Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ВИДЕНИЯ»

Автор: Леонид Андреев

Публикуем на сайте жуткую повесть Леонида Андреева «Красный смех», написанную в 1904 году:

------

ЧАСТЬ I

ОТРЫВОК ПЕРВЫЙ

… безумие и ужас.

Впервые я почувствовал это, когда мы шли по энской дороге — шли десять часов непрерывно, не останавливаясь, не замедляя хода, не подбирая упавших и оставляя их неприятелю, который сплошными массами двигался сзади нас и через три-четыре часа стирал следы наших ног своими ногами. Стоял зной. Не знаю, сколько было градусов: сорок, пятьдесят или больше; знаю только, что он был непрерывен, безнадежно-ровен и глубок. Солнце было так огромно, так огненно и страшно, как будто земля приблизилась к нему и скоро сгорит в этом беспощадном огне. И не смотрели глаза. Маленький, сузившийся зрачок, маленький, как зернышко мака, тщетно искал тьмы под сенью закрытых век: солнце пронизывало тонкую оболочку и кровавым светом входило в измученный мозг. Но все-таки так было лучше, и я долго, быть может, несколько часов, шел с закрытыми глазами, слыша, как движется вокруг меня толпа: тяжелый и неровный топот ног, людских и лошадиных, скрежет железных колес, раздавливающих мелкий камень, чье-то тяжелое, надорванное дыхание и сухое чмяканье запекшимися губами. Но слов я не слыхал. Все молчали, как будто двигалась армия немых, и, когда кто-нибудь падал, он падал молча, и другие натыкались на его тело, падали, молча поднимались и, не оглядываясь, шли дальше — как будто эти немые были также глухи и слепы. Я сам несколько раз натыкался и падал, и тогда невольно открывал глаза, — и то, что я видел, казалось диким вымыслом, тяжелым бредом обезумевшей земли. Раскаленный воздух дрожал, и беззвучно, точно готовые потечь, дрожали камни; и дальние ряды людей на завороте, орудия и лошади отделились от земли и беззвучно студенисто колыхались — точно не живые люди это шли, а армия бесплотных теней. Огромное, близкое, страшное солнце на каждом стволе ружья, на каждой металлической бляхе зажгло тысячи маленьких ослепительных солнц, и они отовсюду, с боков и снизу забирались в глаза, огненно-белые, острые, как концы добела раскаленных штыков. А иссушающий, палящий жар проникал в самую глубину тела, в кости, в мозг, и чудилось порою, что на плечах покачивается не голова, а какой-то странный и необыкновенный шар, тяжелый и легкий, чужой и страшный.

И тогда — и тогда внезапно я вспомнил дом: уголок комнаты, клочок голубых обоев и запыленный нетронутый графин с водою на моем столике — на моем столике, у которого одна ножка короче двух других и под нее подложен свернутый кусочек бумаги. А в соседней комнате, и я их не вижу, будто бы находятся жена моя и сын. Если бы я мог кричать, я закричал бы — так необыкновенен был этот простой и мирный образ, этот клочок голубых обоев и запыленный, нетронутый графин.

Знаю, что я остановился, подняв руки, но кто-то сзади толкнул меня; я быстро зашагал вперед, раздвигая толпу, куда-то торопясь, уже не чувствуя ни жара, ни усталости. И я долго шел так сквозь бесконечные молчаливые ряды, мимо красных, обожженных затылков, почти касаясь бессильно опущенных горячих штыков, когда мысль о том, что же я делаю, куда иду так торопливо, — остановила меня. Так же торопливо повернул в сторону, пробился на простор, перелез какой-то овраг и озабоченно сел на камень, как будто этот шершавый, горячий камень был целью всех моих стремлений.

И тут впервые я почувствовал это. Я ясно увидел, что эти люди, молчаливо шагающие в солнечном блеске, омертвевшие от усталости и зноя, качающиеся и падающие, что это безумные. Они не знают, куда они идут, они не знают, зачем это солнце, они ничего не знают. У них не голова на плечах, а странные и страшные шары. Вот один, как и я, торопливо пробирается сквозь ряды и падает; вот другой, третий. Вот поднялась над толпою голова лошади с красными безумными глазами и широко оскаленным ртом, только намекающим на какой-то страшный и необыкновенный крик, поднялась, упала, и в этом месте на минуту сгущается народ, приостанавливается, слышны хриплые, глухие голоса, короткий выстрел, и потом снова молчаливое, бесконечное движение. Уже час сижу я на этом камне, а мимо меня все идут, и все так же дрожит земля, и воздух, и дальние призрачные ряды. Меня снова пронизывает иссушающий зной, и я уже не помню того, что представилось мне на секунду, а мимо меня все идут, идут, и я не понимаю, кто это. Час тому назад я был один на этом камне, а теперь уже собралась вокруг меня кучка серых людей: одни лежат и неподвижны, быть может, умерли; другие сидят и остолбенело смотрят на проходящих, как и я. У одних есть ружья, и они похожи на солдат; другие раздеты почти догола, и кожа на теле так багрово-красна, что на нее не хочется смотреть. Недалеко от меня лежит кто-то голый спиной кверху. По тому, как равнодушно уперся он лицом в острый и горячий камень, по белизне ладони опрокинутой руки видно, что он мертв, но спина его красна, точно у живого, и только легкий желтоватый налет, как в копченом мясе, говорит о смерти. Мне хочется отодвинуться от него, но нет сил, и, покачиваясь, я смотрю на бесконечно идущие, призрачные покачивающиеся ряды. По состоянию моей головы я знаю, что и у меня сейчас будет солнечный удар, но жду этого спокойно, как во сне, где смерть является только этапом на пути чудесных и запутанных видений.

И я вижу, как из толпы выделяется солдат и решительно направляется в нашу сторону. На минуту он пропадает во рву, а когда вылезает оттуда и снова идет, шаги его нетверды, и что-то последнее чувствуется в его попытках собрать свое разбрасывающееся тело. Он идет так прямо на меня, что сквозь тяжелую дрему, охватившую мозг, я пугаюсь и спрашиваю:

— Чего тебе?

Он останавливается, как будто ждал только слова, и стоит огромный, бородатый, с разорванным воротом. Ружья у него нет, штаны держатся на одной пуговице, и сквозь прореху видно белое тело. Руки и ноги его разбросаны, и он, видимо, старается собрать их, но не может: сведет руки, и они тотчас распадутся.

— Ты что? Ты лучше сядь, — говорю я.

Но он стоит, безуспешно подбираясь, молчит и смотрит на меня. И я невольно поднимаюсь с камня и, шатаясь, смотрю в его глаза — и вижу в них бездну ужаса и безумия. У всех зрачки сужены — а у него расплылись они во весь глаз; какое море огня должен видеть он сквозь эти огромные черные окна! Быть может, мне показалось, быть может, в его взгляде была только смерть, — но нет, я не ошибаюсь: в этих черных, бездонных зрачках, обведенных узеньким оранжевым кружком, как у птиц, было больше, чем смерть, больше, чем ужас смерти.

— Уходи! — кричу я, отступая. — Уходи!

И как будто он ждал только слова — он падает на меня, сбивая меня с ног, все такой же огромный, разбросанный и безгласный. Я с содроганием освобождаю придавленные ноги, вскакиваю и хочу бежать — куда-то в сторону от людей, в солнечную, безлюдную, дрожащую даль, когда слева, на вершине, бухает выстрел и за ним немедленно, как эхо, два других. Где-то над головою, с радостным, многоголосым визгом, криком и воем проносится граната.

Нас обошли!

Нет уже более смертоносной жары, ни этого страха, ни усталости. Мысли мои ясны, представления отчетливы и резки; когда, запыхавшись, я подбегаю к выстраивающимся рядам, я вижу просветлевшие, как будто радостные лица, слышу хриплые, но громкие голоса, приказания, шутки. Солнце точно взобралось выше, чтобы не мешать, потускнело, притихло — и снова с радостным визгом, как ведьма, резнула воздух граната.

Я подошел.

* * *

ОТРЫВОК ВТОРОЙ

… почти все лошади и прислуга. На восьмой батарее так же. На нашей, двенадцатой, к концу третьего дня осталось только три орудия — остальные подбиты, — шесть человек прислуги и один офицер я. Уже двадцать часов мы не спали и ничего не ели, трое суток сатанинский грохот и визг окутывал нас тучей безумия, отделял нас от земли, от неба, от своих, — и мы, живые, бродили — как лунатики. Мертвые, те лежали спокойно, а мы двигались, делали свое дело, говорили и даже смеялись, и были — как лунатики. Движения наши были уверенны и быстры, приказания ясны, исполнение точно — но если бы внезапно спросить каждого, кто он, он едва ли бы нашел ответ в затемненном мозгу. Как во сне, все лица казались давно знакомыми, и все, что происходило, казалось также давно знакомым, понятным, уже бывшим когда-то; а когда я начинал пристально вглядываться в какое-нибудь лицо или в орудие или слушал грохот — все поражало меня своей новизною и бесконечной загадочностью. Ночь наступала незаметно, и не успевали мы увидеть ее и изумиться, откуда она взялась, как уже снова горело над нами солнце. И только от приходивших на батарею мы узнавали, что бой вступает в третьи сутки, и тотчас же забывали об этом: нам чудилось, что это идет все один бесконечный, безначальный день, то темный, то яркий, но одинаково непонятный, одинаково слепой. И никто из нас не боялся смерти, так как никто не понимал, что такое смерть.

На третью или на четвертую ночь, я не помню, на одну минуту я прилег за бруствером, и, как только закрыл глаза, в них вступил тот же знакомый и необыкновенный образ: клочок голубых обоев и нетронутый запыленный графин на моем столике. А в соседней комнате, — и я их не вижу — находятся будто бы жена моя и сын. Но только теперь на столе горела лампа с зеленым колпаком, значит, был вечер или ночь. Образ остановился неподвижно, и я долго и очень спокойно, очень внимательно рассматривал, как играет огонь в хрустале графина, разглядывал обои и думал, почему не спит сын: уже ночь, и ему пора спать. Потом опять разглядывал обои, все эти завитки, серебристые цветы, какие-то решетки и трубы, — я никогда не думал, что так хорошо знаю свою комнату. Иногда я открывал глаза и видел черное небо с какими-то красивыми огнистыми полосами, и снова закрывал их, и снова разглядывал обои, блестящий графин, и думал, почему не спит сын: уже ночь, и ему надо спать. Раз недалеко от меня разорвалась граната, колыхнув чем-то мои ноги, и кто-то крикнул громко, громче самого взрыва, и я подумал: «Кто-то убит!» — но не поднялся и не оторвал глаз от голубеньких обоев и графина.

Потом я встал, ходил, распоряжался, глядел в лица, наводил прицел, а сам все думал: отчего не спит сын? Раз спросил об этом у ездового, и он долго и подробно объяснял мне что-то, и оба мы кивали головами. И он смеялся, а левая бровь у него дергалась, и глаз хитро подмаргивал на кого-то сзади. А сзади видны были подошвы чьих-то ног и больше ничего.

В это время было уже светло, и вдруг — капнул дождь. Дождь — как у нас, самые обыкновенные капельки воды. Он был так неожидан и неуместен, и мы все так испугались промокнуть, что бросили орудия, перестали стрелять и начали прятаться куда попало. Ездовой, с которым мы только что говорили, полез под лафет и прикорнул там, хотя его могли каждую минуту задавить, толстый фейерверкер стал зачем-то раздевать убитого, а я заметался по батарее и что-то искал — не то плащ, не то зонтик. И сразу на всем огромном пространстве, где капнул дождь из набежавшей тучи, наступила необыкновенная тишина. Запоздало взвизгнула и разорвалась шрапнель, и тихо стало — так тихо, что слышно было, как сопит толстый фейерверкер и стукают по камню и по орудиям капельки дождя. И этот тихий и дробный стук, напоминающий осень, и запах взмоченной земли, и тишина — точно разорвали на мгновение кровавый и дикий кошмар, и, когда я взглянул на мокрое, блестящее от воды орудие, оно неожиданно и странно напомнило что-то милое, тихое, не то детство мое, не то первую любовь. Но вдалеке особенно громко прозвучал первый выстрел, и исчезло очарование мгновенной тишины; с тою же внезапностью, с какою люди прятались, они начали вылезать из-под своих прикрытий; на кого-то закричал толстый фейерверкер; грохнуло орудие, за ним второе, снова кровавый неразрывный туман заволок измученные мозги. И никто не заметил, когда прекратился дождь; помню только, что с убитого фейерверкера, с его толстого, обрюзгшего желтого лица скатывалась вода, вероятно, дождь продолжался довольно долго…

… Передо мною стоял молоденький вольноопределяющийся и докладывал, держа руку к козырьку, что генерал просит нас удержаться только два часа, а там подойдет подкрепление. Я думал о том, почему не спит мой сын, и отвечал, что могу продержаться сколько угодно. Но тут меня почему-то заинтересовало его лицо, вероятно, своею необыкновенной и поразительной бледностью. Я ничего не видел белее этого лица: даже у мертвых больше краски в лице, чем на этом молоденьком, безусом. Должно быть, по дороге к нам он сильно перепугался и не мог оправиться; и руку у козырька он держал затем, чтобы этим привычным и простым движением отогнать сумасшедший страх.

— Вы боитесь? — спросил я, трогая его за локоть. Но локоть был как деревянный, а сам он тихонько улыбался и молчал. Вернее, дергались в улыбке только его губы, а в глазах были только молодость и страх — и больше ничего. — Вы боитесь? — повторил я ласково.

Губы его дергались, силясь выговорить слово, и в то же мгновение произошло что-то непонятное, чудовищное, сверхъестественное. В правую щеку мне дунуло теплым ветром, сильно качнуло меня — и только, а перед моими глазами на месте бледного лица было что-то короткое, тупое, красное, и оттуда лила кровь, словно из откупоренной бутылки, как их рисуют на плохих вывесках. И в этом коротком, красном, текущем продолжалась еще какая-то улыбка, беззубый смех — красный смех.

Я узнал его, этот красный смех. Я искал и нашел его, этот красный смех. Теперь я понял, что было во всех этих изуродованных, разорванных, странных телах. Это был красный смех. Он в небе, он в солнце, и скоро он разольется по всей земле, этот красный смех!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Первоисточник: ffatal.ru

Рыба. Ненавижу рыбу. Всегда ненавидела рыбу. Даже аквариумные рыбки вызывают у меня рвотный рефлекс. Помню, в детстве мама дала мне попробовать салат под шубой, я не знала, что там рыба, и съела всего одну ложку этого дурацкого салата. После меня рвало, ужасно рвало и я рыдала. До сих пор помню этот день, словно вчера было.

03:15. Сплю. Сквозь сон слышу запах. Ужасный рыбный запах. Пахло, пардон, немытым женским половым органом с примесью гнили и болотной ряски. Господи, не могу дышать. Встаю, и иду на кухню, мою руки и лицо, глубоко вдыхаю этот противный воздух. Откуда он идет? В моей квартире не может так пахнуть. Наверняка запах исходит от соседей. Нет, не могу тут находится, меня сейчас стошнит. Быстро натягиваю на себя одежду и мигом выхожу из квартиры. Мне нужен воздух. Нормальный, свежий воздух. Выхожу на улицу, иду подальше от своего дома. Сажусь на лавочку, около детского сада. Все то время, что я шла сюда, я пыталась не дышать, пыталась не вдыхать воздуха, чтобы насладится им на лавочке и забыть о зловонии. Пришла. Сажусь поудобнее. Раз. Два. Три. Глубоко вдыхаю... Нет, не может быть. Нет, нет и нет! Запах усилился! Он, черт возьми, усилился! Тут ещё хуже чем дома. Я не хочу дышать. Мне просто плохо, голова идет кругом. Когда это закончится?

Быстро бегу в сторону своего дома. Забегаю в подъезд. Бегу по лестнице. Шмяк. Смотрю на то, что шмякнуло под моими ногами.

Рыба. Прогнившая, с распоротым животом, она лежала на ступеньке, а я на нее наступила. Как я ее не заметила? С ее живота текла алая кровь с белой слизью. Слизь шпаркала и надувалась в странные шары, которые с сочным звуком лопались. Мерзко, очень мерзко! Бегу к своей двери, в спешке ели открываю ее, не раздеваясь бегу в спальню и ложусь в кровать, зарываясь в одеяло с головой. Плачу. А запах не покидает меня, я слышу этот запах повсюду. Голова все ещё кружится. Сил нет. Хочу спать.

Проснулась от того же запаха, только он стал ещё более невыносимым. На часах всё ещё 03:15. Голова трещит, в ушах непонятный звон. Откидываю одеяло в сторону и слышу шлепок. На пол что-то хлюпнулось. Ну сколько можно! Я резко вскакиваю с кровати, и чувствую что мои ноги тонут. Тонут в чем-то противном и скользком. Я тону в рыбе. Её много. Она повсюду. Весь мой пол усыпан ею. Мертвая, кровоточащая и вонючая рыба покрывала мой пол. Так же она лежала на креслах, на столе, около компьютера. Она просто повсюду. Некоторые рыбы перехлюпываются друг с другом, они все живы, только как? Их животы вспороты и с них все ещё течет эта слизь! Некоторые бьются в конвульсиях, открывают свой рот, с которого льется бело-красная жидкость. Я снова плачу. Пересиливая себя, я иду по рыбе, чувствуя вонь, чувствуя неприятное трение чешуи по своим ногам. А они шевелятся. И холодно, моим ногам чертовски мокро и холодно. Кое-как добираюсь до компьютера. Пишу это. Запах становится сильнее, я больше не могу. Я правда не могу. Сейчас в ванной раздается непонятный гул и привычное хлюпанье, только в 10 раз сильнее. Я включила музыку и печатаю. Печатаю, лишь бы не думать о том, что происходит сейчас. Рыбы уже почти мне по пояс. Её все больше и больше. Не могу.

Простите, не могу.
Первоисточник: fearstory.my1.ru

Автор: С. М. Татаринов

Летом 1985 года меня отправили в командировку в Ялту реконструировать дом-музей имени композитора А. А. Спендиарова. Не знаю, сохранился ли он сейчас, но раньше он находился на самом побережье.

Приехал я в Симферополь, сел на троллейбус и к вечеру был в Ялте. Помню, солнце уже садилось за горы. Темнело. В городском управлении по культуре и туризму, куда я был прикомандирован, мне дали машину для поездки в кемпинг «Поляна сказок» — там предстояло мне жить.

Машина была старая, «ГАЗ-24». Шофер оказался словоохотливым, все рассказывал о прелестях курортной жизни, говорил, что я должен весело провести время. Дорога проходила по горному серпантину. Где-то на середине пути у машины стал греться двигатель, выкипела вода в радиаторе. Шофер остановил машину, взял ведро и пошел к какому-то ручейку, стекающему с горы. Я остался в машине. Открыл окно и наслаждался крымским пейзажем. Душа ликовала. В то время машин было мало, дорога пустынна.

Вдруг в метрах в пятидесяти от машины показалась моя мама. Она махала рукой, звала меня к себе. Я удивился — её здесь быть никак не могло. Сутки назад, приехав в Симферополь, я позвонил ей домой, отчитался о прибытии. Но мама звала меня все сильней, все настойчивей, хотя сама не подходила. Недоумевая, я вышел из машины и пошел к ней. Пройдя метров тридцать, я услышал за спиной скрип тормозов и сильный удар. Обернулся и остолбенел от ужаса: рейсовый автобус сбил наш «ГАЗик», и он рухнул на дно ущелья.

На моего шофера, прибежавшего на шум, было жалко смотреть. А у меня, от осознания того, что я мог бы находиться в салоне, мурашки побежали по спине. Я посмотрел туда, где стояла моя мама. Там никого не было.
Автор: Gin

Со мной произошел один странный случай. Ничего, конечно, ужасного в нем не было, но объяснить я его до сих пор не могу.

Я в детстве жил с родителями в Москве. Когда мне исполнилось 18, родители купили себе дом в Подмосковье и съехали туда, оставив мне квартиру. Спустя несколько лет умерли мои дедушка и бабушка, в наследство оставив участок со старым домом во Владимирской области. Родители сказали, что дом либо продаем, либо я могу оставить его себе. Я оставил дом себе. Так как он находился в плохом состоянии, я один (хотя бывало, что и с друзьями) приезжал его ремонтировать.

Как-то раз летом, приехав в деревню заняться домом, я обнаружил, что забыл в прошлый раз убрать в дом свою рабочую одежду, оставив её возле летней душевой. Пролежав на улице довольно большой срок, вещи просто превратились в тряпье. Упрекнув себя за забывчивость, я пошел в дом — может, что-то из вещей, оставшихся от деда, подойдет мне? Я нашел старую военную рубашку и рабочие штаны, а вот с обувью было посложней — выбор был невелик, я нашел только старые сапоги. Надев все это, я начал заниматься ремонтом.

Примерно через час ко мне подошел сосед. Поздоровавшись со мной, он спросил, не могу ли я ему помочь в доме, так как он тоже затеял ремонт. Я согласился (сосед сам частенько помогал мне), сказав, что зайду к ним минут через десять.

Выходя из дома, я встретил бабушкину подругу бабу Нину. Мы перекинулись пару слов, и уже когда я отходил от нее, она спросила, не жарко ли мне. Я ответил, мол, учитывая, что стоит лето, жарко, скорее всего, всем. Баба Нина пристально посмотрела на меня и, пожав плечами, пошла дальше.

Когда я зашёл в соседский дом, меня встретила баба Таня, мать соседа. Поздоровавшись, она спросила:

— Сынок, а тебе в валенках не жарко?

Я ответил, что это не валенки, а сапоги, и пошел в дом, думая: «Совсем баба Таня старая стала, валенки от сапог уже не отличает». Зайдя в дом, я услышал, как сосед из комнаты крикнул, что я как раз вовремя, и чтобы я заходил к нему прямо в обуви, так как доме ремонт, и все равно грязно. Я так и сделал, и мы с соседом приступили к работе. Минут через двадцать к нам в комнату зашла жена соседа и спросила, не налить ли нам холодного компота. Мы, естественно, согласились. Уже на выходе из комнаты жена соседа спросила меня, почему я в валенках — ведь на улице лето. Не дождавшись ответа, она ушла за компотом. Сосед, который только обратил внимание на мою обувь, также поинтересовался, почему я в валенках. Уже немного озадаченный, я сказал ему, что это сапоги. Сняв один сапог, я вручил его соседу. Он удивлённо покрутил в руках сапог, потом посмотрел на меня и на сапог на моей ноге. Вернув мне сапог, он сказал:

— Действительно, сапоги... И даже на валенки не похожи...

В итоге он все списал на жару. Я надел сапог обратно. В комнату вернулась жена соседа с компотом. Посмотрев на меня, она спросила, когда это я успел валенки на сапоги поменять. Я ответил, что в них и был, на что она мне раздраженно ответила, что валенки от сапогов она отличить может, и что у нас дурацкие шутки. С тем и ушла на кухню. Мы с соседом переглянулись, но не стали разводить по этому поводу дискуссий — просто продолжили работать.

Тем же вечером я закинул эти сапоги обратно в кладовку и больше не надевал их. Вот такие валенки произошли с сапогами деда.
Года полтора назад мы переехали в новый дом, но речь пойдет о квартире, в которой я и моя семья жили раньше. Для начала стоит сказать, что квартира построена немцами после войны и в ней многое произошло за столько лет, так что неудивительно, что она стала «нехорошей». В ней жили еще мои прабабушка и бабушка, потому мы стали такими же жильцами. Мама рассказывала, что я, будучи еще маленьким ребенком, показывала в углы и на ломаном детском языке говорила про «странного дядю».

По мере взросления я всё чаще замечала странные вещи. Когда я шла в темноте по коридору в комнату, мне иногда казалось, что кто-то смотрит в спину, а трусихой или параноиком я никогда не была. Создавалось впечатление, что кто-то за мной идет, что вот-вот схватит, и я торопилась в комнату. В зеркальном отражении я периодически видела всякого рода тени, но ссылалась на разыгравшееся воображение. Иногда ночью доводилось слышать чьи-то странные голоса в пустой комнате или шорохи, хотя мышей там не водилось. Еще можно отметить, что квартира всегда была темной. В прямом смысле. Даже в яркий солнечный день света проникало в нее мало. Поскольку это была коммунальная квартира, а наши соседи в своей комнате по неизвестной мне причине не жили, та пустовала, но была открыта. Иногда, когда я из любопытства заглядывая внутрь, мне становилось еще более неуютно, чем в другой части жилища, поэтому заглядывала я туда нечасто, да и делать там было нечего — пустая комната с потугами на ремонт, серым потолком и ободранными стенами.

У нас над входной дверью висела икона. Несмотря на то, что ее регулярно протирали и следили за чистотой, она была постоянно в паутине и пыли. Может, и мелочь, но мне это кажется странным. Мама пробовала квартиру освящать, ходила с церковными свечами вдоль углов, и те начинали коптиться и плеваться почерневшим воском. На время приходило затишье, но потом все начиналось вновь. Когда доводилось оставаться дома одной, мне практически всегда становилось не по себе. В одиночестве стены казались чересчур темными, потолок — слишком низким, тишина — подозрительно гнетущей.

Самой жуткой ночью была почему-то именно последняя. Продав квартиру вместе с жителями той пустующей комнаты и поделив деньги, мы стали незамедлительно собираться. Той ночью мне было страшно, как никогда ранее. Хочу сказать, что из имеющихся трех комнат мы владели двумя, и поскольку в одной жила моя бабушка, мне с родителями приходилось делить большую комнату. Чтобы у меня было какое-то личное пространство, моя часть была отгорожена шторами. Я помню, как тяжело мне было спать. Коты вели себя более чем странно — они пятились в углы и прятались, иногда издавая шипение. Шторы странным образом шевелились (причём щели отсутствовали и о сквозняке речи идти не могло). Из коридора квартиры доносилось нечто, похожее на тихий вой. Лежа в кровати и вслушиваясь в эту жуть, я вдруг ощутила какой-то вес на ногах. Попеняв на кота, я приподнялась, чтобы погладить его, но там никого не было. Стоило мне лечь, как я ощутила сильное давление на грудь. Тот ужас я не могу передать словами. С трудом ухватившись за распятие на тумбочке, я прижала его к себе, и давление тут же пропало.

На следующий день, когда мы перетащили вещи в грузовую машину, отец с грузчиками поехали в новый дом выгружать вещи, а я с бабушкой и мамой осталась. Захотелось перекусить — сходив в магазин, я принесла продукты и протянула маме сдачу. Десять железных рублей выпали из моей руки и упали на пол. Нагнувшись, чтобы поднять их, я денег не увидела, хотя закатиться им было некуда. Действительно некуда — всю мебель ведь уже вынесли. Потом бабушка стала подметать веником и всё равно ничего не нашла.

На днях я обсудила с мамой эти события, и она тоже рассказала страшную историю. Она в молодости слушала рок-музыку, в особенности «Алису». Тогда в ее комнате висел плакат с вокалистом Константином Кинчевым. Однажды ее подруги остались на ночлег у нее. Болтая перед сном, они обе увидели в свете луны, как певец жутко улыбнулся с плаката и подмигнул. Это не могло быть галлюцинацией, так как это одновременно увидели все, кто был в комнате. Еще мама заметила, что эта квартира почему-то главным образом вредит подросткам и детям.

Поскольку я всё ещё учусь в той же школе, что и до переезда, то иногда прохожу мимо той квартиры и смотрю на окна. Они такие же темные на фоне соседних окон. Мне сразу становится неуютно, поэтому идти я стараюсь быстрее. Очень рада, что я там больше не живу.
Динка, моя сестра, младше меня на семь лет. Когда началась эта история, ей, если не ошибаюсь, было пять лет, мне, соответственно, двенадцать. Отец ушел из семьи еще до Динкиного рождения, и мама воспитывала нас одна. Как следствие, она часами пропадала на работе, поэтому заботы о сестренке во многом легли на мои плечи.

И вот стала я замечать, что младшенькая моя ведет себя странно. Раньше минуты не могла одна просидеть, все требовала, чтобы я ее развлекала, а тут часами торчит в комнате, играет себе в одиночестве. Впрочем, понаблюдав за Динкой, я поняла, что не так уж она и одинока в своих играх. Заглядываешь порой в детскую, а сестра с кем-то разговаривает, смеется, протягивает куда-то в пустоту свои игрушки.

Поначалу меня это веселило, и однажды я решила поинтересоваться, с кем же Динке так весело.

— Девочка приходит, — спокойно пояснила сестричка. — Я с ней играю.

— Это какая еще такая девочка? Придумала небось, врушка!

— А вот и нет, — Динка обиженно надула губы. — Она настоящая.

— Ну и что тебе говорит твоя настоящая? — засмеялась я.

— Ничего не говорит. Не умеет она разговаривать. И ручки у нее... больные...

После этого разговора сестра регулярно снабжала меня подробностями своего общения с новой подружкой. По рассказам девочка была примерно ее ровесницей («большая, как я»), но почему-то не умела говорить, и руки у нее были, как выражалась Динка, «больные и кривенькие».

Знаете, я даже иногда подглядывала за сестренкой. Выглядела она в такие моменты очень забавно. Одновременно с этим меня поражала доброта нашей маленькой Динки. Она так нежно заботилась о своей выдуманной больной подруге, показывала ей какие-то игры, что-то рассказывала... Меня, видимо, в силу того, что я сама была ребенком, вся эта ситуация нисколько не тревожила. Ну, подумаешь, фантазирует сестра, что здесь такого? Мама же из-за своей вечной усталости и загруженности, думаю, просто не замечала этих странностей. Занят ребенок, и то хорошо.

Постепенно Динка перестала рассказывать мне о визитах девочки, а потом призналась, что та просто перестала ее навещать. Однако еще несколько лет после этого, когда я со смехом начинала вспоминать о «кривеньких и больных ручках», она уверяла, что подружка действительно существовала. Со временем мы просто перестали вспоминать эту историю, появились другие проблемы, новые интересы.

Ситуация прояснилась намного позже, когда мы с сестрой были уже взрослыми. Именно тогда мама все-таки решилась открыть нам страшную тайну, которая мучила ее все эти годы. Оказывается, Динка появилась на свет не одна. Мамочка наша родила девочек-двойняшек, одна из которых была крепкой и здоровенькой, другая — больной. Детский церебральный паралич, или ДЦП, как его коротко называют.

Мама, на тот момент одинокая и уже имеющая на руках малолетнего ребенка, осознавала, что больную девочку ей просто не потянуть. И тогда она решилась на тяжелый и отчаянный шаг — написать отказную. Домой она вернулась с Динкой. О существовании же другой, нездоровой малышки знали только мои бабушка и дед, хранившие этот секрет до самой смерти. Город у нас большой, не из тех, где шила в мешке не утаить — видимо, поэтому страшный мамин грех так и не выплыл наружу.

Сначала она просто старалась забыть о произошедшем, но с годами становилось только больнее. Представляю, каково ей было, когда она смотрела на Динку и понимала, что где-то без нее растет точно такая же ее дочь. В итоге мама приняла решение найти её и забрать. Отыскать оказалось несложно, но в специализированном детском доме, куда попала сестра, ей сообщили, что Софья (такое имя дали девочке) умерла от тяжелейшего воспаления легких в возрасте двух с половиной лет.

Вот тогда-то и вспомнила Динка о визитах своей «воображаемой» подружки. Плакали втроем. Бедная Сонечка — надеюсь, она не держит на нас зла...
Мне тогда было десять лет, сестре — чуть больше пяти. Мы тогда спали в одной комнате, на тахте — я с краю, она у стенки. Однажды ночью я проснулась непонятно из-за чего. Сна не было ни в одном глазу. Лежала лицом к комнате, только хотела перевернуться на другой бок, смотрю — напротив меня на шкафу пятно жёлтое, как будто свет от луны. Вот только шторы у нас в комнате всегда плотные висели — лунный свет, если и пробивался, то в районе потолка, а тут в полуметре от пола пятно это.

Пока я сей факт обмозговывала, пятно начало трансформироваться в человеческое лицо. В жуткую, уродливую, страшенную харю. Эта морда начала разевать рот, как будто говорила что-то. Хмурится и всё говорит, говорит... а звука нет. Она уже злиться начала, уже орёт что-то, а я в ужасе смотрю и повернуться не могу — всё тело от такого кошмара сковало. Еле-еле отвела глаза, развернулась к стене и накрылась одеялом с головой. Не знаю, сколько времени так лежала, но в конце концов заснула.

Просыпаюсь. Ещё темно, но на шкафу, естественно, нет ничего. А рядом сестра лежит, проснулась и не встаёт. Спрашиваю:

— Ты чего?

А она рассказывает, что ночью жёлтое лицо страшное видела на шкафу и боится теперь одна идти умываться мимо шкафа. Тут меня повторно волной ужаса накрыло. Одно дело, когда ты одна такую штуку видишь, и совсем другое, когда и другие увидели. Чтобы не пугать малышку, сказала, что это просто сон плохой был. Больше мы с ней к этому вопросу не возвращались никогда. Но, что странно, с тех пор мне начали сниться кошмары каждую ночь. Жуткие, цветные, реалистичные — с запахами, ощущениями...

Поскольку сестра отказывалась спать с краю, а я натурально боялась, то я брала в кровать к нам огроменного плюшевого медведя и клала его с краю. До сих пор не могу спать с краю. До 19 лет спала с мягкими игрушками, пока не переехала жить к будущему мужу. Даже теперь, если он задерживается и я ложусь спать, то беру в постель нашу собаку. Всегда сплю у стенки, уткнувшись носом в угол, и никак по-другому. Муж уже и высмеивать пытался, и злился, и даже напугать пробовал, но ничего, кроме синяка (когда полез пугать, заорала на весь дом и заехала пяткой в глаз со всей дури) не получил и бросил свои попытки купировать мою фобию. Привык к моим крикам по ночам, когда мне снятся кошмары. Помимо страшных снов, с той ночи пришло ко мне и ещё кое-что — вот только страшно пользоваться тем, что дают. Уж больно по ночам страшно, и кто его знает, какой счёт мне потом предъявят за использование того, чего не следует.
Это мне брат рассказал. Он лет шесть назад служил в морском флоте, и было это всё в городке Новоозёрное, что близ Евпатории. Это военный городок, но ночью нельзя пройти в часть даже через КПП, там никогда не бывает чужих. Там плац — всё это закрытое, ограждённое место, и только море, и всё вокруг перекрыто и охраняется, то есть «враг не пройдёт». Да там и спрятаться негде — я знаю, я же ездила на присягу.

Тральщик, на котором служил брат, стоял последним у причала. Справа от него, метрах в десяти — высоченное ограждение из плит, которым заканчивается причал, а за ним — только море, и там эти корабли все стоят. В ту ночь там был только их маленький тральщик «Мариуполь», вернувшийся из учений, больше никаких других кораблей не было.

Так вот, брат рассказывает, что стояли они с другом на вахте. Было около двух часов ночи, в три они должны были смениться. Тут Мотор (такая была кличка у друга) кивает в сторону осторожно так и говорит тихо:

— Я не понимаю, меня что, «глючит»?

Брат смотрит и видит, как со стороны плит, которыми заканчивается причал, бредёт человек. Ростом под два с половиной метра, но он как-то сутулится, весь в лохмотьях, ободранный, волосы такие неряшливые по пояс, и от ноги у него тянется какая-то цепь, а к ней что-то привязано и волочится по асфальту с тяжёлым звоном. Ну, солдаты подняли начали по уставу обращаться к нему — стоять на месте, как попал сюда, документы, пропуск, то, это... А человек идёт, как будто не слышит, сам сгорбленный такой, и бормочет одно и то же: «Как же так? Я тяну, а оно не тянется. Я ведь тяну, а оно не тянется. Как же так?». Всё время повторяет эти слова и не реагирует на моряков. Моряки к тому времени уже изрядно поиспугались и закричали ему — будем, мол, стрелять. Ну как это? У них вахта, а тут какой-то посторонний гражданский забрёл. Да и куда он идёт? Всё ведь перекрыто.

Так вот, друг уже хотел выстрелить (не в мужика, а в воздух — мол, тревога; им можно это было сделать после какого-то предупреждения), а мужчина в этот момент остановился, замер, потом развернулся и пошёл прямо на них. Брат и Мотор тут уже и вправду решили стрелять на поражение — и будь, что будет. Мужик, весь перекошенный, хромой и в лохмотьях, с цепью на ноге, медленно так и уверенно на них шёл. И всё бормотал это своё: «Я тяну, а оно не тянется». И просто шёл к ним. Друг уже прицелился, и тут на брата что-то нашло. Он сам не понял, зачем сказал:

— Мотор, не надо, он не отсюда...

Брат даже не понял, что он имел в виду — просто выпалил это в панике. И это существо — или человек, не знаю — остановилось у самой воды. Моряки едва не кричат о страха, а пришедший этот стоит напротив них — голова всё так же склонена, и они не могли его лицо увидеть — и бормочет уже громче. А потом резко развернулся и пошёл влево вдоль причала. Поскольку во время вахты пост покидать нельзя ни при каких обстоятельствах, брат и Мотор не поняли, куда делся мужик. Просто там никуда и не денешься — впереди всё перекрыто, а рядом море. Они слышали, как он прошёл ещё сколько-то там метров, и цепь эта тянулась позади, а потом всё пропало: и шаги, и бормотание, и лязг от цепи.

Боцман потом сказал, что это существо иногда, очень редко, возникает там, но оно просто проходит мимо. Если стоит больше кораблей, то он вдоль всего причала проходит, и все, кто на вахте, его видят: он проходит вдоль и исчезает. За все два года службы брат видел его только однажды — больше он с ним не встречался.

Брат вот что теперь думает: может быть, существо искало какой-то помощи — может, потому и показывалось там, дефилируя вдоль всего причала. Ему что-то было нужно. Жаль, что никто не выяснил.
Автор: Fragrant

Значит, работаю в ангаре — в помещении где летом жара, а зимой холод. Работаю с помощником, но он постоянно в разъездах. Как всегда и везде, старые коммуникации дают о себе знать — раз в неделю систематически пропадает свет, вокруг тьма, ни окон, ни дверей, на улице холодно, ангар отапливается электричеством — в общем, вы понимаете. Обычно оно всегда так получается, что чем срочнее заказ, тем больше вероятность вырубания света.

Железный ангар разделен на два этажа. Второй этаж — склад другой фирмы. Там шубы, шкуры животных, кожа и прочий галантерейный брухт.

Итак, дано: вечером мне нужно сделать 30 электроник при норме 20 в день (если не отвлекают — а отвлекают раз в 5-10 минут). Коллега в разъезде. На улице минус 2 градуса, в ангаре — плюс 2. Отопления нет, потому что с утра выключился свет.

Я в кромешной тьме (дверь для света-то не откроешь), закутанный в плед, окоченевшими руками кручу отверткой электронику. Понимаете мое состояние? Злой, голодный и уставший.

Тут вижу со стекла своей будочки — свиное рыло на меня смотрит в упор!

Нет, не подумайте, что отблеск или что-то такое. Настоящая огромная свиная голова! Живая! Глазки-бусинки прямо сверлят меня, уши шевелятся, язык высунут…

Теперь на секунду подумаем обо мне: ни горячего чая с утра, ни кофе, продрогший, измотанный, в свете затухающего китайского фонарика, издерганный и вымотанный… В общем, первой реакцией на эту гигантскую свиную голову, заглядывающую ко мне в будочку через стекло, был мой озверевший ор:

— АХ ТЫ Ж ТВАРЬ!!!

Я никогда не отличался смирением. А уставший бываю даже крайне агрессивным. Вот и тут вспылил. Нет, ну в самом деле — такие ужасные условия труда, спешка, холод, а тут еще какая-то нечисть решила меня напугать?

И я, схватив молоток, выскочил из будки, чтобы слить всю злость на непрошеного гостя, решив затюкать его инструментом.

Выскочил, и, как понимаете, ни свиней, ни тел, ни вообще никого — полная темнота и тишина.

Это я уже потом, минут через пять в дрожь впал, и до вечера в испуге озирался по сторонам.

* * *

Второй эпизод опять же происходил в подобной ситуации. С утра пропал свет. Опять и снова. Я сижу в будочке, правда, загрузки нет. Тишина, телефоны молчат. Я бухаю. Нет, ну а что? На улице похолодало — минус 3 градусов. В ангаре ровно ноль, к вечеру еле-еле в будке набирается плюс 1 градус. И то благодаря тому, что солнце железо ангарное греет. Я, укутанный пледом, в утепленной одежде, с коньяком — или вы думаете, что начальство не понимает, что мне греться надо? Заканчиваю первую бутылку. Холодно, так что пью по чуть-чуть, но в течении целого дня — практически две бутылки и уходит. Тут слышу в ангаре (это в полнейшей тишине-то):

— Э, мужик!

Я смотрю из будочки — какая-то тень в углу склада. Далеко, между прочим, в свете фонарика не разглядеть.

И эта тень опять же:

— Э, мужик!

Я выхожу, чтобы посмотреть на нарушителя. Территория-то охраняемая! Кто тут шляется?

Выхожу, направляю фонарь на нарушителя — а он уже практически через полсклада прошмыгнул. И это за секунду, которую я потратил, чтобы выскочить. Освещаю его — а он, блин, прозрачный! Насквозь видно стеллажи за ним, предметы, колонны...

И эта тень опять издает вполне громко:

— Э, мужик!

Я сразу начинаю на него кричать:

— Сам ты мужик, понял? Иди на... отсюда! Еще раз увижу убью, на..., или тебе сейчас на пальцах объяснить?

Вот сам не знаю, с какого перепугу я так кинулся агрессивно на призрака. Может, он и хотел чего? Но я был уже выпивши и злой. Поймите и меня правильно.

Быстро нагибаюсь, чтобы схватить разводной ключ, и бегу к тени. А эта, прости Господи, тень уже опять в конце склада — в углу. Я издалека метаю в нее ключом — тот падает рядом с ним. Звон, скрежет, гул — все дела.

Тень кричит:

— Я тебя боюсь, мужик!

... и исчезает.

Вот после этого я и оторопел. Где-то там в уголке сознания начала развиваться мысль, которая полностью оформилась через минуту. Я выразил ее почему-то вслух:

— Офигеть! Я привидение напугал! О-ФИ-ГЕТЬ!

И знаете, после этого стало так легко на душе, как будто все мои проблемы в секунду решились... так, знаете ли, легко даже дышать стало...

* * *

Третий раз, на том же складе.

Стандартная работа — и загрузки нет, но и расслабиться нельзя. Будний день.

Во время перекура мне приходит ссылка на мантру (у меня есть знакомый, который любит это все, и постоянно окружающих кормит информацией о чем-нибудь азиатском, ему интересном). Почему бы и нет? Все его ссылки на мантры были удобоваримыми, и даже, я бы сказал, сами индийские мантры бывают иногда красивыми. Открываю. «Нрисимха Кавача». По описанию, выгоняет всякую нежить. Звучит! Включаю колонки на полную, запустил воспроизведение и пошел дальше работать.

Длинная оказалась мантра, как и все мантры моего друга. Меня поразил слог и тембр. Красиво, блин!

Где-то перед концом «Нрсимха Кавача» прямо надо мной взрывается с осколками лампа дневного света (вы сами понимаете, что такое принципиально невозможно), и кто-то кричит сверху, там, где кожи. Притом раздаётся другой крик — ближе, знаете, к рыку льва, чем к человеческому. Такой звериный:

— Жжжжееееееттттт!!!

Я в опешившем состоянии кричу туда — наверх:

— Ну так и на... иди отсель, если жжет!

Тут же выключается свет во всем ангаре, но не мантра. Компьютер с бесперебойником, что вы!

Я бегу к электрическому щитку, чтобы узнать — вдруг просто автомат выбило, или это по всей территории?

Мантра заканчивается, и на ее последних словах слышу голос того самого призрака, на которого наорал еще с месяц назад:

— Я тебя боюсь, мужик...

И так же неожиданно включился свет.

Сейчас середина зимы, а события происходили осенью.

За последние месяцы ничего не происходит. Работаю с напарником, как и обычно.

Вот и вся история одного ангара.
Я проходил практику в своём ВУЗе. Живу я на окраине города, а ехать нужно в центр, поэтому вставать приходится рано, часов в пять — а если ничего с вечера не приготовить, то и ещё пораньше. Однажды обычным утром, проснувшись, я включил свет в своей комнате и ушёл на кухню, чтобы приготовить кофе. Когда я вернулся, моё внимание привлекло окно — точнее, то, что в нём отражалось. Было ещё темно, и отражение в стекле при включенном свете было видно хорошо. Там отражался я. Точнее, не совсем я — я бы выглядел так примерно дня через два после смерти. Лицо раздутое и подгнившее, почерневший нос, волосы частично выпали... Но самое главное — отражение не повторяло моих действий. Мне даже показалось, что оно мне ухмыльнулось, показав окровавленные зубы. А потом оно исчезло.

Некоторое время я, опешив, смотрел на отражение комнаты. С комнатой было всё в порядке — но там не было меня. Я не отражался в стекле. Потом я несколько раз моргнул, и после очередного размыкания век вновь увидел нормальное отражение самого себя.

Позже я поискал сведения в Интернете о таких случаях и наткнулся на понятие двойников-«доппельгангеров». Пишут, что видеть их не к добру. Но с того дня прошлого много времени, а со мной ничего ужасного случилось — значит, наверное, всё в порядке?..
метки: видения