Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЗА ГРАНИЦЕЙ»

Автор: Стивен Кинг

Пока с Гэндальфом все было нормально, Робинсону тоже было нормально. Нормально, не в смысле «все хорошо», а в смысле «жить можно». Он до сих пор просыпался посреди ночи, и нередко в слезах, вырываясь из снов — таких ярких! — в которых Диана с Эллен были живы, но когда он брал Гэндальфа с одеяла в углу и укладывал к себе на кровать, обычно ему удавалось заснуть снова. Самому Гэндальфу было вообще все равно, где спать, и если Робинсон клал его рядом с собой, Гэндальф нисколечко не противился. Ему было тепло, сухо и безопасно. Его спасли и приютили. И больше его ничто не волновало.

Теперь, когда рядом был кто-то — живая душа, нуждавшаяся в заботе, — стало как-то полегче. Робинсон съездил в универмаг в пяти милях от дома по шоссе 19 (Гэндальф сидел на переднем сиденье, уши торчком, глаза горят) и набрал упаковок собачьего корма. Магазин был заброшен и, конечно, разграблен, но никто не польстился на «Эуканубу». После шестого июня людям стало не до домашних питомцев. Так рассудил Робинсон.

Больше они никуда не выезжали. Оставались в доме у озера. Еды было много: и в кладовой рядом с кухней, и в погребе. Робинсон часто шутил насчет запасливости Дианы, мол, она прямо готовится к апокалипсису, но в конечном итоге шутки обернулись против него самого. Против их обоих, на самом деле, потому что Диана уж точно не предполагала, что когда грянет апокалипсис, она окажется в Бостоне, куда она поехала вместе с дочерью узнавать насчет поступления в колледж Эмерсон. Запасов еды было столько, что ему одному хватит до конца жизни. Робинсон в этом не сомневался. Тимлин сказал, что все они обречены.

Если так, то обреченность была красивой. Погода стояла чудесная, солнечная и теплая. Раньше в летние месяцы озеро Покамтак гудело от рева моторных лодок и аквабайков (старожилы ворчали, что они губят рыбу), но этим летом на озере было тихо, если не принимать в расчет крики гагар… но и тех с каждым днем становилось все меньше и меньше, и их крики звучали все реже и реже. Сперва Робинсон думал, что это всего лишь игра его воображения, пораженного горем точно так же, как и все остальные детали его мыслительного аппарата, но Тимлин уверил его, что ему это не чудится. Все так и есть.

— Разве ты не заметил, что в лесу почти не осталось птиц? Гаички не щебечут по утрам, вороны не каркают в полдень. К сентябрю и гагар не останется. Вымрут, как те идиоты, которые все это сотворили. Рыбы продержатся чуть дольше, но в конечном итоге и они тоже погибнут. Как олени, кролики и бурундуки.

С этим, конечно же, не поспоришь. Робинсон видел у озера почти дюжину мертвых оленей и еще нескольких — у шоссе 19, когда они с Гэндальфом ездили в магазин, где раньше у входа висела реклама — ВЕРМОНТСКИЙ СЫР И СИРОП! ПОКУПАЕМ ЗДЕСЬ! — теперь же она валялась надписью вниз на пустующей автозаправке, где уже давно нет бензина. Но самый большой мор животных случился в лесу. Когда ветер дул с востока, в сторону озера, а не прочь от него, вонь стояла неимоверная. Теплая погода только усугубляла положение, и Робинсон однажды высказался в том смысле, что ядерной зимы что-то не видать.

— Еще придет, не беспокойся, — сказал Тимлин, сидя в своем кресле-качалке и глядя на пятнистый закат в кронах деревьев. — Земля еще поглощает удар. К тому же, из последних известий мы знаем, что южное полушарие — не говоря уж о большей части Азии — затянуто сплошной облачностью, и, возможно, уже навсегда. Наслаждайся безоблачным небом и солнцем, Питер. Радуйся, пока есть возможность.

Как будто его сейчас могло что-то радовать. Они с Дианой собирались поехать в Англию — их первый долгий совместный отпуск после свадебного путешествия, — когда Эллен поступит в университет.

Эллен, подумал он. Его дочь, которая только-только пришла в себя после разрыва с ее первым настоящим бойфрендом и снова начала улыбаться.

В это прекрасное постапокалиптическое лето Робинсон каждый день прикреплял поводок к ошейнику Гэндальфа (он понятия не имел, как звали пса до шестого июня; тот явился к нему в ошейнике, на котором висел только жетон о прививке, сделанной в штате Массачусетс), и они шли на прогулку: две мили до весьма недешевого пансионата, где сейчас остался один-единственный обитатель, Говард Тимлин.

Диана однажды назвала эту дорогу раем для ландшафтных фотографов. Большая ее часть проходила по обрывистому берегу озера, за которым, милях в сорока, виднелся Нью-Йорк. Там был один очень крутой поворот, рядом с которым даже поставили знак: ВОДИТЕЛЬ, СЛЕДИ ЗА ДОРОГОЙ! Разумеется, дети, приезжавшие сюда на лето, окрестили его Поворотом мертвеца.

«Лесные просторы» — до Конца света это был частный и весьма недешевый пансионат — располагались примерно в миле от поворота. В главном здании, отделанном диким камнем, когда-то работал ресторан с потрясающим видом из окон, пятизвездочным шеф-поваром и «пивным буфетом», укомплектованным тысячью сортами пива. («Большинство из них пить невозможно, — сказал Тимлин. — Уж поверь мне на слово».) Вокруг главного корпуса, на отдельных лесистых участках, располагалось две дюжины живописных «коттеджей»; некоторыми из них владели крупные корпорации — до того, как шестое июня положило конец любым корпорациям. В начале лета большинство коттеджей пустовало, и в безумные дни, что последовали за шестым июня, те немногие отдыхающие, что успели приехать в «Лесные просторы», сбежали в Канаду, где, по слухам, не было радиации. (Тогда еще оставался бензин, и можно было сбежать.)

Владельцы «Лесных просторов», Джордж и Эллен Бенсоны, остались. Остался и Тимлин, который был разведен и бездетен, то есть оплакивать ему было некого, и он хорошо понимал, что истории о Канаде — наверняка небылицы. Потом, в начале июля, Бенсоны приняли снотворное и улеглись в постель под Бетховена, который звучал на проигрывателе, работавшем от батареек. Тимлин остался один.

— Все, что ты видишь — мое, — сказал он Робинсону, сделав широкий жест рукой. — И когда-нибудь станет твоим, сынок.

Во время этих ежедневных прогулок в «Лесные просторы» Робинсону становилось чуть-чуть полегче, его горе и ощущение полной растерянности слегка унимались; яркий солнечный свет зачаровывал. Гэндальф обнюхивал каждый куст и пытался пометить их все. Он храбро лаял, когда из леса доносились какие-то звуки, правда, при этом старался держаться поближе к Робинсону. Поводок нужен был исключительно из-за мертвых белок и бурундуков. Гэндальф не пытался их метить, он пытался их съесть.

Дорога, ведущая к «Лесным просторам», была ответвлением проселочной дороги, где стоял дом Робинсона и где он теперь жил один. Когда-то дорогу к пансионату закрывали ворота, охраняющие проход от любопытствующих зевак и нищебродов вроде него самого, но сейчас ворота уже не запирались. Около полумили дорога вилась по лесу, где косой тусклый свет, проникавший сквозь кроны деревьев, казался почти таким же древним, как вековые сосны и ели, потом она огибала четыре теннисных корта и поле для гольфа и заворачивала за конюшню, где лошади теперь лежали мертвыми в своих стойлах. Коттедж Тимлина располагался на дальней — по отношению к главному зданию — оконечности территории. Скромный домишко с четырьмя спальнями, четырьмя ванными, джакузи и собственной сауной.

— Зачем тебе четыре спальни, если ты живешь один? — однажды спросил Робинсон.

— Мне самому столько не надо, — ответил Тимлин. — И никогда не было надо. Но здесь все коттеджи на четыре спальни. Кроме «Наперстянки», «Тысячелистника» и «Лаванды». Там спален пять. А у «Лаванды» еще и дорожка для боулинга. Со всеми удобствами. Но когда я ездил сюда ребенком, с родителями, у нас туалет был на улице. Честное слово.

Когда приходили Робинсон с Гэндальфом, Тимлин обычно сидел в кресле-качалке на широкой открытой веранде своего коттеджа под названием «Вероника», читал книгу или слушал музыку на айпаде. Робинсон спускал Гэндальфа с поводка, и пес — обычная дворняга без каких-либо узнаваемых признаков породы, не считая явных ушей спаниеля — мчался вверх по ступенькам, чтобы получить причитавшуюся ему порцию ласки. Погладив Гэндальфа, Тимлин легонько тянул его за серо-белую шерсть в разных местах и, убедившись, что шерсть сидит крепко и проплешин нет, всегда говорил одно и то же: «Замечательно».

В тот погожий денек в середине августа Гэндальф поднялся на веранду лишь на пару секунд, быстро обнюхал ноги Тимлина и тут же спустился с крыльца и побежал в лес. Тимлин поприветствовал Робинсона, подняв руку ладонью вперед, как индеец из старого фильма. Робинсон ответил тем же.

— Пиво будешь? — спросил Тимлин. — Холодное. Только что вытащил его из озера.

— Сегодня опять что-нибудь вроде «Старого пердуна» или «Зеленого змия»?

— Ни то, ни другое. В чулане нашелся ящик «Будвайзера». Король всех пив, как ты, наверное, знаешь. Я его экспроприировал.

— В таком случае, с удовольствием выпью.

Тимлин поднялся кряхтя и пошел в дом, с трудом переставляя ноги. Артрит совершил внезапное вероломное нападение на его бедра, объяснил он Робинсону, и, не останавливаясь на достигнутом, решил предъявить права и на лодыжки. Робинсон никогда не спрашивал, сколько Тимлину лет. С виду — лет семьдесят пять. Его худощавое тело давало все основания предположить, что старик в свое время следил за собой и занимался спортом, но сейчас он уже терял форму. Сам Робинсон был в прекрасной физической форме, никогда в жизни он не чувствовал себя лучше, и в этом-то и заключалась злая ирония судьбы, если учесть, что у него не осталось почти ничего, ради чего стоит жить. Тимлину он точно не нужен, хотя тот всегда принимает его радушно. В это странно прекрасное лето он нужен только Гэндальфу. И это нормально, потому что пока достаточно и Гэндальфа.

Просто парень и его пес*, подумал он.
(*Отсылка к одноименной повести Харлана Эллисона, где речь тоже идет о постапокалиптическом мире (примечание редакции))

Упомянутый пес явился из леса в середине июня, тощий и грязный, с репьями в шерсти и с глубокой царапиной на морде. Робинсон лежал в гостевой спальне (потому что не мог спать в постели, которую они делили с Дианой), страдая бессонницей из-за своего горя и глубокой депрессии, осознавая, что он медленно, но верно склоняется к тому, чтобы сдаться и покончить с этой жизнью. Еще пару недель назад он назвал бы подобный подход проявлением трусости, но с тех пор он узнал несколько неоспоримых фактов. Боль не проходит. Скорбь не проходит. К тому же жить ему в любом случае осталось недолго. Чтобы это понять, достаточно просто вдохнуть запах животных, разлагающихся в лесу.

Он услышал, как кто-то скребется в дверь, и сначала подумал, что это может быть человек. Или медведь, почуявший запах еды, хранившейся в доме. Тогда генератор еще работал, и горели садовые фонари, освещавшие двор, и когда Робинсон выглянул в окно, он увидел маленькую серую собачку. Она то скреблась в дверь, то пыталась улечься на крыльце. Когда Робинсон открыл дверь, собачка сперва отшатнулась, прижав уши к голове и поджав хвост.

— Давай заходи, — сказал Робинсон. — И быстрее, а то комаров напустишь.

Он налил в миску воды, и песик принялся жадно лакать. Потом Робинсон открыл банку консервированного рагу с солониной, и приблуда съел все подчистую. После импровизированной трапезы Робинсон попытался его погладить, надеясь, что пес его не укусит. Пес его не укусил, а облизал ему руку.

— Будешь Гэндальфом, — сказал Робинсон. — Гэндальфом Серым. — А потом разрыдался. Он пытался сказать себе, что смешон со своими слезами, но он не был смешным. В конце концов пес — живая душа. Робинсон был уже не один в доме.

— Так что там с твоим мотоциклом? — спросил Тимлин.

Они открыли по второй банке пива. Когда Робинсон допьет эту банку, они с Гэндальфом начнут собираться домой. Путь был неблизкий, как-никак две мили. Робинсон хотел выйти пораньше; с наступлением сумерек начинали зверствовать комары.

Если Тимлин прав, подумал он, то взамен кротких землю унаследуют кровопийцы. При условии, что на земле вообще останется кровь для питья.

— Аккумулятор сдох, — сказал Робинсон. А потом: — Жена взяла с меня слово, что я продам мотоцикл, когда мне исполнится пятьдесят. Она говорила, что после пятидесяти реакции уже не те, чтобы гонять на мотоцикле.

— И когда тебе исполняется пятьдесят?

— На будущий год, — ответил Робинсон. И рассмеялся над этой нелепой мыслью.

— Утром у меня выпал зуб, — сказал Тимлин. — Может быть, в моем возрасте это нормально, но…

— А крови нет, когда ходишь в сортир?

Тимлин — почетный профессор, который вплоть до прошлого года вел семинары по американской истории в Принстонском университете — говорил ему, что это один из первых признаков прогрессирующего радиационного заражения, а уж он-то знал побольше, чем Робинсон. Робинсон же знал только то, что его жена с дочерью были в Бостоне, когда яростные мирные переговоры в Женеве докатились до ядерной вспышки пятого июня, и жена с дочерью все еще были в Бостоне на следующий день, когда мир покончил с собой. Почти все восточное побережье, от Хартфорда до Майами, выгорело дотла.

— Сошлюсь на пятую поправку и промолчу, — сказал Тимлин. — А вот и твой песик вернулся. Кстати, проверь ему лапы, а то он прихрамывает. Кажется, задняя левая.

Они не нашли ни одной занозы в лапах Гэнфальфа, но когда Тимлин легонько потянул его за шерсть на крестце, оттуда вырвался целый клок. Гэнфальф, похоже, ничего и не почувствовал.

— Нехорошо, — сказал Тимлин.

— Может быть, это чесотка, — сказал Робинсон. — Или стресс. У собак так бывает: шерсть вылезает при стрессе.

— Может быть. — Тимлин смотрел на запад, на дальнюю сторону озера. — Сегодня будет красивый закат. Хотя, конечно, они теперь все красивые. Как в тысяча восемьсот восемьдесят третьем, когда извергся Кракатау. Только сейчас рвануло на десять тысяч Кракатау. — Он наклонился и погладил Гэндальфа по голове.

— Индия и Пакистан, — сказал Робинсон.

Тимлин выпрямился.

— Ну, да. А потом всем остальным тоже пришлось поучаствовать. Даже у чеченцев была парочка бомб, которые они привезли в Москву в багажниках пикапов. Как будто весь мир сознательно позабыл, у скольких стран — и группировок, черт, группировок! — были эти дуры.

— И на что эти дуры способны, — добавил Робинсон.

Тимлин кивнул.

— И это тоже. Мы слишком сильно переживали за лимит государственного долга, а наши заокеанские друзья бросали все силы на то, чтобы запретить детские конкурсы красоты и поддержать евро.

— Ты уверен, что в Канаде тоже все заражено?

— Все дело в степени заражения, как мне кажется. В Вермонте почище, чем в окрестностях Нью-Йорка, а в Канаде, возможно, почище, чем в Вермонте. Но скоро дойдет и туда. Плюс к тому, большинство из тех, кто сбежал в Канаду, они уже заражены. Заражены смертью, перефразируя Кьеркегора. Хочешь еще пива?

— Да нет, я, пожалуй, пойду. — Робинсон поднялся на ноги. — Айда, Гэндальф. Пора сжечь немного калорий.

— Завтра увидимся?

— Быть может, после обеда. Утром у меня дела.

— Что за дела, можно спросить?

— Надо съездить в Беннингтон, пока у меня в баке еще есть бензин.

Тимлин приподнял брови.

— Хочу посмотреть, нет ли там аккумуляторов для мотоциклов.

Гэндальф самостоятельно доковылял до Поворота мертвеца, хотя с каждой минутой его хромота усиливалась. Когда они добрались до поворота, пес просто уселся на землю, словно готовясь смотреть на кипящий закат, отражавшийся в озере. Закат был ярко-оранжевым, пронизанным артериями темно-красного цвета. Гэндальф скулил и лизал свою левую заднюю лапу. Робинсон сел рядом с ним, но когда первый отряд комаров вызвал массированное подкрепление, он подхватил Гэндальфа на руки и пошел дальше. Когда они добрались до дома, руки у Робинсона дрожали, а плечи болели. Если бы Гэндальф весил фунтов на десять больше — или хотя бы на пять, — Робинсон вряд ли смог бы его дотащить. Голова тоже разболелась, то ли из-за жары, то ли из-за второй банки пива, то ли подействовали оба фактора.

Трехполосная дорога, спускавшаяся к его дому, тонула в сумраке, и сам дом был темным. Электрогенератор испустил дух еще несколько недель назад. Закат уже догорал, небо стало похоже на тусклый багровый синяк. Робинсон поднялся на крыльцо и положил Гэндальфа на пол, чтобы открыть дверь.

— Давай, малыш, заходи, — сказал он.

Гэндальф попробовал встать, но быстро сдался.

Когда Робинсон наклонился, чтобы снова подхватить его на руки, Гэндальф попробовал еще раз. Он даже сумел переступить через порог, но тут же свалился набок, тяжело дыша. На стене над ними висело две дюжины фотографий людей, которых любил Робинсон, и все они были, наверное, уже мертвы. Он больше не мог даже набрать номера Дианы и Эллен, чтобы послушать запись их голосов на автоответчике. Его собственный телефон сдох вскоре после электрогенератора, но еще прежде вся мобильная связь отключилась.

Он достал из кладовки бутылку питьевой воды, наполнил миску Гэндальфа и насыпал ему сухого собачьего корма. Гэндальф немного попил, но есть не стал. Когда Робинсон присел на корточки, чтобы погладить пса, шерсть у него на животе вылезала клоками.

Боже, как быстро, подумал Робинсон. Еще утром с ним все было нормально.

Робинсон взял фонарик и пошел в пристройку за домом. На озере закричала гагара — одна-единственная. Мотоцикл был накрыт куском брезента. Робинсон сбросил брезент и провел лучом фонарика вдоль сверкающего корпуса мотоцикла. «Фэт Боб» 2014 года выпуска, то есть ему уже несколько лет, но пробег был небольшим; те времена, когда Робинсон наезжал по четыре-пять тысяч миль с мая по октябрь, давно миновали. Но «Боб» все равно оставался мотоциклом мечты, пусть даже эти мечты в основном были о том, где он ездил на нем последние пару лет. Воздушное охлаждение. Четырехклапанный движок. Шесть скоростей. Объем почти 1700 кубических сантиметров. А какой звук! Такой звук бывает только у «Харлеев». Как летний гром. Когда ты останавливался на светофоре рядом с каким-нибудь «шевроле», его водитель спешил запереть все двери.

Робинсон провел рукой по рулю и уселся в седло, поставив ноги на подножки. В последнее время Диана упорно настаивала, чтобы он продал мотоцикл, и каждый раз, когда он куда-нибудь выезжал, она вновь и вновь напоминала ему, что в Вермонте не зря есть закон о мотоциклетных шлемах, его придумали умные люди… в отличие от идиотов в Нью-Хэмпшире и Мэне, где такого закона нет. Сейчас он мог ездить без шлема, если ему так захочется. Уже не было ни пилящей его Дианы, ни полиции округа, которая вкатила бы ему штраф. Он может ездить на мотоцикле хоть голышом, если ему так захочется.

— Хотя надо будет следить, как бы чем не зацепиться, когда соберешься слезать, — сказал он вслух и рассмеялся. Он вернулся в дом, не накрыв «Харлей» брезентом. Гэндальф лежал на подстилке из одеял, которую Робинсон для него соорудил, лежал, уткнувшись носом в переднюю лапу. Он так и не притронулся к корму.

— Ты бы поел, — сказал Робинсон. — Поешь, и тебе полегчает.

Наутро Робинсон обнаружил, что на одеялах под задними лапами Гэндальфа растеклось красное пятно, и хотя пес очень старался подняться, у него ничего не вышло. Когда он свалился во второй раз, Робинсон вынес его во двор. Сначала Гэндальф просто лежал на траве, а потом все же сумел привстать, чтобы сделать свои дела. Из него хлынула струя жидкого кала пополам с кровью. Гэндальф отполз подальше, словно стыдясь этого безобразия, и скорбно уставился на Робинсона.

В этот раз, когда Робинсон взял его на руки, Гэндальф взвизгнул от боли и оскалил зубы, но не укусил. Робинсон отнес его в дом и уложил на подстилку из одеял. Взглянув на свои ладони, он увидел, что они покрыты слоем собачьей шерсти. Он отряхнул их, и шерсть полетела, словно волокна молочая.

— С тобой все будет в порядке, — сказал он Гэндальфу. — Просто расстройство желудка. Наверняка ведь сожрал одного из этих чертовых бурундуков, пока я не видел. Давай лежи, отдыхай. Я уверен, что когда я вернусь, тебе полегчает.

Бензобак «силверадо» был заполнен наполовину — более чем достаточно, чтобы съездить в Беннингтон и обратно, в общей сложности, шестьдесят миль. Робинсон решил сначала зайти к Тимлину и спросить, не нужно ли ему чего.

Его последний сосед сидел у себя на веранде, в кресле-качалке. Он был бледен, и у него под глазами набухли багровые мешки. Робинсон рассказал Тимлину про Гэндальфа, и тот кивнул.

— Я почти всю ночь не спал, бегал в сортир. Видимо, мы с ним подхватили одну и ту же заразу. — Он улыбнулся, чтобы показать, что это была шутка… хотя совсем не смешная.

Нет, сказал он, в Беннингтоне ему ничего не нужно, но, может быть, Робинсон заглянет к нему на обратном пути.

— У меня для тебя кое-что есть, — сказал он. — Может, оно тебе пригодится.

Дорога до Беннингтона заняла больше времени, чем рассчитывал Робинсон, потому что шоссе было забито брошенными машинами. На стоянку перед «Царством Харлей-Дэвидсон» он приехал ближе к полудню. Витрины были разбиты, все выставочные модели исчезли, но на складах мотоциклы остались. На них стояли противоугонные устройства с крепкими замками.

Робинсона это не огорчило; ему был нужен только аккумулятор. Он присмотрел подходящий «Фэт Боб», на пару лет поновее его собственного, но аккумулятор был с виду точно таким же. Он достал из багажника набор инструментов и проверил аккумулятор «Импульсом» (подарок от дочери на день рождения двухлетней давности). На тестере загорелся зеленый огонек. Робинсон снял аккумулятор, потом прошел в торговый зал и нашел несколько атласов автомобильных дорог. Выбрав самый подробный, он построил маршрут по проселкам и вернулся на озеро к трем часам дня.

По дороге он видел немало мертвых животных, включая огромного лося, лежавшего рядом с бетонными блоками, что служили ступеньками к чьему-то жилому прицепу. На заросшей сорняками лужайке перед прицепом стояла табличка с надписью от руки. Всего три слова: СКОРО НА НЕБЕСА.

На крыльце «Вероники» было пусто, но когда Робинсон постучал в дверь, Тимлин крикнул, чтобы он заходил. Старик сидел в гостиной, обставленной в нарочито простецком стиле, и выглядел еще бледнее, чем утром. В одной руке он держал большую льняную салфетку. На ней краснели пятна крови. На журнальном столике перед Тимлином лежали три вещи: огромная книга «Красота Вермонта», шприц, наполненный желтой жидкостью, и револьвер.

— Хорошо, что ты заглянул, — сказал Тимлин. — Я не хотел уходить, не попрощавшись.

Первое, что пришло в голову Робинсону: «Не спеши уходить», — но он понимал всю абсурдность такого ответа, и ему удалось промолчать.

— У меня выпало полдюжины зубов, — сказал Тимлин, — но это не главное достижение. За последние двенадцать часов из меня вышли почти все кишки. Самое жуткое: это почти не больно. Когда я лет двадцать назад страдал геморроем, и то было хуже. Боль еще придет — я много читал, и знаю, как все происходит, — но я не собираюсь ее дожидаться. Ты нашел аккумулятор, который искал?

— Да. — Робинсон тяжело опустился в кресло. — Господи, Говард… Мне так жаль.

— А у тебя самого как самочувствие?

— Вроде нормально. — Хотя это была не совсем правда. У него на руках появилось несколько красных пятен, совсем не похожих на солнечные ожоги, и одно пятно — на груди, над правым соском. Они чесались. И еще… завтрак вроде не лез наружу, но желудок, похоже, был не особенно этому рад.

Тимлин наклонился вперед и постучал пальцем по шприцу.

— Демерол. Я собирался вколоть себе дозу и рассматривать фотографии видов Вермонта, пока не… пока не. Но потом передумал. Револьвер — самое то, я считаю. А ты бери шприц.

— Я еще не готов, — сказал Робинсон.

— Это не для тебя. Гэндальф заслуживает того, чтобы избавить его от страданий.

— Я думаю, может быть, он сожрал дохлого бурундука, — слабо возразил Робинсон.

— Мы оба знаем, что это такое. И даже если бы он сожрал бурундука, эта падаль настолько пропитана радиацией, что с тем же успехом он мог бы сожрать капсулу с кобальтом. Чудо, что он вообще продержался так долго. Будь благодарен за то время, что вы провели вместе. Такой вот маленький дар судьбы. Собственно, это и есть хорошая собака. Маленький дар судьбы.

Тимлин пристально посмотрел на Робинсона.

— Не плачь обо мне. Если будешь плакать, я тоже расплачусь, так что давай-ка без этой хрени. Настоящие мужики не ревут.

Робинсону удалось не расплакаться, хотя, если честно, сейчас он не чувствовал себя настоящим мужиком.

— В холодильнике есть еще упаковка «Будвайзера», — сказал Тимлин. — Не знаю, зачем я поставил его туда, но привычка — вторая натура. Принесешь нам по баночке? Лучше уж теплое пиво, чем вообще никакого; кажется, это сказал Вудроу Уилсон. Выпьем за Гэндальфа. И за твой новый аккумулятор. А я пока схожу малость позаседаю. И хорошо, если малость.

Робинсон пошел за пивом. Когда он вернулся в гостиную, Тимлина там не было, и не было еще минут пять. Вернулся он медленно, держась за стену. Штаны он снял и обернул вокруг пояса банное полотенце. Старик опустился в кресло, вскрикнув от боли, но все же взял банку пива, которую ему протянул Робинсон. Они выпили за Гэндальфа. Пиво было теплым, да, но не таким уж и противным. Все-таки это «Король всех пив».

Тимлин взял револьвер.

— Это будет классическое викторианское самоубийство, — сказал он, вроде бы даже довольный такой перспективой. — Пистолет к виску. Свободной рукой прикрываешь глаза. Прощай, жестокий мир.

— Я сбегу с бродячим цирком, — сказал Робинсон первое, что пришло в голову.

Тимлин от души рассмеялся, показав десны с немногочисленными оставшимися зубами.

— Это было бы мило, но я сомневаюсь. Я тебе не рассказывал, как меня в юности сбил грузовик? Молоковоз, как их называют наши британские кузены.

Робинсон покачал головой.

— Дело было в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом, мы тогда жили в Мичигане. Мне было пятнадцать. И вот я иду по проселочной дороге, направляюсь к шоссе номер двадцать два, где я надеялся поймать попутку до Траверс-Сити, приехать в город и пойти в кино на двойной сеанс. Я замечтался о том, как у меня будет девушка — такая вся стройная, длинноногая, с высокой грудью — и сам не заметил, как вышел с обочины на проезжую часть. Молоковоз ехал с горки — водитель гнал, как сумасшедший — и сбил меня, что называется, в лоб. Если бы цистерна была полная, я бы, наверное, так и остался лежать на той дороге, но она была пустая и не такая уж тяжелая, так что я выжил, и благополучно дожил до семидесяти пяти лет, и на собственном опыте испытал, что значит засрать весь унитаз, который давно не смывается.

Вряд ли на это существовал адекватный ответ, и Робинсон промолчал.

— Помню, как солнечный свет вспыхнул на лобовом стекле этого молоковоза, когда он проехал вершину холма, а потом… ничего. Думаю, что-то подобное произойдет, когда пуля войдет мне в мозг и отменит все мои мысли и воспоминания. — Он наставительно поднял палец. — Только на этот раз из ничего уже не будет чего-то. Просто яркая вспышка, как солнечный блик на стекле того молоковоза, и все. Мысль, одновременно манящая и до ужаса угнетающая.

— Может, пока повременишь, — сказал Робинсон. — Вдруг ты…

Тимлин вежливо ждал продолжения, приподняв брови. В одной руке — револьвер, в другой — банка с пивом.

— Черт, я не знаю, — сказал Робинсон. А потом, неожиданно для себя самого, выкрикнул в полный голос: — Что они сделали?! Что они сделали, мудаки?!

— А то ты не знаешь, что они сделали, — отозвался Тимлин, — и нам теперь с этим жить. Ты любишь этого пса, Питер. Это любовь-замещение — любовь-суррогат, — но мы берем то, что дают, и если у нас есть мозги, мы испытываем благодарность. Так что не сомневайся. Коли его в шею, и коли твердо. Если он будет дергаться, держи за ошейник.

Робинсон поставил банку на стол. Он больше не хотел пива.

— Он был совсем плох, когда я уходил. Может быть, он уже умер сам.

Но Гэндальф не умер.

Когда Робинсон вошел в спальню, пес приподнял голову и дважды ударил хвостом по промокшему одеялу. Робинсон сел рядом, погладил Гэндальфа по голове и подумал о превратностях любви — таких простых, на самом деле, когда смотришь на них в упор. Гэндальф положил голову на колено Робинсона и посмотрел на него снизу вверх. Робинсон достал из кармана шприц и снял защитный колпачок с иглы.

— Хороший пес, — сказал он и схватил Гэндальфа за ошейник, как советовал Тимлин. Морально готовясь к тому, что надо сделать, он услышал грохот выстрела. На таком расстоянии звук был едва различимым, но в окружающей тишине это мог быть только выстрел и ничто иное. Он прокатился над тихим озером, постепенно сходя на нет, попытался отразиться эхом — и не сумел. Гэндальф навострил уши, и в голову Робинсона вдруг пришла одна мысль, совершенно абсурдная, но утешительная. Возможно, Тимлин ошибался насчет ничто. Да, вполне может быть. В мире, в котором ты смотришь в небо и видишь звезды, наверное, нет ничего невозможного. Может быть, где-то там они встретятся и пойдут дальше вместе, просто старый учитель истории и его пес.

Гэндальф по-прежнему смотрел на Робинсона, когда тот ставил ему укол. Еще мгновение взгляд Гэндальфа оставался живым и осознанным, и в это бесконечное мгновение до того, как глаза пса потускнели, Робинсон успел сто раз пожалеть о содеянном. Он бы вернул все назад, если бы мог.

Он еще долго сидел на полу, надеясь, что последняя гагара крикнет на озере еще один раз, но все было тихо. Потом он поднялся, сходил в пристройку за домом, нашел там лопату и вырыл яму в цветнике жены. Незачем было рыть глубоко; никто из лесных зверей не придет, чтобы выкопать Гэндальфа.

На следующее утро Робинсон проснулся с привкусом меди во рту. Когда он поднял голову, ему пришлось отдирать щеку, присохшую к наволочке. Ночью у него шла кровь, из носа и из десен.

День снова выдался теплым и ясным, и хотя лето еще не закончилось, первые краски осени уже начали потихоньку расцвечивать листья деревьев. Робинсон выкатил мотоцикл из пристройки и заменил сдохший аккумулятор, работая медленно и обстоятельно в глухой тишине.

Закончив с аккумулятором, он повернул переключатель. Зажегся зеленый индикатор нейтралки, но сразу же замигал. Робинсон повернул переключатель обратно, подтянул клеммы и попробовал снова. На этот раз огонек горел ровно. Он завел двигатель, и грохот летнего грома разорвал тишину. Это казалось почти святотатством, но — как ни странно — в хорошем смысле. Робинсон вовсе не удивился, когда вдруг вспомнил о своей первой и единственной поездке на моторалли, проходившее в Стурджисе каждый август. Это было в 1998-м, за год до того, как он познакомился с Дианой. Робинсон вспомнил, как медленно ехал по Джанкшен-авеню на своей «Хонде GB 500», еще один байкер в параде двух тысяч, и общий рев всех этих мотоциклов был таким громким, что казался почти материальным. Вечером в тот же день был большой костер, и бесконечный поток «Allman Brothers», «AC/DC» и «Metallica» лился из многочисленных Стоунхенджей, составленных из усилителей и колонок. Татуированные девчонки, голые по пояс, танцевали в отсветах пламени; бородатые дядьки пили пиво из причудливо раскрашенных шлемов; повсюду бегали дети в татуировках из переводных картинок и размахивали бенгальскими огнями. Это было ужасно и удивительно, мерзко и невероятно прекрасно, одновременно хорошо и плохо — в мире, который стоял на месте и был идеально сфокусирован. А над головой — триллион звезд.

Робинсон оседлал «Фэт Боба» и крутанул ручку газа. Потом отпустил. Газанул и отпустил. Газанул и отпустил. В воздухе разлился густой запах бензиновых выхлопов. Мир был, как корабль, идущий ко дну, но из него хотя бы прогнали тишину, пусть даже только на время. И это было хорошо. Это было отлично. В жопу тебя, тишина, подумал он. В жопу тебя и твою лошадку. Вот он, мой конь — конь из стали, — как тебе это нравится?

Он выжал сцепление и включил ногой первую передачу. Проехал по подъездной дорожке, свернул направо, лихо накренив мотоцикл, и переключился сперва на вторую, потом на третью скорость. Дорога была грязной, местами совершенно разбитой, но мотоцикл легко преодолевал колеи, и Робинсон только мягко подпрыгивал на сиденье. Из носа опять пошла кровь; кровь текла по щекам и улетала назад тягучими длинными каплями. Он миновал первый поворот, затем — второй, накренив мотоцикл еще сильнее, и, когда выехал на короткий прямой участок, переключился на четвертую скорость. «Фэт Боб» нетерпеливо рвался вперед. Слишком уж он застоялся в этой проклятой пристройке, собирая пыль. По правую руку Робинсон краем глаза видел озеро Покамтак: гладкое, словно зеркало, солнце выбило на синей воде золотисто-желтую дорожку. Робинсон издал крик и погрозил кулаком небу — или, быть может, Вселенной, — а потом вернул руку на руль. Впереди показался знак «ВОДИТЕЛЬ, СЛЕДИ ЗА ДОРОГОЙ!», обозначавший Поворот мертвеца.

Робинсон направил мотоцикл прямо на знак и выжал газ до упора. Он еще успел врубить пятую скорость.
Автор: Рональд Келли

— Идем, парни! Это будет круто!

Фрэнк Беннетт и Бубба Коул переглянулись, в свете октябрьской луны их лица казались бледными масками. Они понятия не имели, почему позволили Майку Стинсону уговорить их прийти сюда, на южный конец Грин-крик. Может, им просто наскучил этот вечер Хэллоуина, который начался с пары банок пива, украденных Майком из крошечного холодильника в отцовской берлоге, а продолжился завываниями под окнами руководства школы и швырянием тухлых яиц в проезжающие автомобили с эстакады над автострадой 24.

Троица вскарабкалась по насыпи, цепляясь за клочки травы и кривые стволы приземистых деревьев. Наверху мальчишки остановились, запыхавшись от подъема, хотя были куотербэком, хафбэком и лайнбэкером «Бэдлоу канти бэарз», три сезона подряд становившихся чемпионами штата. Решили, что все дело в алкоголе — и лидировал здесь Майк, он приложился еще прежде, чем заехал за ними в половине восьмого вечера на своем пикапе «Шеви эс-10».

Бесстрашный лидер сверкнул красивой, наглой улыбкой — которая в предвыпускном классе обеспечила ему десяток драк и благосклонность десятка девчонок — и ткнул пальцем в противоположный берег мелкой речушки, заросший деревьями и ежевикой.

— Вот он, парни.

Схватившись за ближайшее деревце, чтобы не упасть, Фрэнк вгляделся в маленькое деревянное строение, высившееся за узкой ложбиной.

— Это сортир, — равнодушно бросил он.

— Верно, черт побери! — Майк сделал последний долгий глоток из пивной банки и швырнул ее в ручей. — Звезда сегодняшнего вечера!

— Ты считаешь, что столкнуть паршивый старый сортир в ручей — это очень весело? — поинтересовался Бубба. Его круглое, как печенье, лицо озадаченно нахмурилось.

— Именно.

Фрэнк с отвращением покачал головой.

— Сла́бо, чувак. В чем прикол?

— В том, что именно так развлекаются деревенские пареньки вроде нас, — сообщил Майк. — Это, знаете ли, традиция. Мой папаша опрокидывал сортиры на Хэллоуин, и дедуля тоже. Насколько мне известно, это последний сортир в округе Бэдлоу.

Бубба огляделся.

— Эй, это часом не собственность Старика Чеймберза?

Майк кивнул.

— Она самая.

— Ну нет, — запротестовал Фрэнк. — Вези меня домой. Я не собираюсь связываться с этим старым пердуном. Все знают, что с тех пор как сбежала его жена, он напоминает гремучку с чесоткой на пузе. Таскает при себе ремингтон-1100, набитый дробью и свинцом. Он не раздумывая разрядит его в нас.

— Не будь девчонкой, — ответил Майк. — Мы столкнем его сральник в ручей и смоемся прежде, чем он выпрыгнет из кровати и натянет штаны.

— Не знаю, Майк… — с сомнением проворчал Бубба.

— Значит, играть со мной в одной команде вы можете, а помочь в этой затее — нет? — Майк с оскорбленным видом откинул со лба светлые волосы. — Мне больно это слышать. Очень.

Фрэнк с Буббой переглянулись. Им не понравилось, что Майк ставит под сомнение их преданность, без разницы — на футбольном поле или вне его.

— Ну ладно, — наконец сказал Фрэнк. — Давай сделаем это и свалим отсюда.

— Я знал, парни, что вы меня поймете! — Победно ухмыльнувшись, Майк повел их вниз по склону, через ручей и на противоположный берег. Одолевая крутой подъем, они вконец запыхались.

Троица стояла и разглядывала сортир. Футов шести с половиной в высоту и пяти в ширину, выцветшие дощатые стены, ржавая крыша из рифленой жести. Навесная дверь с традиционным резным полумесяцем. Ничем не примечательное строение, за исключением одной детали. Сортир был обмотан куском ржавой погрузочной цепи, закрытой на большой висячий замок.

Пока они смотрели, внутри что-то шевельнулось.

— Черт! — Бубба отпрыгнул назад. — Там кто-то есть!

Майк закатил глаза.

— Ну конечно… замотанный цепью. Видно, гребаному Гарри Гудини приперло посреди ночи.

Могучий лайнбэкер прищурился.

— Кому?

— Забудь. Наверное, это опоссум или енот. Давайте свалим его в ручей и дадим деру.

Они уперлись ладонями в восточную стену сортира и толкнули. Ничего не произошло. Сортир не шелохнулся.

— Еще раз, — сказал Майк.

Попробовали снова. Скрипнули доски, но сортир не сдвинулся ни на дюйм.

— Эта развалина сработана на славу, — сказал Фрэнк. — Что удумал Старик Чеймберз? Цементный фундамент?

— Да Бубба может столкнуть его без посторонней помощи, — раздраженно бросил Майк, смерив взглядом приятеля. — Упрись в него спиной, мерин. Представь, что это смазливый куотербэк из округа Калун, и разнеси его к чертям.

— Лады.

Майк отлично знал, на чем сыграть: Бубба ненавидел Троя Эндрюса из «Калун силвер тайгерс», который был еще большим засранцем, чем Майк, если такое возможно. Бубба приставил мускулистое плечо к углу сортира, уперся ногами в топкую почву и со всей силы толкнул. Широкая физиономия парня покраснела от напряжения.

Затрещало, ломаясь, дерево: сортир поддался.

— Давай, мужик! — со смехом завопил Майк. — Прикончи его!

— Говори тише! — предупредил Фрэнк, нервно косясь на темную тропинку, что вела в направлении фермы Чеймберза. — Старик тебя услышит!

— Пусть слышит! — рявкнул нетрезвый куотербэк. — Если он объявится, я надеру его сморщенную задницу!

Майк с Фрэнком смотрели, как Бубба, пыхтя, толкает сортир в последний раз. Строение медленно опрокинулось, покатилось по склону и с шумом разбилось о каменистое дно Грин-крик. Щепки и покореженная жесть разлетелись во все стороны.

Игнорируя потенциальную опасность, Майк Стинсон испустил ликующий вопль.

— Да, черт побери! Найти и уничтожить! «Бэдлоу канти бэарз», один, сортир, ноль!

Фрэнк не смог сдержать смех.

— Ну ты даешь, чувак!

Свет луны озарял то, на чем стоял туалет: большую плоскую плиту из гладкого серого камня, с широкой трещиной посередине. Бубба подошел и с любопытством вгляделся внутрь. Обычно в старых сортирах сквозь сиденье что-нибудь да видно, например, кучу слизи с обрывками туалетной бумаги и разрозненными кусками дерьма. Но за трещиной была только темнота. Непроглядная.

— Что там? — спросил Фрэнк.

— Ничего. — Бубба отыскал поблизости камень и кинул в отверстие. Они подождали гулкого стука, с которым камень ударится о дно, но ничего не услышали. Вообще ничего.

— Чертовски странно, — сказал Бубба. Повернулся к друзьям, пожал массивными плечами. — Похоже, он бездонный…

В этот момент Майк Стинсон и Фрэнк Беннетт заметили движение за спиной приятеля… у его ног, где зияла дыра в камне. Какая-то тварь протиснулась сквозь неровное отверстие и нависла над Буббой; рядом с ней он показался трехлетним малышом, а не трехсотфутовым семнадцатилетним парнем, любителем стероидов и кукурузы.

Бубба увидел потрясенные лица друзей.

— Что?

Он обернулся и закричал.

Тварь напоминала летучую мышь, но была бледно-серой, безволосой и раз в двадцать пять крупнее, чем любая мышь, что Бубба когда-либо видел. Белые, незрячие глаза слепо таращились на него, пока он не начал вопить. Тогда тварь глубоко вонзила когтистые крылья ему в плечи, прорезав спортивную куртку, впившись в мясо и кость. Бубба попытался отдернуться, вырваться, но все попытки были тщетны — тварь крепко держала его.

Майк и Фрэнк ошарашенно смотрели, как широкая клыкастая пасть сомкнулась на стриженой голове Буббы. Хрустнули кости, кровь брызнула на перепуганное лицо их друга. Затем, резко тряхнув серой башкой, тварь оторвала голову Буббы Коула от шеи.

— Что за хрень здесь творится? — резко спросил кто-то.

Оставшиеся в живых школьники обернулись и увидели на тропинке Старика Чеймберза в грязных длинных панталонах, седые волосы разлетались вокруг его головы, словно пух одуванчика. В покрытой старческими пятнами руке он держал полуавтоматическое ружье «Ремингтон».

Чеймберз выбрался на поляну, где раньше стоял сортир, и смертельно побледнел.

— Вот дерьмо! Что вы натворили, придурки чертовы?

Опьянение с Майка как ветром сдуло. Забавно, как быстро трезвеешь, когда гребаная гигантская летучая мышь отрывает голову твоему приятелю.

— Что… что это за тварь?

Все трое уставились на серого монстра. Тот ухмыльнулся в ответ, перекатывая голову Буббы во рту, словно леденец, а потом проглотил ее.

— Понятия не имею, что это, сынок, — искренне ответил старик. — Знаю только, что оно надежно сидело под замком, пока вы не сбросили крышку с трещины в камне и не выпустили его. — Он сплюнул в сторону и поднял ружье, целясь в тварь, которая дергалась, пытаясь полностью выбраться из дыры. — Проклятый урод убил мою жену и затащил в свою пещеру, логово или что там у него, когда она устроилась на толчке с журналом по садоводству. Я замотал сортир цепью, чтобы он не выбрался. Сочинил историю о том, что жена бросила меня, потому что не думал, что кто-нибудь мне поверит.

Тварь почти освободилась. Ее правая нога застряла в узком конце трещины, с каждым мгновением будто становившейся все шире. Бледное создание испустило пронзительный вопль, от которого едва не лопнули барабанные перепонки, и раскинуло тощие конечности, продемонстрировав крылья не менее двадцати футов в размахе.

— Уматывайте, парни! — крикнул Старик Чеймберз. — Я попытаюсь их задержать. И бегите по шоссе в сторону озера… не к городу.

— Но… но… — заикаясь, произнес Майк.

— Никаких но! Уносите свои жалкие задницы!

Старик начал стрелять, всаживая в монстра крупнокалиберную дробь. Тварь высвободила ногу и рванулась вперед.

Мальчишки не стали смотреть, справится ли фермер с чудовищем, сиганули с обрыва и приземлились в ручей, разбрызгивая воду. Вскарабкались по склону и ринулись сквозь темные заросли, а у них за спиной яростно визжал монстр. Потом стрельба прекратилась, и раздался душераздирающий крик Старика Чеймберза.

Вот дерьмо! — думал Майк, отчаянно продираясь сквозь кусты и колючки. — Вот дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо!..

Мгновение спустя его обогнал Фрэнк, чьи быстрые ноги неоднократно приносили «Бэарз» победу. Вскоре хафбэк вырвался вперед на целых пятьдесят футов.

— Притормози, чувак! — завопил Майк. — Подожди меня!

— Иди в жопу! — отозвался его друг и припустил еще быстрее.

Майк пытался не отстать. Бок пульсировал болью. Внезапно парень понял, что Старик Чеймберз замолчал, и тут над его головой пролетел какой-то предмет и приземлился в паре ярдов перед Фрэнком. Предмет упал на землю с влажным шлепком, и в свете луны Майк смог отчетливо его разглядеть. Это была правая рука Старика Чеймберза, оторванная у локтя, но по-прежнему сжимавшая ремингтон-1100.

Даже после смерти пальцы старика подергивались в конвульсиях. Указательный палец снова и снова нажимал спусковой крючок. Пуля двенадцатого калибра попала прямо в левую коленную чашечку Фрэнка. Тот упал, и крупная дробь изрешетила его живот, пронзив мускулы и погрузившись в кишки.

Оторванная рука перевернулась и начала беспомощно палить по темным деревьям. Не сбавляя шаг, даже не задумываясь, Майк перепрыгнул через упавшего друга и помчался к опушке леса, за которой проходило шоссе 70.

— Вернись, Майк, сукин ты сын! — простонал за его спиной Фрэнк. — Не бросай меня!

Тварь снова взвизгнула, намного ближе, чем секунду назад.

— Иди в жопу, Фрэнк! — крикнул Майк на бегу. Обернувшись, увидел изувеченного приятеля, лежавшего в осенних листьях. Его, а также нечто огромное и голодное, бледно-серое, словно свежий цемент, стремительно пробирающееся через лес.

Майк пробежал еще несколько ярдов и внезапно оказался на открытом пространстве. Его ноги заскользили по гравийной обочине. Восстановив равновесие, он помчался через двухполосное шоссе туда, где оставил свой пикап. Когда добрался до машины и распахнул дверь, услышал душераздирающие вопли Фрэнка, разорвавшие холодный полуночный воздух.

Майк захлопнул дверь и с облегчением увидел, что ключ торчит в замке зажигания, оставленный на случай поспешного отступления после ночных подвигов. Парень завел двигатель и утопил педаль газа.

Он выехал на дорогу, в его ушах звучали слова Чеймберза: «Бегите по шоссе в сторону озера… не к городу».

— Иди к черту, старик, — пробормотал Майк. — Я еду домой!

Фрэнк снова закричал, но теперь его крики почему-то доносились сверху, а не сбоку. Мгновение спустя поток горячей крови обрушился на пикап, забрызгав ветровое стекло.

Майк включил дворники, но они только размазали кровь, ухудшив обзор. Затем сквозь красный туман в лучах фар он увидел, как тварь приземлилась на разделительную полосу шоссе, сжимая в когтях безрукое и безногое тело Фрэнка Бенетта. Тот был еще жив, еще истерически визжал, хотя его лицо и голова лишились кожи, превратившись в обнаженный вопящий череп.

Майк вдавил педаль газа в пол, направляя тяжелый пикап в копошащегося на дороге монстра. Решетка радиатора врезалась тому в грудь, швырнув через крышу кабины в длинный кузов. Пикап опасно накренился и едва не опрокинулся, сокрушив колесами несчастного Фрэнка. Вцепившись в руль, Майк смог удержать машину на дороге. Он затормозил и выглянул в заднее окно. В свете задних фонарей увидел тварь из трещины в камне: она пыталась выбраться из кузова. Искалеченная и потрепанная, но живехонькая.

Майк яростно нажал педаль газа, затем резко ударил по тормозам. Тварь упала, перекатилась через задний борт и приземлилась на спину на асфальт. Куотербэк остановил машину посреди дороги, включил задний ход и дал газ. На этот раз он переехал тварь, с удовлетворением услышав — буквально ощутив, — как трещат и ломаются кости и хрящи под весом пикапа.

Преодолев препятствие, Майк остановился и сквозь забрызганное кровью стекло посмотрел на бледного монстра, который неподвижно лежал на дороге. С облегчением вздохнув, парень тронулся с места и объехал тварь, а также молчаливый кровоточащий мешок мяса и костей, когда-то бывший его лучшим другом.

Миновав щит с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КОУЛМЭН» и спускаясь по крутому склону к своему родному городку, Майк Стинсон размышлял, поможет ли визит на мойку избавиться от следов кровавого душа и удастся ли ему незаметно проскользнуть в постель, чтобы отец не догадался о случившемся.

Ему показалось, что далеко позади раздался пронзительный вопль.

Это невозможно, — сказал он себе. — Тварь мертва. Я видел, как она сдохла!

Но подъезжая к пригородам Коулмэна, Майк вспомнил слова Старика Чеймберза.

Бегите по шоссе в сторону озера… не к городу.

Я попытаюсь их задержать.

Кровь Майка застыла в жилах.

Их.

Крики, настойчивые и голодные, становились все громче, он посмотрел в зеркало заднего вида… и увидел, как луну закрывают порожденные трещиной в камне ужасы, давно забытые… а теперь вырвавшиеся на свободу.
Автор: Стив Резник Тэм

Джексон перебрался в округ Монро через год после выхода на пенсию и три года после развода. Если бы не развод, он бы, наверное, вкалывал до самой смерти, оставив Шейлу наслаждаться вдовством в Энн-Арбор. Шейла ненавидела Теннесси. Как можно ненавидеть Теннесси?

Джексон притаился за пурпурным сугробом кэтевбинского рододендрона, словно шпион, и смотрел, как трое крупных мужчин в свободных комбинезонах из грубой ткани очищают площадку от гнилых бревен и валежника. Он следовал за ними по всем Смоки*; они перебивались случайной работой — расчищали тропинки, рубили дрова, переставляли мебель, строили сараи. В общем, делали то, что им говорили.

(*Грейт-Смоки-Маунтинс, горный хребет в системе Аппалачи)

Он пока не знал их истории, но не сомневался, что она у них есть. Переехав сюда, Джексон начал вести заметки о чудаках: гадалке, что жила на старой «Нищей ферме»; старушке, что лечила любую болезнь; парне из Гатлинберга, который занимался чревовещанием. Когда-нибудь он превратит эти заметки в книгу и назовет ее «Странные истории Смоки» или как-нибудь в этом духе. Он не станет высмеивать местных жителей — просто покажет, какие интересные люди здесь обитают. Наконец ему будет о чем рассказать миру.

Джексон не знал, хороший он писатель или нет, хотя мечтал когда-нибудь прославиться, как Генри Дэвид Торо из Теннесси, понимавший жизнь в этих холмах и любивший загадки, которые они, без сомнения, таили. В своем романе «Уолден» Торо написал: «Множество людей проводят жизнь в тихом отчаянии». Здесь люди приходили в отчаяние, которым им не с кем было поделиться. Оливер Уэнделл Холмс говорил о людях, «что не поют, и музыка их с ними гибнет»**. Это определенно относилось к местным обитателям. Определенно относилось к нему.

(**Строки из стихотворения «Безголосые» (1858) Оливера Уэнделла Холмса (1809–1894).)

Он впервые увидел братьев две недели назад, когда они пробирались среди стволов плотно стоящих деревьев, напоминая длинноруких обезьян; их лица заросли темной косматой щетиной, и в тени, в своих мешковатых комбинезонах, они казались семейством снежных людей, или пещерных горлопанов, как их называют в Кентукки. Почему бы не включить этих монстров в книгу?

Должно быть, им было неудобно в комбинезонах — стояла середина жаркого июля, — но они трудились так, словно от этого зависела их жизнь, собирали ягоды и семена с кустов и деревьев и бросали в мешки. Джексон видел, что с ними что-то не так — физически или психически, а может, и в том, и в другом смысле. Время от времени один из них резко дергал головой взад-вперед, после чего поворачивал ее и широко распахивал один глаз, словно пытаясь что-то разглядеть. Все трое казались возбужденными и нетерпеливыми — но почему?

Другой брат забавно пошевеливал плечами, так, что они казались ужасно распухшими, чуть не лопающимися. Потом запрыгивал на бревно или большой камень и стоял, покачиваясь, готовый упасть или снова прыгнуть. Наконец успокаивался и закрывал глаза, словно задремав в столь неудобном положении.

Похоже, у того, кто сшил комбинезоны, не хватало материала, поэтому пришлось использовать различные ткани и цвета. У этих мужчин были странные, раздутые тела, но комбинезоны подходили им в самый раз. Пусть не красивые, зато сшитые по фигуре.

Все трое были похожи друг на друга, с грубыми лицами, которые словно высек из плоти и кости неуверенной рукой не слишком талантливый скульптор. Один мужчина казался меньше остальных — Джексон прозвал его Младшим. Самому крупному отлично подходило имя Бубба. Того, что постоянно крутил головой и косился в сторону, у которого один глаз был чуть больше другого, Джексон окрестил Косоглазом.

В округе Монро определенно хватало странностей: здесь наверняка водились местные разновидности снежного человека, а еще имелось Пропавшее море, которое называли самым большим подземным озером в Северной Америке, встречались призраки изгнанных чероки, ходили рассказы о похищавших людей гигантских птицах, и горных ведьмах, и НЛО, и Элвисе, пару раз голосовавшем на шоссе 411. Однако у этих парней точно имелся потенциал. В них не было ничего нормального.

Поэтому Джексон следовал за ними от работы к работе, делая записи и многочисленные фотографии, держась на расстоянии, но достаточно близко, чтобы наблюдать их привычки, выжидая, пока они оступятся и выдадут свои секреты.

Этим утром он проследил их до ветхого сарая, в котором они жили. Припарковал свой потрепанный «датсун» на старой лесовозной дороге и при помощи бинокля заглянул прямо в распахнутую дверь. Как-то раз он видел здесь старуху с голой спиной, покрытой жуткими шрамами. На старухе была смешная шляпа с перьями, словно она собиралась выйти в свет, но забыла надеть блузку. Днем, подглядывая из-за вороха крупных пурпурных цветов, точно последний вуайерист, Джексон решил, что в мужчинах что-то изменилось: возможно, они сильнее нервничали, будто знали, что за ними следят. Время от времени самый мелкий, Младший, вскидывался и крутил головой, таращась по сторонам и прислушиваясь. Джексон стоял не шевелясь, гадая, какое оправдание придумает, если его поймают.

Косоглаз, которому разномастные глаза придавали то ли удивленный, то ли подозрительный вид, непрерывно теребил молнию на комбинезоне и дергал плечами, поправляя его. Молния немного расстегнулась, и наружу вылезло что-то темное и клочковатое. Косоглаз запихнул странный предмет обратно.

— Что ты тут делаешь? — проскрипел у Джексона за спиной глухой голос.

Джексон обернулся. Перед ним стоял Бубба, и Джексон понял, что бинокль и расстояние ввели его в заблуждение. Вблизи мужчина выглядел намного уродливей.

— Нарушитель, — отхаркнул Бубба вместе со слизью из глубин легких.

Джексон съежился, чтобы казаться меньше — так полагается вести себя при встрече с разъяренным медведем, — но не мог отвести глаз. Бубба словно попытался одновременно побрить лицо и голову, однако волосы оказали сопротивление, или он был неосторожен, и поэтому повсюду виднелись небольшие царапины и шрамы, а щетина все равно осталась, причем каждый волосок напоминал кусок толстой проволоки; кроме того, тут и там были выросты, будто от трубок, срезанных вровень с кожей, но уходивших глубоко внутрь, крупных, как солома, точно Бубба побывал в эпицентре взрыва или ураган вогнал сломанные стебли ему в плоть.

— Я заблудился. — Больше Джексон ничего не смог придумать. — Ходил в поход.

— По-ход? — Рот Буббы попробовал слово на вкус, будто что-то незнакомое. — Без рюкзака?

От мужчины скверно пахло. Джексон ощутил дурной привкус во рту, просто вдохнув разделявший их воздух. Это зловоние отличалось от телесных запахов, с которыми он сталкивался прежде: что-то вроде грязных ног, смешанное с детскими мелками и, может, жирным картофелем фри. Однако Джексон помнил подобную вонь у старого отцовского курятника и возле птичьих клеток в зоомагазине.

— Не думал, что это займет так много времени.

Бубба поднял скрытую толстой перчаткой руку и ткнул в бинокль, висевший на шее Джексона.

— Надо полагать, смотрел на птиц.

Джексон погладил бинокль.

— Да. В самую точку. Это мое хобби, хотя вам оно наверняка покажется глупым.

Буббе ответ явно не понравился. Он оттопырил желтоватые губы, продемонстрировав ряд крупных зубов, изломанный, словно клюв.

— Зевака, да? — сказал он, резко, со свистом втянув воздух сквозь зубы.

Так местные жители называли тех, кто любил потаращиться. Ротозеев. Однако в свистящем исполнении Буббы «зевака» прозвучало как название отвратительной редкой птицы.

— Я честно не хотел шпионить.

Джексон сразу понял неубедительность своих слов, потому что именно этим он и занимался. Похоже, у него будут крупные неприятности. Местные жители защищали свою территорию: у них и так слишком много отняли.

— Забудь. — Мужчина схватил Джексона за руку. — Я и братья, мы тебя подбросим.

Джексон боялся спросить, куда его везут. Они направлялись не в город, а глубже в горы. Здесь находились самые высокие пики Аппалачей, однако Джексон не любил высоту. Он сидел, зажатый между расположившимся на пассажирском месте Младшим и управлявшим пикапом Косоглазом. От духоты кружилась голова. Теперь к тому, что он почувствовал раньше, примешивалась вонь старого плесневелого картона.

Бубба устроился в кузове и стоял, ни за что не держась. Он раскинул руки, словно летел; возможно, когда пикап подпрыгивал на ухабах, так оно и было.

Машина резко затормозила. Бубба перелетел через кабину, но чудом приземлился на ноги. Никто не проявил к этому интереса. Они находились почти на вершине горы, на небольшой прогалине, окруженной могучими деревьями, преимущественно белыми соснами; высота некоторых достигала ста пятидесяти, а то и двухсот футов. Младший схватил Джексона за руку и выволок из пикапа. Братья начали пронзительными голосами скандировать это глупое прозвище: «Зевака, зевака».

Они окружили Джексона, потягиваясь, подпрыгивая, все сильнее возбуждаясь из-за того, что должно было произойти. Глубоко в их горлах родился мягкий, тихий клекот, несколько секунд спустя перешедший в призывные крики. Они по очереди сбросили комбинезоны, и наружу вырвались ворохи маслянистых черных перьев, становившихся все гуще по мере того, как сдерживавшая их одежда сползала вниз. В конце концов комбинезоны упали на землю, братья размяли мышцы и затрепетали, раскинув огромные черные крылья, закрывшие бо́льшую часть прогалины.

Младший взлетел, испуская ликующие вопли, взмывая ввысь и пикируя к земле, край его крыла задел левую щеку Джексона и порезал ее. Затем пришла очередь Косоглаза. Тот пригнулся под деревьями, его крылья подняли ветер, который вначале остудил пылающее лицо Джексона, но потом заставил замереть от ужаса: жесткие крылья стукнули его по голове, и он рухнул как подкошенный.

Наконец Бубба взлетел и поднял его с собой, словно он ничего не весил, взмыв параллельно самому высокому дереву с такой скоростью, что у Джексона перехватило дыхание. Запыхавшись, он увидел горы новыми глазами, перед ним раскинулись пики гряды Оукоуи, древний плод столкновения гигантских тектонических плит, и он подумал, какое это прекрасное начало для книги, в которую теперь можно включить истинную историю легендарных теннессийских птицелюдей, — но тут Бубба отпустил его.

* * *
Когда Джексон пришел в себя, на него смотрела мать мужчин. Эту старуху он видел несколько дней назад обнаженной до пояса, с исполосованной спиной. То, что он издалека принял за шляпу, оказалось головой старухи, покрытой густыми перьями, которые начинались вокруг глаз, огибали выступающую челюсть и образовывали роскошное мягкое жабо на шее.

Она частично удалила перья с туловища, покрытого шрамами и изрезанного, как лица братьев. Перья толще и крепче волос, и от них непросто избавиться. Невозможно сделать это без порезов и без боли. Однако старуха сохранила значительную часть оперения, а значит, скорее всего, сидела дома, в то время как сыновья добывали для нее пропитание. Возможно, ее шрамы были декоративными или клановыми.

Пропитание. Он стал пропитанием. Охотник стал добычей. Зевака. Старуха вышагивала вокруг него, подергивая головой, ее горло издавало тихий шелестящий клекот. От нее воняло птицами и птичьей едой.

Джексон испытывал невообразимую боль. Он отключился, оцепенело очнулся, снова отключился от боли. Сейчас боль возвращалась — он чувствовал, как ее волна поднимается изнутри.

— Множество людей проводят жизнь в тихом отчаянии. Они не поют, и музыка их с ними гибнет, — сообщил старухе Джексон. Он бредил, но хотел, чтобы последнее слово осталось за ним. Он не знал, поняла ли его старуха.

Сыновья присоединились к ней за обеденным столом. Джексон хихикнул, подумав, что все это напоминает День благодарения. Мужчины сняли комбинезоны и теперь гордо прихорашивали оперение.

Однажды он видел, как птица съела лягушку. Это нельзя было назвать жестокостью, ведь лягушка — животное. Птица подняла ее и несколько раз уронила на землю, чтобы размягчить. Лягушка была еще жива, а потом птица ударила ее клювом.
Первоисточник: quibbll.com

Индонезийские крестьяне каждые три года выкапывают своих покойных предков чтобы помыть их и переодеть в новую одежду.

Этот древний обычай под названием «Церемония чистки трупов» (Ma’nene) должен показать любовь и уважение живых. Он проходит на острове Сулавеси (Индонезия) уже более ста лет, с 1905 года.

Местные жители достают умерших родственников, моют их, готовят для них одежду, делают семейное фотографии, и даже проводят своеобразный конкурс на лучший наряд. Также важным аспектом «Ma’nene» является починка или замена гробов — чтобы тела не разлагались.

Крестьяне Сулавеси копят деньги на протяжении всей жизни для своих «шикарных» похорон. Если финансов не хватает на желаемый ритуал, родственники могут провести обряд захоронения через несколько лет после смерти, собрав необходимую сумму.

В системе верований индонезийцев смерть не является концом, а всего лишь звеном в бесконечной цепи перевоплощений.

Согласно верований местных крестьян, дух умершего человека должен обязательно вернуться в свою деревню, а для этого и умереть нужно там же. Поэтому, в тех редких случаях, когда человек из конкретной деревни отходит в мир иной далеко от дома, односельчане любыми способами пытаются вернуть его тело в родные места. Чтобы иметь возможность каждые три года доставать из могилы и любоваться им всей семьей.

Странная традиция сохранилась благодаря отдаленности Сулавеси. Местный народ живет далеко в горах острова и считается одним из самых закрытых обществ, из-за чего голландские миссионеры смогли к ним добраться только в 1970-х годах.
Первоисточник: андивионский научный альянс

Автор: Механик

Знаменитый фантаст Герберт Уэллс в 1904 году написал рассказ «Страна слепых» — историю о человеке, волей случая обнаружившем изолированную долину, где уже пятнадцать поколений все жители были абсолютно незрячими. Герой намеревался использовать своё умение видеть для захвата власти в их поселении, однако потерпел сокрушительное поражение и был вынужден бежать. Эта история получила много положительных отзывов и была названа очень поучительной — но до сих пор мало кто знает, что на её создание автора вдохновили загадочные события, произошедшие десятилетием ранее. И что судьба человечества могла сложиться совершенно иначе.

Помимо других достижений, XIX век в Англии ознаменовался бурным развитием психиатрии. Хотя везде по-прежнему широко практиковались методы лечения, которые уже тогда выглядели ужасающе негуманно, прогресс неуклонно шёл в гору. В то время жили такие выдающиеся деятели, как Эдуард Чарльсворт, Роберт Гилль, Джон Конолли и куда менее известный Брайан Холт, автор нескольких очень смелых теорий.

Окончив в 1857 году Оксфордский университет без особых отличий, но показав незаурядный талант, Холт устроился ассистентом врача одной из манчестерских психиатрических клиник, а к лету 1873 стал заведующим отделением. Ему приходилось видеть самые разные душевные заболевания, и уже тогда было ясно, что он испытывает непреодолимую тягу к случаям, связанным с раскрытием странных способностей сознания. Наибольшее внимание он уделял парейдолии, раздвоению личности, синдрому саванта и схожим явлениям, в которых искал ключи к непознанному. Холт не раз говорил, что найти истину можно, лишь рассматривая отклонения от нормы, и чем они сильнее — тем более полезные сведения дают. Он быстро привык к самым диким проявлениям безумия и перестал воспринимать своих пациентов, как живых существ. Для него они стали всего лишь объектами исследований — впрочем, к больным Холт относился гораздо бережнее, чем большинство его коллег, так как занимался в основном наблюдениями без вмешательства, а не собственно лечением.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Первоисточник: www.realfacts.ru

В 1636 году король Людвиг Баварский приговорил к смертной казни дворянина Дица фон Шаунбурга и его ландскнехтов за то, что они осмелились поднять восстание. Перед казнью, согласно рыцарской традиции, Людвиг Баварский спросил у фон Шаунбурга, каково будет его последнее желание. Ответ Дица удивил присутствующих. Он попросил короля помиловать приговоренных ландскнехтов, если он пробежит мимо них после собственной казни. Причем, чтобы король не заподозрил какой-либо подвох, фон Шаунбург уточнил, что приговоренные, в том числе и он сам, будут стоять в ряд на расстоянии восьми шагов друг от друга, помилованию же подлежат лишь те, мимо кого он сможет пробежать, лишившись головы.

Монарх милостиво пообещал исполнить желание обреченного. Диц тут же расставил ландскнехтов в ряд, тщательно отмерив крупными шагами условленное расстояние между ними, отошел на положенную дистанцию сам, опустился на колени и перекрестился. Свистнул меч палача, белокурая голова фон Шаунбурга скатилась с плеч, а тело вскочило на ноги и на глазах у онемевших от ужаса короля и придворных стремительно помчалось мимо ландскнехтов. Миновав последнего, то есть сделав более 32 шагов, оно остановилось, конвульсивно дернулось и рухнуло наземь.

Так эта история изложена в летописи. И хотя в те времена любили приукрашивать, государственные документы косвенно подтверждают содержание летописи.

Ошарашенный, король решил, что здесь не обошлось без дьявола, однако слово свое сдержал — ландскнехты были помилованы.

О другом похожем случае сообщается в рапорте капрала Роберта Крикшоу, обнаруженном в архиве британского военного министерства. В нем излагаются прямо-таки фантастические обстоятельства гибели командира роты «В» 1-го йоркширского линейного полка капитана Теренса Малвени во время завоевания англичанами Индии в начале XIX века. Это произошло в ходе рукопашной схватки при штурме форта Амары. Капитан снес саблей голову солдату-патану. Но обезглавленное тело не рухнуло на землю, а вскинуло винтовку, в упор выстрелило английскому офицеру в сердце и лишь после этого упало.

А вот вам свидетельства и более позднего времени. В медицинском вестнике Нью-Йорка за 1888 год описывается уникальный случай с матросом, который оказался зажатым, как в огромных тисках, между нижним ярусом арки моста и надпалубной надстройкой судна. В итоге заостренный край мостового бруса срезал верхнюю часть черепа, удалив одну четвертую часть головы. Врачи, оказывавшие помощь пострадавшему через несколько часов после несчастного случая, обнаружили, что срез был чистым, как будто его выполнили медицинской пилой. Врачи трудились уже больше часа, пытаясь закрыть зияющую рану, как вдруг матрос открыл глаза и спросил, что случилось. Когда его забинтовали, он сел. Не успели изумленные врачи помыть руки, как пострадавший встал на ноги и начал одеваться.

Через два месяца матрос вернулся на работу. Он изредка испытывал легкое головокружение, а в остальном ощущал себя вполне здоровым человеком. Через 26 лет походка этого матроса стала несколько неровной, а потом у него частично парализовало левую руку и ногу. А когда уже бывший матрос снова попал в больницу через 30 лет после несчастного случая, при выписке была сделана запись о том, что у пациента наметилась склонность к истерии.

Осталось в анналах медицины и описание примечательного случая, когда в конце XIX века в США, во время подрывных работ двадцатипятилетний рабочий Финеас Гейдж стал жертвой несчастного случая. При взрыве динамитной шашки более чем метровый металлический прут толщиной в три сантиметра вонзился в щеку несчастного, выбил коренной зуб, пробил мозг и череп, после чего, пролетев еще несколько метров, упал. Самое же удиви-тельное то, что Гейдж не был убит на месте и даже не так уж сильно пострадал: лишь потерял глаз и зуб. Вскоре его здоровье почти полностью восстановилось, причем он сохранил умственные способности, память, дар речи и контроль над собственным телом. Правда, психика его после этого случая несколько изменилась. Он стал раздражительным и вспыльчивым, вскоре бросил работу и последующие лет пятнадцать занимался лишь тем, что ездил по ярмаркам и показывал за деньги свою пробитую голову.

В 1935 году в госпитале Святого Винсента в Нью-Йорке родился ребенок, у которого вообще не было мозга. И все же в течение 27 дней, наперекор всем медицинским канонам, ребенок жил, ел и плакал, как все новорожденные. Поведение ребенка было совершенно нормальным, и об отсутствии у него мозга никто не подозревал до вскрытия.

В 1957 году американскими психологами был заслушан доклад докторов Яна Брюэля и Джорджа Олби об успешной операции, в ходе которой пациенту пришлось удалить всю правую половину мозга. Больному исполнилось 39 лет, уровень его интеллектуального развития был выше среднего. К великому изумлению врачей, он быстро поправился и не утратил своих умственных способностей. Доктор Августин Итуррича и доктор Николя Ортиз в 1940 году долго исследовали историю болезни 14-летнего мальчика.

Мальчику был поставлен диагноз «опухоль мозга». Он был в сознании и здравом уме до самой смерти, только жаловался на сильную головную боль. Когда врачи произвели вскрытие, их изумлению не было предела: мозговую массу почти полностью поглотил нарыв.

Еще более таинственный случай произошел в Исландии. При вскрытии трупа внезапно умершего 30-летнего мужчины, который вплоть до своей кончины находился в полном сознании, патологоанатом вообще не обнаружил мозга. Вместо него в черепной коробке находилось... 300 граммов воды.

Вторая мировая война добавила еще немало фактов в эту копилку удивительных случаев. Так литератор Василий Сатунки приводит такой случай. Во время рейда в тыл немцев лейтенант, командовавший разведгруппой, наступил на прыгающую мину-«лягушку». У таких мин был специальный вышибной заряд, который сначала подбрасывал ее на метр-полтора вверх и только после этого происходил взрыв. Так случилось и в тот раз. Грохнул взрыв, во все стороны полетели осколки. Один из них начисто снес голову лейтенанту. Но обезглавленный командир продолжал стоять на ногах. Он расстегнул ватник, вытащил из-за пазухи карту с маршрутом движения и отдал ее старшине, как бы передавая командование группой. И лишь после этого обезглавленный лейтенант упал замертво.

Аналогичный случай произошел сразу после войны в лесу под Петергофом. Грибник нашел некое взрывное устройство. Захотел рассмотреть вещицу и поднес к лицу. Грянул взрыв. Голову снесло напрочь, но грибник прошел без нее 200 метров. Причем в довершение ко всему человек прошел три метра по узенькой доске через ручей, сохраняя равновесие, и только после этого умер!
***
Когда моему сыну было три года, он сказал мне, что ему очень нравится его новый папочка, он “такой милашка”. Тогда как его родной отец первый и единственный. Я спросила “Почему ты так думаешь?”
Он ответил: “Мой прошлый батя был очень подлым. Он ударил меня в спину, и я умер. И мне действительно нравится мой новый папочка, ведь он никогда так не поступит со мной”.

***
Когда я была маленькой, я однажды внезапно увидела какого-то парня в магазине и начала кричать и плакать. Вообще это было не похоже на меня, так как я была тихой и хорошо воспитанной девочкой. Меня раньше никогда насильно не уводили из-за моего плохого поведения, однако в этот раз нам пришлось уйти из магазина из-за меня.
Когда я, наконец, успокоилась и мы сели в машину, мама стала расспрашивать, почему я устроила эту истерику. Я сказала, что этот человек забрал меня у моей первой мамы и спрятал под полом своего жилища, заставил уснуть надолго, после чего я проснулась уже у другой мамочки.
Я тогда ещё отказалась ехать на сиденье и просила спрятать меня под приборную панель, чтобы он снова меня не забрал. Это её очень шокировало, так как она была моей единственной биологической матерью.

***
Во время купания своей 2,5-летней дочери в ванне, моя жена и я просвещали её насчет важности личной гигиены. На что она небрежно ответила: “А я так никому и не досталась. Одни уже пытались как-то ночью. Выломали двери и пытались, но я отбилась. Я умерла и теперь живу здесь”.
Она это так сказала, будто это было какой-то мелочью.

***
“Пока я здесь не родился, у меня же была сестра ещё? Она и моя другая мама сейчас такие старые. Надеюсь, с ними всё было хорошо, когда машина загорелась”.
Ему было 5 или 6 лет. Для меня такое высказывание было совершенно неожиданным.

***
Когда моя младшая сестра была маленькой, она, бывало, ходила по дому с фотографией моей прабабушки и повторяла: “Я скучаю по тебе, Харви”.
Харви умерла ещё до того как я родился. Кроме этого странного случая, моя мама признавалась, что младшая сестра говорила о тех вещах, о которых когда-то говорила моя прабабушка Люси.

***
Когда моя маленькая сестра научилась говорить, она порой выдавала по-настоящему ошеломляющие вещи. Так, она говорила, что её прошлая семья засовывала в неё вещи, что заставляло её плакать, однако её папочка так её сжёг, что она смогла обрести нас, свою новую семью.
Она говорила о подобных вещах с 2 до 4 лет. Она была слишком маленькой, чтобы слышать о чем-то подобном даже от взрослых, поэтому моя семья всегда принимала её рассказы за воспоминания её прошлой жизни.

***
В период с двух до шести лет мой сын постоянно рассказывал мне одну и ту же историю — о том, как он выбрал меня своей матерью.
Он утверждал, будто ему помогал в выборе матери для его будущей духовной миссии человек в костюме… Мы даже никогда не общались на мистические тематики и ребёнок рос вне религиозного окружения.
То, каким образом происходил выбор, было похоже скорее на распродажу в супермаркете — он был в освещенной комнате вместе с человеком в костюме, а напротив него в ряд стояли люди-куклы, из которых он и выбрал меня. Загадочный человек спросил его, уверен ли он в своём выборе, на что тот утвердительно ответил, а потом он родился.
Также мой сын очень увлекался самолётами эпохи Второй мировой войны. Он с лёгкостью определял их, называл их части, и места, где они использовались и всякие прочие подробности. Я до сих пор не могу понять, откуда он взял эти знания. Я научный сотрудник, а его отец — математик.
Мы всегда называли его “Дедуля” за его мирный и робкий характер. У этого ребёнка определённо много повидавшая душа.

***
Когда мой племянник научился складывать слова в предложения, он рассказал моей сестре и её мужу, что он так рад, что выбрал их. Он утверждал, будто до того как стать ребёнком он в ярко освещённом помещении видел множество людей, из которых “выбрал свою Маму, так как у неё было милое личико”.

***
Моя старшая сестра родилась в год, когда мать моего отца умерла. Как говорит мой отец, как только моя сестра смогла вымолвить первые слова, она ответила — “я твоя мама”.

***
Моя мама утверждает, что когда я был маленький, то говорил, будто я погиб в огне давным-давно. Я этого не помню, однако одним из самых моих больших страхов было то, что дом сгорит. Огонь пугал меня, я всегда боялся находиться подле открытого пламени.

***
Мой сын в три года сказал что когда он был большим, на войне, то в воронку где он сидел попала бомба и он погиб. Вот такие странности.

***
У меня сын в 3 года заявлял, что его убил чёрный провод: «он меня задушил и я умер». Это было сказано неоднократно. В итоге я заизолировал, убрал и спрятал всю проводку, а пару чёрных проводов при нем порубил, на куски и выкинул демонстративно. Радости ребёнка не было предела. Вроде все прошло. Аккуратно поинтересовался по психологам, оказывается явление нередкое. Совет: не делать акцент,не паниковать,не теребить ребёнка бесконечными вопросами. Успокоить и обозначить ликвидацию страха,по возможности.

***
У меня дочь в 2-3 года была в панике от клеевого пистолета (очень похож на настоящий) хотя не могла раньше видеть и понимать назначение настоящего пистолета.
Первоисточник: yun.complife.info

Автор: Джордж Райт

"Протяжный скрип двери вывел Лолу из забытья. Девушка испуганно открыла глаза и инстинктивно рванулась, разглядев вошедшего. Но путы держали крепко. Лола могла лишь беспомощно наблюдать, как приближается ее мучитель.

— Боишься, — констатировал он, останавливаясь в паре футов от распятой жертвы. — Это правильно. Ты должна меня бояться. Но сейчас можешь немного расслабиться. Я не трону тебя, во всяком случае, пока. Я зашел просто поговорить.

— По... поговорить? — прошептала девушка. Она уже убедилась, что находится в лапах маньяка, взывать к которому бесполезно, но тут у нее вновь зажглась надежда.

— Пожалуйста, мистер, отпустите меня! Клянусь, я не стану заявлять в полицию. Я никому не...

— Если ты, сука, еще раз откроешь рот без позволения, я его тебе зашью, — ответил похититель спокойным тоном учителя, объясняющего многократно пройденный с предыдущими классами материал. — Так вот. Я хочу рассказать тебе о сущности садизма. Видишь ли, я пересмотрел немало фильмов и перечитал немало книг на эту тему — в том числе и серьезных, а не только дешевых триллеров — и нигде автор даже не приблизился к пониманию явления. В этой области царят крайне примитивные стереотипы, и меня это, по правде говоря, немного раздражает.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: В. В. Пукин

Этот случай произошёл давно. Я тогда учился в четвёртом «А» классе школы № 2 г. Улан-Батора. Несмотря, что много воды утекло с той поры, многие детали событий память сохранила в мельчайших подробностях. Да и было, что запомнить…

Русское средне-образовательное учреждение, в котором я учился, находилось в центре монгольской столицы. А я с родителями и младшим братом жил километрах в трёх от школы. Добирались на занятия пешком путём, полным приключений. Тут тебе и переход через речку-вонючку, и путешествие по территории кожевенной фабрики, и посещение какого-то заброшенного депо со старинными паровозиками, и много ещё чего интересного встречалось по дороге.

В нынешнее время здесь в России родители своих учащихся чад даже через дорогу скрепя сердце отправляют, а там нам приходилось безо всякого сопровождения наматывать шесть километров туда-обратно по натуральным пампасам. Причём практически безлюдным.

И вот раз, возвращаясь весенним днём из школы и машинально глядя под ноги (часто на некоторых участках пути попадались знатные кварцевые обломки), я вдруг неожиданно встал, как вкопанный. На земле, между кругляшами крупной гальки лежала человеческая кисть руки кверху ладонью! Но поразила меня не столько сама кисть, сколько её размер. Была она меньше моей, пацана-четвероклашки, раза в два-три! Но эта кисть принадлежала ранее явно взрослому хозяину, морщинистая такая. В месте отчленения розовел сустав и торчали сухожилия.

Прикасаться к находке, а тем более, брать её в руки я поостерёгся. Перевернул странную лилипутскую руку несколько раз палочкой, чтобы рассмотреть со всех сторон, а потом привалил сверху большим круглым булыжником, чтобы не утащили бродячие собачеки или птицы. Да и пацаны любопытные другие нам тоже ни к чему. Пометил место воткнутой хворостиной и побежал делиться новостью с братом и друзьями. Но круг посвящённых в тайну был строго ограничен: брат Шурка и два дружбана-одноклассника Сэргэлэн и Энхболт.
Вообще-то в нашей русской школе учеников-монголов было немного, только дети больших шишек (дарга, как их в Монголии называли). Учился с нами монголёнок — сын министра, отпрыски других крупных вельмож. А у моего корефана Энхболта папаня оказался вообще чуть ли не первым милицейским чином Улан-Батора. Но об этом я узнал гораздо позже…

Короче, крутились мы вокруг этой странной маленькой руки с неделю. Каждый раз, проходя мимо, заглядывали под камень и рассматривали необычную и страшную находку. День ото дня карликовая кисть темнела, и вскоре из розово-жёлтой превратилась в серую. Но форму свою не потеряла и выглядела ещё более зловещей.

А потом вдруг пропала! И главное, никто из посвящённых не признавался, что проболтался кому-то или сам эту тайную реликвию упёр. Так и забылось всё постепенно…

Но не с концом. Когда через год у отца закончился срок рабочей командировки, и мы собирались покидать, ставшие родными, горы и степи Монголии, при расставании друг Энхболт не сдержался и проговорился:

— Помнишь про руку?

— Конечно, помню! А что ты про неё сейчас вдруг решил поговорить?!

— Да тогда из-за меня её забрали!

— Кто забрал?!

— Папка!.. Я случайно дома проговорился. Маме и сёстрам с братьями разболтал. Только никто не поверил. Но папка, когда узнал уже от них про мой рассказ, не на шутку взволновался и тут же заставил меня отвести его на то место. Оторванную руку он сразу забрал, положив в полиэтиленовый пакет. А утром увёз к себе на службу. Помнишь, потом с неделю мильтоны везде по подвалам и пустырям шныряли?

— Помню, конечно! Тогда говорили, что какую-то тётеньку или даже двух в нашем микрорайоне убили…

— Никого тогда не убивали! А искали Одой хүн! Папка сначала долго ничего не объяснял, только недавно немного рассказал, что рука оказалась настоящей. Только не обычной человеческой, а представителя маленького народа, который по некоторым источникам, скрывается под землёй. Я так и не знаю, нашли эти мильтоны кого-нибудь, потому что папаня ничего не говорит. Да и о руке Одой хүн запретил болтать. Вот тебе по секрету рассказываю. Всё равно ты уезжаешь навсегда.

— Да может, я вернусь ещё в Монголию, когда вырасту! Встретимся с тобой!..

В Монголии я действительно, спустя многие годы, побывал. И не раз. Но школьного друга Энхболта, к сожалению, не нашёл.

Да и про маленький подземный народ Одой хүн тоже ни от кого ничего больше не слышал…

22.12.2016
Первоисточник: vk.com

Автор: перевод — Тимофей Тимкин

Я живу в богатой американской семье в небольшом американском городке, полном богатых американцев.

Жизнь подобна аду.

Каждое утро я, как и остальные Жёны, встаю в 5:00, не раньше, не позже.. Пятнадцать минут пробежки по окрестностям, пять минут холодного душа, двадцать минут на то, чтобы причесаться и накраситься, и ещё пять минут на то, чтобы одеться. Если нам удаётся успеть всё вовремя, то есть не позднее 5:45, то нам даже разрешено перекусить и выпить кофе.

Этот Городок чист, богато обустроен и изолирован. Нам не разрешено покидать окрестности. Моя семья — Роджерсы: Мальчик, Девочка и Муж.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...