Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «СУЩЕСТВА»

Автор: Вадим Громов

— Ты чё тормозишь, убогий? С покупочками определился, денежку отдал, сдачу простил, и — топай себе. Или я не права? Слышь, Нинуль, когда я была неправа?

Мужеподобная продавщица, монументально возвышающаяся над прилавком, полуобернулась назад, ожидая поддержки коллеги. Массивная фигура, грубые черты лица, совершенно неподходящее им жидковолосое карэ — и запах свежего перегара.

Вторая продавщица изрекла невнятный набор гласных. В отличие от напарницы, она переборщила с дозой и, по мнению Курмина, была недалека от «ухода в астрал».

Данный магазинчик Михаил не любил, но в округе он один работал до полуночи. Это изредка выручало при необходимости мелких, но срочных покупок. Удобство в графике работы было, пожалуй, единственным плюсом. Здесь хамили и по мелочи обсчитывали всегда, но сегодня продавщица вышла за рамки, причём безо всякой причины. Он зашёл в павильончик всего-то минуту назад, определился с парой основных покупок и теперь пытался припомнить — не нужно ли что-то ещё. Видать, чем-то не глянулся. То ли внешностью, то ли неторопливостью.

— А п-повежливее н-нельзя? — Оторопел Курмин. — Я же вам ничего…

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
метки: существа
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: dosvidoni

Работая на скорой, понимаешь весь механизм приема вызова, а именно, что у каждого вызова есть свой номер срочности, роды — это 1, температура — это 5, и так далее. Так как я работаю в бригаде, то вызов нам дают диспетчера с нашей станции, а непосредственно к ним заявка на вызов приходит из городской диспетчерской.

Моей бригаде приходит вызов: женщина, 33 года, задыхается, срочность — 4. В описании вызова на планшете (они установлены почти в каждой новой машине) написано, что вызов висит уже 3 часа. Приняв заявку, мы добрались до злополучного вызова за 20 минут. Когда я и мой напарник подошли к подъезду, то увидели, как из него выходят тоже двое ребят из скорой в капюшонах (мы, скоряки, довольно приветливые к другим бригадам, кроме бригад, забирающих в психушку — «психам», но эт другая история).

— Привет, а вы с какой квартиры, не от нашей ли? — спросил я.

В ответ я услышал только молчание, и чужая бригада просто прошла мимо нас. Я подумал, что ребята устали, вот и смолчали, и мы с Ваней молча побрели к нашей больной.

Дверь в квартиру была приоткрыта (так делают старики обычно), мы зашли, а далее началось нечто.

Из кухни на нас визжащим голосом выбежала старая женщина и говорила, что мы убийцы. Вначале ни я, ни Ваня не особо понимали, что происходит. Успокоили бабушку, выспросили, в чем дело, и она нам рассказала:

— Приехали двое в вашей форме, зашли в комнату к моей Лиле (больная), сказали, что всем надо выйти из комнаты, чтобы им не мешали, закрыли дверь. Через 10 минут вышли и сказали, чтобы ее не беспокоили пару часов. А я зашла туда сразу после них, ОНА МЕРТВАЯ ЛЕЖИТ! (истерика, слезы).

Я побежал сразу в комнату. Пациентка лежала в зале на большом диване и спокойно осмотрела в потолок, ни пульса, ни дыхания я не определил. Стащили женщину на пол, я начал непрямой массаж сердца, а Ваня рванул за кислородом. К его возвращению появился пульс на левой руке и шее. Приведя больную в удовлетворительное состояние, мы быстро переместили ее в нашу машину и поехали в больницу. Пока ехали, больная рассказала сиплым голосом следующее:

— Зайдя в комнату, врачи ничего не спросили, а просто посмотрели на меня и улыбнулись, один закрыл двери, а второй шептал себе что-то под нос. Затем первый буквально прыгнул на меня и положил руки на грудь — под руками начало жечь, а мне от этого становилось еще хуже. После того, как на него на непонятном языке шепотом поругался второй, он с меня слез и залез другой. И повторил тоже самое, больше я ничего не помню.

Я слушал это и понимал, что ни другой машины скорой во дворе, ни врачебной укладки в руках у них я не видел. Эти ребята не скорая помощь, а последняя помощь... Обращайте внимание на людей, на их вид, их манеры и поведение, и никогда не выходите из комнаты, даже если вас попросили даже врачи скорой (мы не просим, исключение — лифт).
метки: существа
Автор: Михаил Кликин

Вовка стоял на склизких мостках, держал удочку двумя руками и, прикусив язык, внимательно следил за пластмассовым поплавком.

Поплавок качался, не решаясь ни уйти под воду, ни лечь на бок…

Клев был никакой, караси брали плохо и неуверенно, подолгу обсасывали мотыля и засекаться не хотели. За всё утро Вовка поймал лишь двух — они сейчас плавали в алюминиевом бидоне, заляпанном сухой ряской.

Позади что-то треснуло, словно стрельнуло, кто-то ругнулся глухо, и Вовка обернулся — из заповедных зарослей болиголова, в которых прятались развалины старого колхозного птичника, выходили какие-то мужики. Сколько их было, и кто они такие — Вовка не разобрал; он сразу отвернулся, крепче упёр в живот удилище и уставился на поплавок, пьяно шатающийся среди серебряных бликов.

— Мальчик, это что за деревня? — спросили у него. Голос был неприятный, сиплый, пахнущий табаком и перегаром.

— Минчаково, — ответил Вовка.

Поплавок чуть притоп и застыл. Вовка затаил дыхание.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Они очень разные бывают. Двух одинаковых я ещё не встречала. Их в принципе описать сложно — чем дольше о ком-то конкретно думаешь, тем нормальней и правильней он кажется. Вообще мысль о том, что они существуют, очень быстро из головы выветривается. Я иногда сижу и думаю — ну какого чёрта я себе нафантазировала. А потом кто-нибудь из них допускает ошибку, и сразу всё вспоминается. Это у них фишка такая. Казаться нормальными. Эргономичными.

Все эти истории и фильмы про то, как они появляются в жутких местах, под тревожные звуки, страшно выглядят и плохо пахнут. Где у них лица искажённые, а главным героям от них веет холодом, замогильным ужасом или вроде того. Вот не то что бы всего этого совсем нет. Просто по-другому всё происходит. На самом деле они вообще что угодно могут делать и как угодно выглядеть. Но это всё равно не жутко. Они как бы... вписываются в шаблон, наверное.

Я когда их встречала — вообще никогда мысли не было, что что-то не так. Сидишь дома, болтаешь с приятелем, попутно моешь посуду или пьёшь чай. И внезапно до тебя доходит, что нету у тебя такого приятеля, и не было никогда. И о чём вы только что говорили вспомнить не получается. И лицо у него странное — а чем странное, не понятно. Начинаешь вглядываться — всё, вроде, правильно, всё, вроде, как у людей. А пока лицо разглядываешь и пытаешься вспомнить, что тебе там не понравилось — забываешь, что это вообще незнакомый человек. И дальше разговариваешь, всё как обычно. Не знаю, как у них так получается, но из этой штуки очень сложно выпутаться.

Я себе за правило взяла — не игнорировать вот это ощущение, будто что-то не правильно. Это непросто, бывает. И говоришь ты с этим приятелем уже очень долго. Часы полчетвёртого утра показывают. И опять какой-то звоночек в голове — почему так долго, о чём мы говорим, кто этот человек, что у него с лицом, нормальное же лицо, хорошо сидим, давно не виделись. А он ещё и коробку конфет открывает — откуда они у него, раньше ведь не было, если было, почему раньше не открыл, какой вежливый и приятный гость, хорошо, что он зашёл.

Вот с едой у них тоже пунктик. Не знаю, почему. Но они, если чуют, что человек не полностью погрузился, сразу накормить или напоить чем-то пытаются. Чем, и какие от этого последствия — я не знаю. Первые разы, когда их встречала как-то проносило, может потому, что когда тревожно, мне в принципе есть не хочется. А потом просто в привычку вошло — отказываться от угощений. Как в детстве, когда у незнакомцев конфеты нельзя брать из предосторожности. Только теперь их брать вообще ни у кого нельзя. Тоже из предосторожности. Казалась бы — старый же приятель, явно обижается, что даже не попробовала. Но правило есть правило. Их потому и придумывают, чтобы не нарушать.

У них, наверное, тоже есть какие-то правила. Они, например, никогда не нападают сразу. Как бы измором берут, или вроде этого. Мне вообще кажется, что они просто физически слабые, если у них тела настоящие, конечно. Поэтому вот так сидят и забалтывают до изнеможения. А потом еду предлагают, а люди едят, наверное, в основном. А что потом — не знаю. Но шаблон поведения у них именно такой. Встретить, убедить, что вы знакомы, или что вы хотите познакомиться, увести куда-нибудь и ждать. Вот и приятель этот сидит уже долго. Не выгонять же.

Они сами, наверное, тоже устают. Я так думаю, потому что чем дольше рядом с таким находишься — тем сильнее это чувство тревоги. Может, это просто мозг замечает больше и больше странностей и интуитивно беспокоится. Но я думаю, им просто становится сложнее вот эту нормальность поддерживать. Утверждать, правда, не буду. Если так подумать — я в принципе о них до сих пор ни черта не знаю. Но на моей практике это всегда было состязание — кто выносливей. Кроме одного раза.

Я тогда вот так же, как сейчас с приятелем, с соседкой по общаге засиделась. А потом заметила, что у неё языка нет. Я тогда очень удивилась — это правда внезапно было. Мне даже в голову не пришло, что что-то не так и она одна из них — я тогда об их существовании не знала ещё. Ну и спросила, как любой нормальный человек спросил бы, как же ты со мной говоришь, если вот. А она замолчала сразу и вся нормальность с неё сошла. Она не нападала, ничего плохого. Мы просто в тишине сидеть продолжили и всё. Выйти вообще не получалось — вообще, я даже не пыталась, наверное. Она бы меня так и засидела, если бы не комендант. Он счётчик со своими ключами проверять пришёл. Она отвлеклась, а я ускользнула. В общагу больше не возвращалась — вещи через подруг получила. Что с комендантом случилось — не помню. Знаю только, что ничего странного. Это их фишка. Ничего странного и всё объяснимо.

Ну и тогда я поняла — нельзя им давать понять, что я знаю. Даже если оно устало и всё становится очевидным. Это сложно. Я даже не знаю, что сложней: не поддаться на их «чары», или не показать, что ты на них не поддался. Это ощущение нормальности — оно сходит как бы волнами. Если в начала разговора всё кажется правильным, но есть... какой-то зуд, такое... невнятное что-то, будто всё-таки что-то не так. То под конец всё меняется. Ты понимаешь, что сидишь совсем не у себя в гостиной, и вообще не в комнате, а, допустим, на заброшенной стройке. Понимаешь, что руки уже закоченели от холода и неподвижности. И что твой собеседник давно молчит и на человека, в целом, мало чем похож. Но при этом то и дело накатывает абсолютное ощущение уюта и правильности всего происходящего. И уходить никуда то ли не хочется, то ли слабость просто.

Уйти от них в любом случае сложно будет, конечно. Но если не дать им понять, что их видно — шансы выше. Может и другие способы есть, но я с первого раза поняла, что их проще на кого-нибудь другого переключить. Когда я во второй раз их встретила, всё вообще автоматически как-то получилось, то ли на интуиции, то ли просто от паники соображать быстрее начала. Но в, целом, всё равно просто повезло. Когда я поняла, что мой собеседник сидит в верхнем углу потолка, и у него слишком много рук — я от неожиданности сказала: «Ко мне сейчас должны прийти. Я их впущу и вместе посидим». А оно что, оно купилось. Я дошла до двери и спокойно вышла. Вернулась, на всякий случай, с настоящим, человеческим другом. Но он не пригодился. Оно уже ушло.

Потом я поняла, что они вообще плохо ориентируются в нашей реальности. Если им уверенно что-то сказать — они поверят. Наверное, эта вот «нормальность», которую они нагнетают, просто в обе стороны работает. Их можно отвлечь, сказав «поговори теперь с моим другом в соседней комнате» — и они обязательно пойдут поискать ещё одного человека, даже если видели до этого, что комната пуста. В принципе, если не паниковать, и замечать детали вовремя, то они не так уж и опасны. В принципе не о чем беспокоится. Тем более что они никогда не появлялись, если я была не одна. Не знаю, почему. Наверно, потому что на нескольких людей сразу им сложнее воздействовать. Если так подумать — они в принципе безобидны.

И волноваться не о чем. Сейчас так точно. Когда рядом друзья с запасом конфет, волноваться вообще не принято.
Первоисточник: ficbook.net

— Приезжим здесь не место, — грубо бросаю я, демонстративно опустив задвижку.

— Нам нужна помощь! Вы разве не понимаете?! — снова колотят в стекло. Того и гляди, треснет. — Пожалуйста!

— Собаку спущу, — предупреждаю я. Вот уж глупости — Германа я туда ни за что не выпущу.

Парень еще держится, хотя уже кричит на меня в голос, и чувствуется, что замолчать боится. Девчонка уже просто рыдает, размазывает остатки косметики по серому личику. Бесцветному — через недельку такие же бесцветные плакаты с бессменным «Пропала» и неуместной улыбкой на фотографии будут украшать автобусную станцию.

Помочь им нельзя. Даже думать о том, чтобы кому-то из них помогать — мысль опасная. Вы же, найдя покрытый гнойными язвами труп, не потащите его домой, чтоб обогреть в морозный день у камина? Здесь то же самое — только сделаешь себе больно своей беспомощностью. Или даже «заразишься» — говорят, бывали случаи, когда Он убивал местных.

— Просто позвоните в полицию! Пожалуйста, мэм, умоляю! — лучше бы не слышать.

— Никто здесь из домов в такое время не выходит.

— Так вы все… знали?! — девушка захлебывается, комкает пальцами апельсиново-оранжевую майку, и без того уже рваную. По ткани ползет серая паутинистая прореха, сквозь которую проглядывает ничем больше не прикрытая грудь. — Вы все знали, и никто нас не предупредил! Почему?!

— Никто не предупредил, говорите? — ольховник гнется к земле, как будто придавленный тучами, и швыряет горстями черные оборванные монетки. «Ольховник безнадежно пытается откупиться», думаю вдруг. Нужно, жизненно необходимо прервать разговор прямо сейчас, но что-то не дает. Может быть, мысли о Джинджер, которая так и не вернулась домой с утра, сколько я не искала. Не вовремя же у нее началась течка, боюсь за нее теперь, хотя животных Он и не трогает. — Старик Бретт вас тоже не предупреждал, верно?

— Черт, да мы думали, он просто псих! — выкрикивает парень.

— Я тоже психопатка, — задергиваю занавеску, но даже сквозь выгоревший тюль их хорошо видно.

Девушка сползает на колени прямо на крыльце, царапает доски ногтями. Ногти у нее длинные, обломанные местами. Цветные. Городская распущенная девчонка.

Она воет, когда в лицо ей попадает охапка листьев, и у меня совсем сдают нервы.

— Замолчите! — рявкаю, зло и болезненно. Принц, до того крепко спавший, пулей уносится с подоконника, по пути спугнув сидевшую на пороге Ниагару. — Замолчите и убирайтесь отсюда, не приваживайте Его в мой дом!

— А мы останемся! — вдруг нагло отвечает парень. Наглость у него такая же паническая, загнанная. — Будем сидеть у вас под окнами, и что вы сделаете?! Собаку спустите?! Убьете?! Да нас и так убьют!

Элисса трется о тапки, оставляя лохмотья белой шерсти. Наклоняюсь к ней, чтобы взять на руки — люблю девочку, хоть и линяет она чудовищно. Элисса успокаивающе урчит, и мне становится легче.

— Делайте что хотите, — задвигаю вторую штору.

Попрошу сынка Лумиса привезти мне эту… звукоизоляционную плиту — он частенько ездит за товаром для отцовского магазина. На следующий раз.

Сварю себе чаю с ромашкой, пока не началась гроза. Глядишь, и уйдут, убегут дальше. Все равно осталось немного — завтра уже можно не запирать двери.

Элисса вдруг с шипением выворачивается из рук, и ту секунду, пока я еще вижу ее на ковре, она таращится золотыми елочными шариками глаз мне за спину, взъерошив загривок. Потом она опрометью уносится под столик, а из-за двери, заглушенный ветром, несется крик, безумный, подхваченный запертым в спальне Германом. Он так бьет лапами, прыгая на дверь, что кажется, вот ни вот проломит фанеру.

Господи, только не у моего дома! Нужно было прогнать их, сразу нужно было прогнать!

Чавкающим глухим ударом крик обрывается в хрип, бурление закипающего котла. Нет, ложь, ни на что не похож этот звук — слишком много в нем боли, ужаса и… недоумения, неверия.

Я невольно оборачиваюсь — и вижу прилипшее к стеклу лицо девушки в рамке размазанной крови. Должно быть, ее окатило, когда Он утаскивал парня.

Губы — пепельные, как если бы она долго облизывала карандашный грифель — шевелятся, глаза навыкате смотрят сквозь меня, и кажется, радужки в глазах совсем не осталось.

«Вот только сейчас она Его видела», — понимаю. Наверное, тогда, в тринадцать, когда меня нашли в лесу соседи, у меня были такие же глаза.

Потому что я тоже Его видела.

Я тогда полоскала простыни в заводи. День был жаркий, а вокруг никого не было, и я забросила сарафан на ближайшую иву по соседству с простынями, решив искупаться нагишом.

Вода была теплая, как молоко, и мутная, глаза щипало — я сама подняла ил, топчась по мелководью, и я решила отплыть подальше.

Когда я вынырнула, вытирая лицо, снаружи как будто сильно похолодало. Отчетливо помню, хотя прошло больше полувека, как мой живот покрылся «гусиной кожей». Мне даже подумалось, что успела набежать огромная туча.

А потом я наконец проморгалась и подняла глаза.

Небо было пестрым, как мозаика, и столбы света поднимались над берегом. Там Он и стоял, на границе солнечного пятна, почти слившись с деревом.

Он смотрел на меня. Вы не знаете, что означает «пронизывающий взгляд», даже если используете это выражение. Тот взгляд действительно пронизывал — сквозь мою кожу, расползавшуюся, как восковой налет под пламенем зажигалки, сквозь мясо и кости, сведенные болезненной судорогой. Выжигал до черного, рассыпающегося на ветру угля, и мое сердце не выдержало.

Я падала в воду, и солнечные блики колыхались надо мной в зеленых тенях, и это было бесконечным, потому что, когда я теряла сознание, Он смотрел особенно внимательно. Как камера, делающая сотни кадров в секунду.

«Я утону», — подумала я, захлебываясь, и утонула в черноте.

Когда я открыла глаза, небо было прозрачно-синее, без единой звезды, и в розоватую полоску на западе, а земля пахла илом и рыбой, и сухой травой, и земляникой, и чем-то невыразимо тошнотворным, таким, что меня вырвало, как только я смогла повернуть голову. Кислый запах желудочного сока, разбавленного грязной водой, смешался с запахом ночного леса, и голова закружилась еще сильнее, так, что я думала, что снова потеряю сознание.

Я вытерла лицо своим платьем, которым была укрыта — все равно оно даже не грело — и села, обхватив колени руками и уткнувшись в них лбом.

Было холодно. На листьях уже белели шарики росы, а по голубоватым пальцам ног ползал вялый черный муравей.

До рассвета меня никто не рискнул искать: Он не любит, когда в лес приходят ночью.

Еще с неделю животные при моем приближении сходили с ума. Я могла бы сказать «при виде меня», но думаю, виной был тот запах. Кошки, вздыбив шерсть, пятились и шипели, как Элисса сейчас, а собаки, даже знакомые, выли или, истерически лая, наскакивали — но ни одна не решилась укусить.

Люди — хотя каждый, кого я смогла спросить, уверял, что не ощущает запаха — сторонились меня гораздо дольше. Уже наступила осень, а Энни Прескотт, войдя в класс, поздоровалась со мной напряженным кивком — как собака, которую тянут за ошейник — и прошла за парту в заднем ряду. С Энни мы сидели вместе лет пять, кроме тех дней, когда нас разгоняли за баловство учителя. Но к тому моменту я уже обнаружила, что мать запирает спальню по ночам, и потому не удивлялась. До окончания школы я просидела за первой партой в одиночестве, а на выпускной не пошла. Не хотела, чтобы их праздник стал таким же, словно запаянным в стекло, какими становились все людные места, куда я заходила.

В то время мне еще очень часто снились кошмары. В них я не теряла сознания, а просто падала в воду с открытыми застывшими глазами, и Он вытаскивал меня на берег. Просто вытаскивал на берег, вытряхивал воду из моих легких и укрывал платьем.

Стоило вспомнить о том приезжем, которого нашли недалеко от кладбища — Он вытащил его внутренности через рот, просто выскреб тело изнутри, как мешок муки — чтобы понять, насколько ужасен тот факт, что Он прикасался ко мне.

Он держал меня теми же самыми руками, вынося из воды.

Говорят, старик Бретт свихнулся, увидев, как Он убивает.

Я верю, но… Он ведь постоянно убивает. Иногда мы слышим крики, и часто — стук в двери и мольбы о помощи. Мы все периодически видим трупы, и мы постоянно видим тех, кто скоро станет трупами. Все мы знаем о той девушке, которая умерла в больнице, и все знаем, что доктора Строуд уволили за то, что она отказалась ее оперировать. И уволили только потому, что дело дошло до городской полиции, иначе миссис Строуд продолжала бы вправлять вывихи и ставить уколы своими незапятнанными об Помеченную руками.

А часто Он спасает тонущих детей, а?

Кажется, у меня был куда больший повод рехнуться.

Не думаю, что Он хотел сломать мне жизнь — едва ли Он может мыслить подобными категориями. Тем хуже: добро от Дьявола ужаснее зла. Так или иначе, я предпочла бы в тот раз утонуть.

— Мама, мамочка, открой! — девушка вновь колотит в дверь. Не кулаками, а всем телом, как бьющийся о фонарь мотылек. — Впусти меня, прошу, впусти, мне так страшно!

Тускло-оранжевое пятно в темноте дождя.

Сумасшедшая и раненная. Если сейчас она побежит вверх, к центральной улице, там будут притворяться, что не слышат и не видят ее. Там будут смотреть сквозь нее, как я смотрю сквозь залитое дождем окно.

Есть ли среди них, живущих наверху, кто-то, не научившийся до конца не видеть в Помеченных людей? Или это только мой грех, только моя беда, потому что я стою где-то между? Ходили ведь разговоры, что Он вернется за мной, когда я вырасту. Этого не говорили в глаза, но я знала, и да, я ждала. Но кошмары всегда снились только о прошлом. И Он — не пришел.

Я думаю о том, что не смогу просто глядеть сквозь стекло и решетку — потому что знаю, что сейчас, забирая последнюю жертву, Он обернется и посмотрит на меня.

И да, мне хочется знать, что будет, если я вмешаюсь.

Я кладу руку на задвижку — артритные красные пальцы и темная золотая латунь.

Нет, дверь открывать нельзя. Нельзя — ради Элиссы, Принца и Ниагары, ради спрятавшихся еще раньше Тоби, Бенджамина и Королевы, и Нелли с котятами в коробке, задвинутой под кровать, ради запертого в спальне Германа и даже ради Джинджер, которая обязательно вернется оголодавшая и мокрая, с тонким, в грязных сосульках колоском хвоста.

Это наш общий дом, и я не могу впустить Его.

Я думаю о дробовике на стене. Взять его и выйти через черный ход — я живо представляю, как ливень в секунды, как губку, напитывает халат, а тапки марает жирная черная земля. Как девушка прячется за меня, впиваясь в колени ногтями.

Нет уж. Тогда некому будет выпустить Германа, когда наступит утро. Некому будет накормить и искупать развратницу Джинджер, и никто не расчешет свалявшуюся шерсть Элиссы. Тоби вообще никогда не сможет прожить без человеческой помощи — у него нет передней лапы. Да что и говорить, я не могу оставить кого бы то ни было из них — о них некому позаботиться, а я — позаботиться действительно могу.

Молния голубоватым пунктиром расчеркивает небо, прежде чем с оглушительным треском разорвать его пополам, и я отворачиваюсь, едва различив на краю перемятого, изломанного кустарника черное пятно.

В такую грозу я стараюсь не включать электроприборы, но в чайнике наверняка осталась горячая вода.

Прохожу на кухню, плотно прикрыв за собой дверь, и сквозь шелест ливня крики и стук становятся почти неслышными, а бок у чайника, действительно, еще вполне теплый.

Калека Тоби спит в обнимку с Королевой на моем стуле, но, стоит мне открыть шкафчик, как из пестрого клубка синхронно показываются две головы: точеная сиамская, цвета шоколадного десерта, и помятая белоносая.

— Ожили? — усмехаюсь, вытаскивая прикрытую салфеткой тарелку. — Кажется, не зря, у меня еще остался вчерашний пирог.

Иногда можно и побаловать их человеческой пищей, большого вреда не будет. Отщипываю им корочку — кошки не любители джема.

Ромашка заварилась слабо, но вполне согревает, особенно вместе с пирогом. Кусочек с начинкой, хотя бы небольшой, стоит оставить Герману — вот он как раз обожает сладости.

А очередной захлебывающийся вопль я даже не слышу.

Почти.
Первоисточник: ffatal.ru

Автор: Ki Krestovsky

Прежде, чем я начну свое повествование, давайте кое-что проясним. Я не наркоман и не алкоголик, никогда не имел проблем с нервами или психикой, о галлюцинациях только слышал. Знаю, все сумасшедшие так говорят, но поверьте, после случившегося я добровольно записался к мозгоправам, потому что начал сомневаться в собственном душевном здоровье. Оно оказалось абсолютно исправно.

К сожалению.

Честняк, аноны, для меня сейчас было бы огромным облегчением получить путевку в желтый дом с выпиской о шизофрении или каком-нибудь другом серьезном расстройстве. В таком случае получилось бы, что я ненормален, то есть, всего лишь сбился с курса прописанной человеками нормы. А теперь получается, что ненормален окружающий мир. Но миру-то никто норм не прописывал, так? Ученые мужи и по сей день не в силах объяснить целый список явлений и парадоксов. Это наталкивает меня на нехорошую мысль: возможно то, что стало самым безумным кошмаром в моей жизни, для мира на самом деле является совершенно естественным порядком вещей. И происходит постоянно. На каждом углу. Возможно, даже каждую секунду.

Но давайте обо всем по порядку.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Первоисточник: ficbook.net

— Сонный паралич, — констатировала Наташа, уставившись в бледно-серый потолок. С усилием сделала вдох — грудная клетка, казалось, не шелохнулась, но девушка знала, что впечатление обманчиво. Секундная густая паника, накатившая по пробуждении вместе с придавившей тело невидимой бетонной плитой, медленно отступала.

Паралич был не первым, и Наташа знала — нужно просто подождать, очень скоро мозг снова отключится, проваливаясь в сон.

Жидкая, сильно разбавленная темнота в комнате совсем не походила на тот концентрат, который держится за сомкнутыми веками, но приходилось мириться — глаза закрыть пока не удастся.

За окном зашуршало, заскребло.

— Ветер, — подумала Наташа, — еще и какой-то жуткий ветер, может быть, из-за этой погоды и…

Стекло хрустнуло льдом под подошвой, как на тех белых октябрьских лужах по утрам, которые Наташа с наслаждением топтала по пути в школу.

Там, в нижнем углу форточки, был маленький скол, и, чтобы из треугольной дырочки не поддувало, соседка заклеивала ее скотчем. Сейчас именно оттуда, от основания этого отверстия, должны были побежать по стеклу трещины.

Хруст повторился, словно кто-то с силой надавил на раму рукой, и Наташе показалось, что край ее глаза, крутанувшегося в глазнице, даже увидел на секунду эту распластанную на черном от темноты снаружи стекле серую, как сумерки в комнате, руку.

«Грабитель, — подумала она, и ей захотелось рассмеяться. — Грабитель, разумеется, выдавливающий форточку на седьмом этаже, замечательно, сонный паралич и галлюцинации, шизофрения прогрессирует».

В окне чуть заметно мелькнуло, и хруст оборвался в звон, когда осколки брызнули в комнату. Один плеснул, попав в вазу с подувядшим букетом, шлепнул по воде, как играющая рыбка, второй глухо ударил по стопке учебников и отскочил на кровать, беззвучно упав на подушку. Наташа могла даже видеть его. Маленький, тускло блестящий глазок в сплетении ее собственных волос.

Остальные разлетелись по полу и столу, глянцевито-серые, крупные и угловатые.

Наташа еще смотрела, задыхаясь, на стекла — воздуха не хватало — когда в опустевшей раме тяжело заворочалось.

Нечто темное, бугрящееся мышцами под тонкой, полупрозрачной грязно-серой кожей и похожее на набитый мусором пакет, протискивалось внутрь.

«Господи, позволь мне закричать, — взмолилась Наташа, до боли скосив глаза на вздувающийся в окне пузырь плоти, — я должна закричать, я ведь сплю, я должна проснуться, это ведь просто кошмар, иначе Лилька давно бы услышала, она бы проснулась, мне нужно просто закричать, чтобы она проснулась, и она разбудит меня».

Слабый звук — раздираемой тонкой марли бинта, воздуха в испорченном водопроводе — созрел в ее горле, но не прорвался сквозь безвольно сомкнутые губы, когда тварь, высвободив тонкую узловатую руку, уперлась ею в раму и, оттолкнувшись, ввалилась клубком в комнату.

Снова захрустели осколки, а над полом вырастало, выпрямлялось серое, угловатое. Руки с неестественно широкими кистями — как на детских рисунках слишком толстым фломастером, где не уместить иначе все пять пальцев — поднимались, безжизненно качаясь, над лицом Наташи, за ними блестел, будто мокрое стекло, покрытый неровной, словно исчерканной застарелыми оспинами или шрамами, кожей почти человеческий торс.

Голова, казалось, развернулась последней, высунулась из туловища, как у улитки — мертвая голова свиньи, с землисто-серым листовидным пятаком, кончик которого подергивался и трепетал, как отдельное существо, мучимый агонией плоский червь, и остроконечными крупными бесцветными ушными раковинами, направленными вперед, будто у крадущегося шакала.

Тварь принюхивалась — Наташу затошнило от понимания, что та ощущает запах ее пота, смешанный со стиральным порошком, полумертвыми тюльпанами и Лилькиной жидкостью для снятия лака, даже не замечая собственной вони — псины, и плесени, и озерного бурого ила. Липкого, густо вползающего в легкие, невыносимого запаха.

Тварь сделала шаг неверной походкой пьяного, пригнулась, опустилась почти на колени у изголовья, шаря по кровати руками. Клацнуло над головой, когда когти наткнулись на спинку, уронив развешанное полотенце.

Слепые белесые глаза твари смотрели вперед, сквозь пространство.

Наташа уже не пыталась закричать, скорее, беззвучно и мелко скулила сквозь сведенные судорогой челюсти, когда лапы твари добрались до ее лица.

Когти — черные и просвечивающие, словно отлитые из пластика плохого качества — неуверенно черкнули по скуле, потом широкая ладонь опустилась на лоб, пачкая кожу Наташи белесой, похожей на клейстер, слизью.

Нет, не на клейстер — Наташа вспомнила, как в детстве, забытая ей почти на неделю, умерла в аквариуме рыбка. Серебристые бока у нее раздулись и облезли, превратив тельце в кусок разварившегося теста, и, когда трясущаяся зареванная Наташа вытаскивала трупик, сквозь сетку сачка сочилась точно такая же беловатая густая муть.

Когти твари нырнули в глазницы, колюче вдавились в веки, растягивая их.

Наташа сделала еще одну бесполезную и отчаянную попытку зажмуриться, и боль одновременно полыхнула в груди и в черепе — двумя взорвавшимися петардами, когда склизкие лапы сжали, выхватили ее глазные яблоки и с жадностью рванули их вверх, выскребая со дна глазниц. Обрывки плоти мелькнули, лохмотьями свесившись между бледных узловатых пальцев.

Паралич вдруг разжал оковы и, разразившись беззвучным криком, Наташа вцепилась себе в лицо, зажимая кровавые рваные дыры, села в кровати.

Сердце, бешено колотящееся, еще отдавало болью, а под прижатыми к лицу ладонями ощущались горячие, укрытые кожей век шарики, но Наташа долго сидела в темноте, боясь отнять руки от лица, боясь открыть глаза и не увидеть ничего.

В жидкой темноте комнаты на столе поблескивали бокалы, черной кротовиной громоздилась брошенная соседкой на стуле горка одежды. Глотая воздух приоткрытым ртом, Наташа осторожно спустила с кровати ноги — бессмысленно ожидая, что в ступни вопьется расколотое стекло — и, вскочив, выбежала в коридор.

Прислонилась к беленой стене, щурясь от яркого света ламп, и, переведя дыхание, вышла к раковинам.

До упора отвернула кран с холодной водой и сунула голову под ледяную, твердую от напора струю, ударившую в затылок.

Вода потекла за ворот пижамы, по спине, обжигая горячую кожу, защипала лицо, попадая в нос. Отфыркавшись, Наташа выжала намокшие и потемневшие волосы, утерла подбородок. Теперь ее знобило, но стало чуть легче.

Она возвратилась в комнату, оставив дверь приоткрытой — свет падал на пол узкой желтой полоской, но соседку не разбудил бы.

Чайник вскипел быстро и шумно — воды в нем вечером оставалось мало, и, налив, сколько удалось, в кружку, Наташа перемешала чересчур крепкий чай, прислушиваясь к вновь наставшей обманчивой ночной тишине.

Где-то далеко, может даже в другом крыле общежития, смотрели телевизор, а часы тикали громко и замедленно, словно тоже совсем засыпали.

— Купить новую батарейку, — отметила Наташа, вспомнив круглый, с фосфоресцирующими стрелками циферблат в бабушкиной комнате. Больше никто такими часами уже не пользовался — есть же телефоны. Ни она, ни Лилька уж точно, да и странно бы они смотрелись в обклеенной постерами и кусками конспектов комнате.

— А ведь действительно, часов в комнате нет, — поняла она полуудивленно, и медленное «тик-тик» превратилось в неравномерное, тяжеловатое «кап-кап», отдающее по линолеуму пола. Вода из подтекающих кранов капает совсем не так тягуче и плотно.

Похолодев — тянущийся сквозь зеленую сетку белесый кисель разложившихся рыбьих внутренностей вновь задрожал перед ее глазами — Наташа ударила по выключателю, сильным звонким шлепком, словно убивая таракана.

Маленькое черное пятно на полу под Лилькиной кроватью, между перепутавшихся проводов от наушников и зарядного, превратилось в блестящую лужицу, такую же темно-красную, как пятна на подушке и одеяле, как размазанная, уползающая за ухо дорожка на бесцветной щеке, едва видимая из-за неестественного поворота уткнутой в смятую наволочку головы.

Наташа, пятясь, извергла пронзительный, переливчатый, как кукареканье рассветных петухов, крик, вырвавшийся сквозь прижатые ко рту ладони.

Не смытые потоком ледяной воды бурые кромки окружали ее ногти.
Автор: Екатерина Коныгина

У Деда Мороза синие глаза. Не голубые, а именно ярко-синие. В темноте они также светятся синим светом — не сильно, но вполне заметно.

Борода может быть из ваты, не имеет значения. Но волосы всегда седые, полностью выбеленные.

Очень крупные ладони и ступни. Большой рост. Широкое морщинистое лицо.

Голос бывает разный. Но всегда перекрывает все звуки, полностью заполняет даже очень большое помещение. Говорит отчётливо и убедительно, воодушевляет. Ему хочется верить и аплодировать.

Его любят дети, их очень трудно от него оторвать. Но лучше детей с ним наедине не оставлять — тех, кто ему особенно понравится, может забрать с собой. Впрочем, некоторые родители считают, что это завидная судьба.

Вопреки популярным мифам, его невозможно убить ни сосулькой, ни солью, ни из огнемёта. Возможно, вне новогодних праздников он уязвим, но кто его видел в такое время? Спиртного не пьёт, только чай. Из предложенного ест очень мало и только сладости. Подарки не принимает — считает, что дарить подарки его прерогатива (если настаивать, может и рассердиться, см. ниже).

Рассердить трудно, но возможно. В ярости способен вытянуть из человека или животного всё тепло. Не всегда это означает гибель от переохлаждения; иногда жертве только кажется, что она ощущает жуткий холод. Такие, обыкновенно, гибнут в огне — поджигая себя в тщетных попытках согреться. Известны и более страшные случаи (варившие себя заживо в течение многих часов и т.п.).

Невероятно силён. Мешок может весить до полутонны. Но даже с таким мешком не проваливается в снег, пусть самый мягкий и глубокий — хотя следы на нём обычно оставляет (не во всех случаях).

Снегурочка всегда рядом, даже если сразу это и не заметно. У неё такие же синие светящиеся глаза.

Волосы у Снегурочки всегда светлые. Очень светлая кожа, румяное лицо, невысокая. Коса может быть накладной, но при этом всегда есть и своя собственная. Как и Дед Мороз, нечувствительна к холоду и неуязвима.

Умеет проходить сквозь закрытые двери, появляться в запертых помещениях и исчезать оттуда. С детьми ласкова, они её любят, но меньше, чем Деда Мороза (возможно, потому, что она не дарит подарков). Детей не похищает — наоборот, может вывести к родителям потерявшегося ребёнка.

Разговорившись с детьми, иногда предсказывает им судьбу. Обычно это хорошие предсказания, но не всегда — чем дольше рассказывает, тем меньше говорит о хорошем и больше о плохом. Лучше не слушать её долго, ведь все её предсказания сбываются.

Смеётся очень искренне и звонко, её смех заразителен и поднимает настроение. Но замечено, что слышавшие смех Снегурочки испытывали потерю кратковременной памяти — забывали события недавних минут или часов.

Неравнодушна к серебру и хрусталю. Надёжный способ заручиться её расположением — подарить ей хорошую безделушку из настоящего серебра или хрусталя, лучше всего колокольчик.

Но мужчинам, в том числе подросткам, стоит бояться её симпатии. Нет, она их не похищает. Более того, мужчине, которым заинтересовалась Снегурочка, будет сопутствовать удача — но только не с женщинами. Многие мужчины из тех, на кого обратила внимание Снегурочка, покончили с собой от неразделённой любви. Обычно это случается как раз под Новый Год (и списывается на пьянство).

В общем и целом, там, где живут люди, Дед Мороз со Снегурочкой не опасней большого костра. Но в чаще леса или в заснеженной тундре встреча с ними может закончиться по-другому (те, кто выжил, повредились рассудком и рассказывают страшное). Лучше всего встречать Новый Год дома — или, по крайней мере, на обжитых территориях с близкими людьми.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Мария Галина

— Ты чего, мужик? — спросил Сергей Степанович.

Он только что вылез из ванны, и потому был красный, распаренный и неловкий. Майку и треники натягивал впопыхах, и ткань неприятно липла к телу. К тому же майка была грязная. Он думал как раз сунуть ее в стирку, но тут раздался звонок.

Предпраздничный день выпал на рабочий, что было по-своему хорошо. Тетки из бухгалтерии, хотя и ворчали, что, мол, дома дел невпроворот, втайне радовались возможности похвалиться своими кулинарными талантами и принесли в коробочках оливье и заливное, домашнюю буженину и пирог-лимонник. Лилька, которая ухаживала за вдовым заместителем по АХЧ Мендельсоном так и вообще притащила нарезку осетрины и банку красной икры. Выяснилось, что Мендельсон осетрины принципиально не ест, и Сергею Степановичу достался дополнительный ломтик.

А он как раз осетрину любил. Но как-то сам для себя жалел покупать, баловство какое-то. А тут праздник все-таки.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Первоисточник: otvet.mail.ru

Автор: Татьяна

У нас есть знакомые с ручным пингвином. Вот так. Им какой-то родственник — крутой полярник привез. Он из каждой полярной экспедиции привозил чего найдет, а чего там особенно на полюсе найдешь — снег, лёд да пингвины. Морской леопард ему не попадался, а то бы плохо кончилось — он бы обязательно попытался привезти и леопарда. Ну, так вот — привез птичку и привез, суп же не сваришь, знакомые наши фауну жалеют, особенно редкую для средней полосы.

Поудивлялись первое время на странное существо, а потом привыкли, конечно. Рыбу только вот стали живую покупать в немереных количествах. Назвали как-то, вот не помню, вылетело из головы, ну, допустим… э… Дуся. И даже приучили ходить в туалет — здоровенную лоханку с катсаном.

Пингвин оказался императорским, постепенно вырос примерно с шестилетнего ребенка. Знакомые почему-то ожидали, что он будет все время спать как черепаха, но не тут-то было. Дуся, кажется, вообще не спал. Все время шлялся по квартире, ну, просто ходил и все, почти не останавливаясь. Вся семья быстро привыкла там и сям натыкаться на бодро семенящий буро-черно-белый бочонок с клювом и лапками. Только на ночь двери в комнаты закрывали — даже защелки пришлось поставить, а то Дуся было научился бойко нажимать на дверные ручки, и постоянно будил детей. Так он и мотался всю ночь по коридору и кухне.

Знакомые привыкли к тихому шороху и пошлепыванию и не просыпались, тем более что ходил Дуся супераккуратно, ничего не опрокидывания и не задевая на своем пути. И приехал однажды к ним в гости какой-то родственник из глубинки — то ли деверь со стороны мужа, то ли шурин со стороны жены, в общем, нашему тыну двоюродный плетень. Он приехал поздно вечером и Дусю не видел, потому что его закрыли в комнате, чтоб под ногами не вертелся. Приехал шурин и сразу, попив на кухне чаю, спать лег. Вся семья тоже улеглась, Дусю отпустили на волю, и он счастливо пошлёпал по любимому маршруту кухня-прихожая. Где-то около двух часов ночи выпитый чаёк шурина разбудил, и он, торопливо спотыкаясь в незнакомой квартире, и цепляясь за все углы, пошел искать туалет. И почти уже нашел, и почти уже за дверную ручку взялся, как вдруг … глянув в сторону кухни увидел странное существо ростом примерно ему по пояс, темный овальный силуэт, залитый жутким призрачным лунным светом … который в гробовой тишине … слегка покачиваясь, медленно, но неумолимо приближался … шурин хотел закричать, но почему-то не смог, только натужно захрипел и стал пятиться, выставив перед собой растопыренные руки.

И надо ж было, чтоб в этот самый момент младшая дочка хозяев тоже пошла по тому же маршруту и оказалась ровно за спиной у шурина, у которого уже вся жизнь проносилась перед глазами. А спала дочка по обыкновению — в длинной белой ночной рубашке, … а луна в ту ночь была почти полная. В общем, когда знакомые наши после по рассказам очевидцев восстанавливали полную картину происшествия, в этой, финальной части рассказа шло описание жутких воплей шурина, к которому голос все-таки вернулся, грохот и звон велосипеда, на который опрокинулся шурин, верещание Дуси, которому отдавили лапы, крики дочери «не орите на Дусика, он вас боится!» и много других звуков, происхождение которых так и осталось загадкой. Кончилось все довольно благополучно, не считая Дусиного крайнего недовольства (он ужасно не любил шум) и еще одного обстоятельства — шурин так и не попал в туалет тогда, потому что пришлось ему идти сразу в ванную. Семья в ту ночь так и не заснула, потому что от смеха было больно сидеть, стоять и лежать.