — вспомнил Эд и беспомощно обернулся к спутнику, надеясь, что разговор позволит отвлечься от тягостных мыслей. Но Хьюго, мрачный, как сыч, молча кутался в куртку, а глаза его были темными, как пасмурное небо. Эд понял, что Хьюго не то испытывал, не то наказывал себя возвращением в дом убитого охотника и не хотел, чтобы ему мешали. Но Эду не нужно было ни испытаний, ни наказаний, и он решил не сдаваться.

— Тебя ждет кто-нибудь? — спросил он.

Хьюго резко поднялся.

— Я за дровами, — бросил он, отвернувшись, и шагнул в темноту.

И в ту же секунду треск гнилых досок потонул в его крике.

— Погреб! — заорал Хьюго изменившимся голосом. Оправившись от потрясения, Эд поднял лампу и отыскал старшего. Тот провалился по пояс и отчаянно скреб руками по осклизлым вспухшим доскам.

— Не шевелись, — приказал ему Эд, сам удивившись уверенности своего тона. — А то провалишься. Главное, успокойся!

Лицо Хьюго исказила напряженная гримаса, на лбу выступил пот. Он всеми силами пытался подтянуться, налегая грудью на доски. С каждым его движением усиливался стылый запах плесени, исходивший из-под пола.

— Хватит, слышишь! Я сейчас подам тебе что-нибудь, — сказал Эд. — Не шевелись!

Он вспомнил про ремень карабина; но, стоило ему сделать шаг назад, как Хьюго вновь отчаянно закричал.

— Не смей меня бросать! — взвыл он. — Не смей, слышишь?! Я убью тебя!

Доски вновь затрещали, и Эд, забыв об осторожности, схватил Хьюго под мышки, растянувшись на кренящемся, как палуба в шторм, полу. Сильные пальцы с отросшими ногтями впились ему в спину.

— Я держу, держу! — сквозь сжатые зубы выговорил Эд, шипя от боли. — Здесь где-то должна быть балка, нужно на нее… — он пополз боком вверх, надеясь сместить центр тяжести на опорную балку. Хьюго обмяк и повис в проломе; он дрожал. — Я тебя вытащу, только не шевелись, хорошо?

Хьюго часто закивал, а потом, как игрушка, у которой закончился завод, снова замер.

Эд нащупал носком перекладину — доски над ней горбатились гребнем — и попытался забросить ногу, словно пытаясь оседлать равнодушного динозавра, как вдруг Хьюго снова задергался, как рыба на крючке.

— Он схватил! Схватил меня! Тянет вниз!

— Стой! Стой! — перекричал его бессвязный рев Эд, ощущая, как с трудом найденная опора ускользает. — Успокойся!

Хьюго, расшатывая провал, как гнилой зуб — десну, полз вверх. Куртку он оставил в капкане досок, а рваную на спине рубашку, как пояс, охватывала полоса грязи и крови — расцарапал досками. Глаза его, красные от света керосиновой лампы, вылезали из орбит, хватавшие крошащиеся доски руки дрожали — Эд видел, что силы, подстегнутые страхом, вот ни вот закончатся.

— Успокойся! — рявкнул он, задыхаясь от натуги. — Я тебя вытащу!

— Он внизу! — проревел Хьюго, поскальзываясь, и Эд резко дернул его назад. Ноги резко высвободились из дыры и дернулись вверх, взметнув в воздух обрывки штанов. Кожа была полосатой от ссадин. И в то же мгновение из дыры вынырнули белые тонкие руки, вцепились в лодыжки — как ни быстро это произошло, Эд видел, как длинные пальцы впились в мясо — и их обоих со страшной силой потащило в провал.

Следом за ними осыпались доски, пыль, мох; расплескался по хламу керосин из искореженной лампы, чудом погасшей в полете. От удара о ледяной каменный пол в голове у Эда точно взорвалась петарда и наступила непроглядная мгла; а Хьюго все продолжал кричать, отбиваясь от кого-то обломком доски. Глухие удары сменились сырым хрустом, и вопль, достигнув верхних надрывных нот, обратился в бурленье замерзающего ручья.

«Поднимайся! — приказал Эду инстинкт. — Сейчас же!». Он с трудом оторвал свое тело от камня и поднял голову.

Белая человеческая фигура сидела у Хьюго на груди, обнимая коленями шею, и с усилием проталкивала в глазницы пальцы. Несоразмерно большие ладони ее порхали над лицом, как уродливый голубь.

Эд подавился криком, но тварь услышала сиплый выдох, вырвавшийся из его горла, и с хрустом, не отличимым от звука ломающихся мокрых досок, повернула голову.

Он схватил первый попавшийся обломок — тот был большим и тяжелым, с острым, как шип, зубцом на конце — и попятился в угол. Бедро пронзила резкая боль.

Тварь высвободила похожие на корни бесконечно длинные пальцы из головы Хьюго — его тело моталось из стороны в сторону с каждой фалангой, как мертвая крыса в зубах у терьера — и, опираясь на тыльную сторону ладоней, волнообразно, как тюлень, двинулась в сторону Эда.

Теперь она не казалась похожей на человека — сумерки скрадывали детали, но благодаря неестественной белизне кожи существа Эд различал и выступающие на сгорбленной спине позвонки, и вывернутые суставы ног с раздутыми, как от артрита, коленями.

— Я не делал тебе зла! — прошептал он, с трудом превозмогая боль, и пополз на ягодицах вдоль стены.

Похрустывая, как заиндевелая трава после заморозка, бесцветный силуэт паука-сенокосца безмолвно надвигался.

Задетая его безжизненно колышущимися пальцами — казалось, белые перчатки прорвались на указательных, обнажая темную плоть, но то была кровь Хьюго — прокатилась по полу, расплескивая остатки керосина, жестянка.

Эд судорожно сунул руку в карман — первое действительно быстрое движение в замерзшем подвале — и сжал, раздавив непослушными пальцами, коробок спичек.

Не прекращая пятиться, спиной натыкаясь на растрескавшиеся бочки, похожие на скорлупы гигантских яиц, он попытался вытащить спичку — и просыпал остатки в темноту, на свои бесчувственные колени. Между крышкой и коробком застряла последняя.

Не дыша, Эд подцепил ее ногтем и все-таки выудил. Ему казалось, словно он и паукоподобный хозяин подвала кружат уже больше часа, хотя на самом деле он прополз не больше пяти метров.

Коробок был слишком измят — спичка терлась и не загоралась. Эд остановился, и его ноги — как раз рядом с раной — коснулось что-то вялое и мягкое, совершенно мертвое на ощупь, Эд закричал в голос и дернулся, ослепнув от боли, а спичка вдруг вспыхнула.

Он швырнул горящую спичку прямо в протянутые вывернутой лодочкой — ладонями кнаружи — руки твари, и керосин вспыхнул.

Огонь заплясал по бледным лапам, ринулся струйками по захламленному полу, высветил стеклянистые, как кварц, острые иглы зубов, когда тварь без единого звука бросилась на него и опрокинула на спину.

Эд давно уже должен был упасть, но все летел назад, как осенний лист, подхваченный холодным ветром, переворачиваясь и скользя, ударяясь и продолжая падение, а охваченная пламенем тварь летела следом за ним, вытягивая руки, словно пытаясь помочь, до самого дна колодца.

Наверху бушевал пожар; как ни пропитали влагой избу туманы, она сразу же занялась пламенем. Искры осыпались в колодец, но не долетали до конца и гасли в воздухе; изредка сыпалась черная пыль и куски древесины. Дым, невидимый в темноте и ощутимый лишь по запаху, медленно растекался в колодце, как сахар в кружке горячего чаю.


***
Останки твари догорали: подергивались длинные лапы, неравномерно чернели, словно по грязно-белой бумаге кто-то мелко-мелко писал густыми чернилами. Тлело что-то у твари внутри, и над ее проваливающейся черными пузырчатыми пятнами спиной поднимался дымок, а по блестящим граням кристаллов, вмурованных в стены колодца, бегали красные блики. Эд вдруг подумал, что тварь была настолько изгнившей внутри, как сухой и трухлявый ствол, что могла бы вспыхнуть и без керосина.

Колодец расширялся книзу, и чуть дальше, в боковой нише, распластался скелет. Судя по остаткам одежды, то был каторжник; покрытая плесенью или инеем старая двустволка закрывала его позвоночник, и черное дуло выглядывало между ребер, как из прохудившейся корзины.

Эд, скорчившись и зажимая кровоточащую рану в бедре, поковылял к мертвецу. Он выкорчевал ружье из грудной клетки — оно было не заряжено, а под прикладом свилась толстая — в два пальца — небольшая гадюка с черной полоской по спине. Она недовольно шевельнулась, разбуженная не то движением, не то теплом от пожара, и застыла снова.

Эд подумал о том, что, упади змея сверху, из погреба, она наверняка бы разбилась. Значит, заползла боковым отнорком.

Он собрал остатки тряпья, обмотал их вокруг стволов оружия и ткнул в язычки пламени, одиноко и бесцельно бродящие по телу твари. Не сразу, но прелая ткань загорелась.

Освещая дорогу факелом и кашляя от дыма, Эд пополз вперед. Холодная мягкая глина, на ощупь похожая на мертвечину, зыбко скользила под пальцами. Иногда, словно зубы из дряблой десны, из нее выступали острые грани крупных кристаллов, в кровь режущие руки и колени.

Эд задыхался и полз, не останавливаясь даже чтобы вытащить засевшее в коже крошево; а ход медленно сужался, заполняясь стылой землей.

Он начал копать, ломая о камни ногти; как собака, он отбрасывал землю назад, между расставленных колен и засыпал себе путь назад. Порой он просто падал в глину лицом — от слабости.

Факел погас чуть раньше, чем он наткнулся на еще одну змею. Оцепеневшие кольца упали ему на шею — ход заворачивал вверх.

Эд продолжал копать и протискиваться, отшвыривая камни. Один из осколков застрял у него под животом и, стоило ему чуть двинуться вперед, вонзился, как нож. Вдохнув до предела, Эд прополз по камню, ощущая, как неровные грани вспарывают кожу, и продолжил копать.

Что-то сухое, перепончатое попало ему в руки, окатив жаром внезапного отвращения и испуга. Совладав с собой, он ощупал находку — то был засохший древесный лист.

Эд рванулся вперед — поверхность была уже близко, и он попросту выдавливал мягкую рыхлую землю, как пробку. Ударился о выступ виском — глаз заволокло красно-бурым, но впереди забрезжил свет.

Он высунул руку наружу, нащупал мокрые склизкие камни и начал расчищать выход, толкаясь, как ребенок в родовых путях, пока не вывалился наружу и не покатился по склону вместе с грохочущим потоком камней, крича от боли, страха и восторга освобождения.

Ледяная вода подхватила и обожгла его; он захлебнулся, ударился о дно и, фыркая, вынырнул под струи ручья, обращенного скалами в водопад.

Вода белела, словно вскипая, разбивалась на вылизанных до зеркального блеска уступах, и разливалась заполнившим расщелину озером. Камни на дне скользили от покрывавшей их ледяной корки; прозрачно-белые и кружевные, как дамские нижние юбки, забереги блестели и на скалах. Метрах в десяти вверху виднелись корни, вздувшиеся, как сосуды у человека с больным сердцем, с которых свисали лохмотья мха — там шумел сзелена-черный ельник.

Солнца еще не было видно; но тучи словно расцарапала в кровь алая заря.

С Эдом случилась первая судорога, когда он пополз к дальнему концу расщелины, пытаясь найти неровность, до которой можно было бы дотянуться, и он упал в чистый и прозрачный, как воздух, жидкий лед.

Выглаженные водой скалистые берега с редкими тонкими трещинами, зияющими чернотой, возвышались над ним.

Задыхаясь до боли в легких, Эд вынырнул. Перед глазами колыхались разноцветные пятна, похожие на каменистое дно озера.

Из трещины метрах в двух над ним показались, как ростки из тянущегося к солнцу семени, тонкие белые пальцы. Щель захрустела и набухла белесым, как зарастает зарубка на древесине.

Онемев, Эд смотрел на протискивающийся между камнями человеческий скелетик, обтянутый бесцветной кожей. Это была малявка. Хьюго не солгал — глаза у нее были огромные, дымчато-черные, как две перезрелых сливы.

Боль совершенно оставила его тело; рана на бедре обмерзла, и кровь перестала течь, даже торчащий обломок кости покрывал чистый, без примеси бурой мути, лед. Вокруг груди понемногу намерзала прозрачная рубашка, сковывавшая дыхание.

Девочка высвободилась из скалы, с хрустом расправилась — так хрустят и щелкают зимой промерзшие смолистые стволы — и, сгибая худые и непропорционально большие руки, паучком подползла чуть ниже и замерла, уткнув подбородок в ладони и наблюдая за Эдом.
Первоисточник: www.mrakopedia.org

31.12.2016

— Ну, вот мы и дома, — Соня боязливо поежилась, зажигая сигарету и глядя на окна дома впереди нее, — думаю, тебе пора.

Свет горел почти везде — до Нового Года осталось несколько часов. Именно поэтому на фоне мелькающих в освещенных окнах кухонь хозяек и отблесков телевизора в гостиных невероятно резала глаза зияющая посреди всеобщего праздника дыра — два темных окна.

— Точно не хочешь, чтобы я остался с вами? — Павел обеспокоенно кивнул на одиноко стоящую в стороне фигуру, — Уверена, что все будет хорошо?

— Нет, — девушка поджала губы, выдыхая в ночной воздух сигаретный дым пополам с паром от горячего дыхания, — но врач сказал не волновать ее, поместить в привычную обстановку и уделять ей максимум внимания, пока она на выходных. Я не думаю, что знакомить ее сейчас с кем-то новым — хорошая идея.

«Ее, она, ей… сплошные местоимения. У неё ведь и имя есть, — Соня мысленно дала себе подзатыльник, — все то, что произошло — еще не повод…»

— Хорошо, — юноша пожал плечами, забрасывая рюкзак на плечо, — я позвоню, чтобы поздравить. Хорошего праздника.

— Спасибо, Паш, — Соня нервно мазнула сухими губами по щеке парня, — ты — замечательный друг. Что бы я без тебя делала?

Парень как-то странно прищурился и хмыкнул, но ничего не сказал, махнув на прощание рукой и вскоре скрывшись в тени дома. Двор опустел — в двадцатиградусный мороз, да еще и в канун Нового Года, на улице не было почти никого — даже пьяные подростки разбрелись по подъездам.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: Вадим Громов

— Ты чё тормозишь, убогий? С покупочками определился, денежку отдал, сдачу простил, и — топай себе. Или я не права? Слышь, Нинуль, когда я была неправа?

Мужеподобная продавщица, монументально возвышающаяся над прилавком, полуобернулась назад, ожидая поддержки коллеги. Массивная фигура, грубые черты лица, совершенно неподходящее им жидковолосое карэ — и запах свежего перегара.

Вторая продавщица изрекла невнятный набор гласных. В отличие от напарницы, она переборщила с дозой и, по мнению Курмина, была недалека от «ухода в астрал».

Данный магазинчик Михаил не любил, но в округе он один работал до полуночи. Это изредка выручало при необходимости мелких, но срочных покупок. Удобство в графике работы было, пожалуй, единственным плюсом. Здесь хамили и по мелочи обсчитывали всегда, но сегодня продавщица вышла за рамки, причём безо всякой причины. Он зашёл в павильончик всего-то минуту назад, определился с парой основных покупок и теперь пытался припомнить — не нужно ли что-то ещё. Видать, чем-то не глянулся. То ли внешностью, то ли неторопливостью.

— А п-повежливее н-нельзя? — Оторопел Курмин. — Я же вам ничего…

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
метки: существа
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: dosvidoni

Работая на скорой, понимаешь весь механизм приема вызова, а именно, что у каждого вызова есть свой номер срочности, роды — это 1, температура — это 5, и так далее. Так как я работаю в бригаде, то вызов нам дают диспетчера с нашей станции, а непосредственно к ним заявка на вызов приходит из городской диспетчерской.

Моей бригаде приходит вызов: женщина, 33 года, задыхается, срочность — 4. В описании вызова на планшете (они установлены почти в каждой новой машине) написано, что вызов висит уже 3 часа. Приняв заявку, мы добрались до злополучного вызова за 20 минут. Когда я и мой напарник подошли к подъезду, то увидели, как из него выходят тоже двое ребят из скорой в капюшонах (мы, скоряки, довольно приветливые к другим бригадам, кроме бригад, забирающих в психушку — «психам», но эт другая история).

— Привет, а вы с какой квартиры, не от нашей ли? — спросил я.

В ответ я услышал только молчание, и чужая бригада просто прошла мимо нас. Я подумал, что ребята устали, вот и смолчали, и мы с Ваней молча побрели к нашей больной.

Дверь в квартиру была приоткрыта (так делают старики обычно), мы зашли, а далее началось нечто.

Из кухни на нас визжащим голосом выбежала старая женщина и говорила, что мы убийцы. Вначале ни я, ни Ваня не особо понимали, что происходит. Успокоили бабушку, выспросили, в чем дело, и она нам рассказала:

— Приехали двое в вашей форме, зашли в комнату к моей Лиле (больная), сказали, что всем надо выйти из комнаты, чтобы им не мешали, закрыли дверь. Через 10 минут вышли и сказали, чтобы ее не беспокоили пару часов. А я зашла туда сразу после них, ОНА МЕРТВАЯ ЛЕЖИТ! (истерика, слезы).

Я побежал сразу в комнату. Пациентка лежала в зале на большом диване и спокойно осмотрела в потолок, ни пульса, ни дыхания я не определил. Стащили женщину на пол, я начал непрямой массаж сердца, а Ваня рванул за кислородом. К его возвращению появился пульс на левой руке и шее. Приведя больную в удовлетворительное состояние, мы быстро переместили ее в нашу машину и поехали в больницу. Пока ехали, больная рассказала сиплым голосом следующее:

— Зайдя в комнату, врачи ничего не спросили, а просто посмотрели на меня и улыбнулись, один закрыл двери, а второй шептал себе что-то под нос. Затем первый буквально прыгнул на меня и положил руки на грудь — под руками начало жечь, а мне от этого становилось еще хуже. После того, как на него на непонятном языке шепотом поругался второй, он с меня слез и залез другой. И повторил тоже самое, больше я ничего не помню.

Я слушал это и понимал, что ни другой машины скорой во дворе, ни врачебной укладки в руках у них я не видел. Эти ребята не скорая помощь, а последняя помощь... Обращайте внимание на людей, на их вид, их манеры и поведение, и никогда не выходите из комнаты, даже если вас попросили даже врачи скорой (мы не просим, исключение — лифт).
метки: существа