Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЖЕСТЬ»

Через час после начала прогулки Наташке надоело лепить куличики собственной лопаткой. Доча деловито засеменила к скамейке, с которой я зорко блюла за песочницей, и доверила мне на хранение свое красно-желтое орудие труда. Вернувшись под грибок, моя двухлетняя умница-разумница молча экспроприировала голубенькую лопатку у трехлетнего Пети, растерявшегося от подобной наглости настолько, что он даже не заревел на весь двор, привлекая внимание мамы, находящейся неподалеку в постоянной боевой готовности. Наташка деловито утрамбовывала песочек в формочки, не обращая внимания на лицо мальчишки, скривившееся в горестной гримасе человека, внезапно познавшего женское коварство.

Малолетние разбойники, по обыкновению, развили на площадке бурную деятельность: турники были увешены пинающимися детьми, с горки доносились радостные визги, а под деревьями девчонки расстелили на траве одеяла, подстерегая жертв для игры в дочки-матери. Детишки нежного возраста оккупировали песочницу, периодически устраивая под грибком дождик из песка и драки на лопатках, наслаждаясь истерическими воплями родительниц.

Она появилась из ниоткуда. Опустилась черной тенью на скамью рядом со мной и уставилась невидящим взглядом прямо перед собой. Изможденное лицо землистого цвета ничего не выражало, поражая отрешенностью и бесстрастием.

Пете, наконец, пришла в голову светлая мысль о мести, и он торжественно опустил ногу на ближайший куличик. Наташка не осталась в долгу и с яростным кличем команчей перешла в наступление, вооружившись лопаткой и ведерком. Мы с Петиной мамой немедленно подавили конфликт в зародыше путем педагогического внушения по попе и разошлись по своим скамейкам.

Женщина вздрогнула и оттянула тугой ворот черной водолазки, когда я плюхнулась на место, вытряхивая песок из босоножек. Ее руки белым пятном выделялись на фоне траурных одежд. Она повернулась ко мне лицом и, с трудом выговаривая слова, произнесла:

— Тетя Паня была жуткой неряхой… И такой же нелюдимой. Ее раздувшийся труп нашла полиция, когда соседи начали задыхаться от зловония разлагающейся плоти.

Она смотрела на меня спокойно, словно мы были с ней давно знакомы.

— После похорон мы вытащили из квартиры огромную кучу хлама. Можно было подумать, она специально бродила по помойкам, в поисках того, от чего другие стремятся избавиться. Старые драные пальто, заплесневевшие стопки журналов, коробки, наполненные ветхим тряпьем, прожженные одеяла и матрасы, тощие подушки и линялые обрывки меха. В этих горах мусора копошилась различная живность, чувствовавшая себя в этом дерьме, как дома. Сороконожки ныряли в щели под плинтусы, целое гнездо мерзких новорожденных крысят, голых и розовых, обтянутых полупрозрачной кожей, муж отправил прямиком в унитаз. Огромные обнаглевшие тараканы даже не пытались спрятаться. Их тушки смачно хрустели под ногами.

Женщина говорила тихо. Можно было подумать, что мы просто возобновили прерванную беседу.

— Почти три недели мы приводили квартиру в божеский вид. Выкидывали, мыли, скребли, затыкали щели, переклеивали обои и вытравливали насекомых. Я была уже на шестом месяце беременности и с удовольствием мечтала о том, как наш малыш будет жить в чистой светлой комнате, заваленной игрушками и книжками, с шуршащими занавесками на окнах. Собственной комнате. Мы с мужем были счастливы от того, что закончилось, наконец, наше бесконечное мыканье по углам и съемным квартирам. Что теперь здесь все наше.

Она опустила взгляд. Я молчала, чувствуя себя неловко.

— А потом у Юры начались приступы удушья. Он с криками просыпался среди ночи, отбиваясь от невидимых врагов, выпрыгивал из кровати и мчался в ванную, стаскивая на ходу одежду и ероша волосы. Я засыпала под журчание воды, он возвращался в постель, а через некоторое время все повторялось снова. Мы перестали выключать на ночь свет. Муж осунулся, у него начали дрожать руки, а наша жизнь превратилась в череду кошмаров. Он пачками пил снотворные, просыпаясь утром, едва дыша. Он никогда не рассказывал мне, что же ему снится, отмахиваясь от моих вопросов и осторожных советов пойти к врачу. А я с ужасом наблюдала за тем, как самый близкий мне человек превращается в угрюмое существо, постоянно прислушивающееся к самому себе, бормочущее себе под нос. Юра перестал бриться и следить за собой. Он мог остановиться прямо посреди дороги и начать всматриваться в собственные ладони, словно видит их впервые и теперь пытается разглядеть что-то под собственной кожей. Однажды я проснулась от того, что он прижался ко мне, гладя мой живот, возвышающийся под одеялом, и лихорадочно шептал: «Не позволяй им смотреть на тебя».

Женщина снова подняла взгляд: ее ввалившиеся глаза были полны такой муки и тоски, что у меня сжалось сердце.

— Я так испугалась… А потом была та ночь… — она хрустнула суставами. — Сначала я подумала, что у Юры очередной кошмар: он выгибался дугой, до крови царапая шею и грудь скрюченными пальцами. В тусклом свете ночника я видела, что лицо его побагровело, глаза с полопавшимися сосудами вылезли из орбит, а в уголке рта появилась струйка слюны. Я метнулась к нему, путаясь в простынях, трясла за плечи, пытаясь разбудить, а он лишь хрипел, закатывая глаза так, что в узкие щелочки между веками были видны одни лишь белки. Я бросилась к телефону, едва попадая пальцами по кнопкам. Не помню, какой бред я несла в трубку, чувствуя, как по ногам что-то течет. Я стояла, опираясь о стену, придерживая живот, и ревела в голос, глядя на корчившегося мужа. Когда приехала «скорая», он уже не двигался, а я ползала в луже крови и отошедших вод, кусая губы от боли, накрывающей раз за разом со все большей силой. Медики суетились вокруг, пока санитары укладывали тело мужа в черный полиэтиленовый мешок. И что-то сломалось у меня внутри, когда один из санитаров отшатнулся, тихо чертыхнувшись: из полуоткрытого рта мужа начали выползать тараканы. Они лезли и лезли — через ноздри и уши — нескончаемым потоком, шелестя хитиновыми панцирями и, в полной тишине, шурша, сыпались на пол, разбегаясь по углам. Я закричала.

Она замолчала, а я чувствовала, как тошнота подкатывает к горлу. Руки мои похолодели, и я словно вмерзла в скамейку, не смея прервать рассказ.

— Мы с малышкой вернулись из больницы через три недели. Она была моей маленькой сморщенной лысой девочкой со смешным хохолком на темечке. Моей апельсинкой. Я целовала ее крошечные пальчики, касаясь нежных складочек. Я купала ее в ванночке, вытирала розовые пяточки, а она улыбалась мне широкой беззубой улыбкой. Ее плач больше напоминал мяуканье котенка, просящего ласки, чем нормальный детский крик. На ночь я укладывала ее рядом с собой, прислушиваясь к ровному дыханию, глотая слезы нежности, разрывающей мне сердце. Теплый живой комочек, помогающий мне жить… Но потом… той ночью… я проснулась, таращась в темноту, пытаясь унять сердцебиение, не слыша ее дыхания. Всей кожей, всем своим существом я чувствовала чей-то взгляд из темноты. Протянув руку, я нащупала на стене выключатель ночника… — женщина сглотнула, и я почувствовала, как липкие щупальца страха опутали мои внутренности и скрутили их в тугой комок. — Поначалу я просто ничего не поняла. Только смотрела на ее распашонку. Окровавленную распашонку… носочек валялся рядом. У моей малышки не было глазок. Две пустые кровавые раны… и носик… изорванные щечки… В ее внутренностях копошились две огромные жирные крысы, с визгом вырывая друг у друга лакомые куски. Они обглодали ее пальчики… ее маленькие ушки… тонкие косточки… Они сожрали мою девочку…

Женщина растянула потрескавшиеся губы в жуткой улыбке, а в глубине темных провалов ее глаз лихорадочно поблескивали зрачки. Она медленно встала и пошла. До меня словно издалека доносились детские голоса. Не в силах сдвинуться с места, я смотрела вслед черной фигуре, пока она не скрылась за домом. И уже краем ускользающего сознания уловила две серые тени, шмыгнувшие следом…
Своё непутёвое детство я провёл, как говорится, в «зоне риска». Мать следила за каждым моим шагом — любое отклонение от нормы вызывало у неё истерику. Всё это из-за преждевременных родов и глупых бабских страхов.

Я не общался с другими детьми, рисовал бесформенных уродцев вместо портретов «мамы и папы», а на праздник подарил матери дохлого воробья, у которого с интересом выдёргивал спичечные лапки. Также по какой-то неведомой причине я категорически отказывался есть варёную пищу. Всё, что подвергалось варке — мясо, супы, каши — вызывало у меня настоящий припадок.

Вот так я и попал в список детишек, которым грозила шизофрения. В целях профилактики врачи навязали мне специальный режим: прогулки строго по расписанию, примитивные игрушки, книги — наглядные, разжёванные по буквам. Говорили со мной осторожно, как с пуганой собакой. Мать сильно перебарщивала: её выпученные от усердия глаза и круглый рот, которым она выделяла каждый звук, будто я был каким-то дебилом, я помню до сих пор.

Таким образом, «болезнь была побеждена», а говоря проще — задавлена, я пошёл в обычную школу, как все прочие дети, и родители вздохнули с облегчением. На протяжении восьми лет я жил своей жизнью, с её будничными неожиданностями и проблемами.

Чётко, как на записи, помню день переезда. Мы перебрались в новую квартиру: с появлением сестрёнки, нянчить которую позвали бабку, нам понадобилось больше квадратных метров. Серая высотка, запах мочи в подъезде и раздолбанные качели во дворе. Но сама квартирка была неплохой, да и пространства гораздо больше.

Затащив в квартиру последнюю коробку с вещами, я пошёл сполоснуть руки. Притом, что все помещения были отремонтированы, ванная комната казалась запущенной: грязная кафельная плитка, разводы ржавчины и замызганная ванная. Я открыл кран на полную и тут же заорал — и от боли, и от неожиданности — руку ошпарило самым настоящим кипятком. Кожа покраснела, вздулся большой водянистый волдырь. Я тогда ржал, как идиот, а потом дразнил брезгливо кривящуюся мать, грозя проткнуть волдырь большой иглой.

Сказал отцу, что стоит выяснить насчёт труб, но в последующие разы вода была уже нормальной температуры.

В первую же ночь я проснулся поздно ночью, мне приспичило отлить. Побрёл по тёмному коридору босиком, но на полпути остановился возле ванной комнаты — дверь была приоткрыта, и я с удивлением понял, что оттуда странно пахнет чем-то съедобным. Без каких-либо предположений я включил свет и зашёл внутрь.

Ванна была до краев наполнена какой-то маслянистой водой, блестящие круги жира плавали на поверхности. Прищурившись от яркого света, я склонился над этим «бульоном» и повернул голову вправо. Мы встретились взглядами.

Белые выпуклые глаза женщины были похожи на два вкрутую сваренных яйца. Бескровная кожа словно покрыта слизистой плёнкой. С головы кожа частично облезла, и на белой кости черепа пузырилась кровь.

Я не мог орать, горло словно распухло, из него вырывался только жалкий унизительный звук: «И-и-и-и», а это мерзкое нечто неожиданно раскрыло свои вздутые толстые губы и в точности повторило его за мной!

Я отшатнулся, и упал бы на спину, если бы позади не было стены. Сильно приложившись затылком, я рванул за дверь, хлопнув ею изо всех сил, и закрылся в комнате. Меня трясло, не знаю, от чего больше — отвращения, страха или дикости происходящего. Не стал никого будить. Что бы я им сказал, как?

Мне всё казалось, что если я усну, оно выберется из ванной, доползёт на своих сваренных мягких конечностях до кровати, и, стоит мне открыть глаза — надо мной окажутся омертвевшие белые глаза.

Но под утро всё же вырубило. Проснувшись, я первым делом направился в ванную. Как и любого доморощенного знатока ужасов, меня подкупал дневной свет.

Ванна была пуста — ни воды, ни жирных потёков. От матери я получил нагоняй за то, что шумел ночью. Про шишку пришлось соврать, что в потёмках ударился об дверь.

Думаю, меня деморализовало именно ощущение нелепости происходящего. Смесь отвращения и жалости, будто смотришь на лежащую посреди шоссе собаку с размозжённой головой, у которой в агонии подрагивают лапы. Что бы это ни было там, в ванной, оно казалось беспомощным, но при этом внушало страх. Памятуя о «нервном» детстве, я опасался даже пошутить на подобную тему. Ещё не хватало, чтобы меня опять упекли в лечебницу. Ну и какой выход? Не мыться, что ли? Священника вызвать? Да в «крестоносцев» я верил ещё меньше, чем в призраков.

Несколько ночей ничего не происходило, хотя пару раз я проходил мимо ванной ночью. Ни запаха, ни тихого всплеска воды. Я был уверен — хотя бы пока я за пределами той комнаты, всё будет в порядке. Поэтому, когда мы сели за стол, чтобы поужинать, а я вдруг поднял взгляд и увидел в кухонном проёме мокрый голый труп, с которого драными лохмотьями свисала кожа, я заорал. Попытался. Еда пошла вверх, и я подавился, с минуту не мог дышать.

Это не было похоже на призрак: она стояла там, как настоящая, такая же осязаемая и плотная на вид, как и я. На её теле не было ни единого волоска: голый лобок, лысая голова и ноги, отчего будто прорезиненная кожа казалась еще белее. Такую кожу я видел у белуги. Ниже коленей и локтей мяса не было вообще, только обнажившиеся кости и кожа, свисающая скрученными спиралью лоскутами. Немного сохранились ладони и ступни. И она пахла. Пахла, как мясной суп со специями. Как варёное мясо. Я начал смеяться, поняв, что от этого запаха у меня, так и не успевшего поесть, урчит и скручивает желудок.

Меня отпаивали бабкиным варевом, вкололи что-то ниже поясницы, а волчий материнский взгляд ясно передавал отцу: «Это опять началось, я уверена...» Я так и не смог объясниться.

Вот вы откуда-то приходите домой, занимаетесь своими делами, живёте со своим мнением на всё и вся, которое, конечно, и кажется вам единственно верным — а вот вашу жизнь разбивает нечто, что не укладывается ни в какие рамки и существует само по себе; как дурной сон, в котором самое страшное — нелепость происходящего, лишающая вас возможности действовать здраво, сесть за стол, с умным лицом набрать нужный номер или посоветоваться с другом.

Меня мучил стыд, но страх так и не рассосался.

Ночью я долго думал о той женщине, и предчувствие того, что я увижу её вновь, нисколько не унимало тревогу и бессильную злость. Да, я увидел её еще раз — уже утром, когда зашёл ополоснуть голову под холодной струёй воды. Она всё так же спокойно лежала в ванной, а затем её рука, наполовину оголившая кость, вдруг поднялась над водой и упёрлась размягчёнными пальцами в стенку. Словно переваренные сосиски… Думаю, она пыталась что-то накарябать на стене, но пальцы просто гнулись, а потом мясо расползлось, и остались лишь тонкие костяшки. В воде плавали роговые пластинки выпавших ногтей. Я блевал за дверью ванной.

Привет, детство. Меня вновь воротило от варёной пищи, на вареную курицу я вообще смотреть не мог — эта белая кожица в пупырышках, покрытая слизью... Если взять кусок варёного мяса и разделить его на волокна, будет похоже на то, как кожа отслаивается тонкими полосками.Тошнотворный «супный запах» преследовал меня весь день.

Теперь по ночам я ощущал, что меня словно варят заживо, но не целиком, а постепенно. Странная горячая тяжесть, будто кто-то кладёт раскалённые металлические блины штанги то на мою руку, то на живот, то на ноги. Казалось, поднеси я тогда руки к лицу, увижу только ошпаренные белые культяпки. Ванная комната находилась прямо за стенкой. Я знал, что она там. И что если ей очень захочется, она доползёт до меня куда угодно, волоча за собой остатки ног.

Я не вставал с кровати уже пять дней. Иногда сознание прояснялось, и мне хотелось куда-то бежать, тошнило от того, на что я стал похож. Еще и бабка со своими травами и рецептами. Рассказывала, что ко мне «прицепился ужас». Мол, ужас выбирает тебя по каким-то своим причинам и словно садится на шею. Пока не расправишься, донимает по-всякому. А я вроде как «в зоне риска» рос, «восприимчив», оттого оно всё… Ужас не то чтобы вездесущ, он — часть тебя, и если вы думаете, что стены родной комнаты или даже подземный бункер вас спасут — это лишь великая сила самоубеждения, как крест против вампира. Мёртвым плевать на своё прерванное прошлое, наверное, для них жизнь всё еще продолжается, и они просто заполняют образовавшиеся пустоты.

Я попросил отца узнать, кто был предыдущим владельцем квартиры, не случалось ли здесь чего, да хоть у соседей выпросить. Те, кто продал нам квартиру — жадные шавки, слова не скажут. Отец молчал некоторое время, а затем, не задав ни единого вопроса, встал и куда-то ушёл. Так мы и узнали.

Её звали Марина, ей было двадцать шесть лет. Она жила здесь с маленьким сыном, мы, кстати, тезки — он тоже Влад. Был бы. Она ушла от мужа, запойного пьяницы, отмотавшего два срока за кражи и изнасилование, а затем внезапно ударившегося в религию — какая-то секта прибрала его к рукам. Соседи говорили, он частенько сюда наведывался, пытался взломать дверь, а когда не выходило, орал про жену всякие гадости — что она проституткой работала, у шофёров сосала за сто рублей — пока женщина в слезах не открывала ему, чтобы никто не слышал. Бил её, это соседи тоже знали. «Такого никто не ожидал», — ну, вечное оправдание. Крыша у него совсем стала подтекать, и Марина, видимо, пригрозила милицией.

Говорят, сначала он ошпарил её кипятком — плеснул из чайника в лицо, и то ли в пьяный раж вошёл, то ли еще что — понравилось, может, как она визжит, но он запер женщину в ванной и поставил на большой огонь все кастрюли с водой, какие нашёл. Затем уже в ванной пустил горячую воду и начал играючи топить жену, пока не вскипела вода. Марина была еще жива, когда её обваривали, раз за разом. Притихшие соседи слышали только пьяные выкрики мужчины, что-то про «грешницу» и «кипучую смолу». Особого значения этому никто не придал, но трехлетний мальчик час заходился плачем в соседней комнате (сейчас она принадлежит мне).

Когда милиция взломала дверь и оказалась внутри, говорят, Марина прожила еще пару минут. Пояс от халата обмотал ей шею, попытались снять — и он легко слез вместе с кожей. До неё уже было не дотронуться... Одежду снимали с кожей вместе.

Люди, кто доставал труп из ванной, говорят, в перчатках вылавливали её по частям, как варёную рыбу из супа. Слезшую кожу и пучки волос, прилипших к стенкам, сгребали в мешок. Соседи спохватились, сказали про сына, бросились его искать. Нашли на кухне: в высокой эмалированной кастрюле лежал скрюченный, как эмбрион, детский труп.

Пусто было.

Не помню, чтобы об этом передавали в новостях или обсуждали между собой, даже соседи вели себя, как ни в чём ни бывало. Так острее всего понимаешь, что чужая смерть — просто статистика для еще живых. И знаете, больше, чем того мудака, я ненавидел Марину. Почему ей всё неймётся, причём тут вообще я?! Её рыбьи глаза ничего не выражали, изо рта не исходили никакие просьбы, но я был ей зачем-то нужен. В последнюю свою ночь дома я лежал на кровати, закрыв глаза рукой, вторая свисала до пола. Запах мяса забился в ноздри. Влажное мягкое прикосновение к ладони, будто тычется мокрый собачий нос. Нет у нас никаких собак…

Я без споров согласился, чтобы меня забрали в клинику. «Подлечиться», как же... Мать стенала, что не уберегли, отец в глаза не смотрел, бабка всё причитала про свой «ужас», а я понятия не имел, какое отношение их страдания имеют ко мне.

И теперь, кажется, всё позади. Это было не со мной. Я сейчас просто лежу на прохладной хрустящей простыне, думаю о всякой ерунде, я даже по учебе скучаю, не то что по друзьям... Слышу тихие шаги медсестры, которая подходит проверить капельницу, потом дуновение сквозняка, потому что она склоняется надо мной, чтобы поправить подушку, и я открываю глаза.

Слепые белые глаза, облепленные тяжёлыми веками, вздувшаяся мокрая рука ласково опускается на мою щеку.

— Влад, — говорят эти расползшиеся губы, обнажив зубы, как у лошадиного черепа. Бесконечно улыбающийся рот. — Вырос...

— Да, — устало говорю я, вновь закрывая глаза. — Да... мама.
Лет 15 назад, когда мне было десять, я гостил у бабушки в Калужской области в деревне. У нее на участке стоит сарай с пристройкой. В пристройке хранили косы-лопаты, а я — свой велосипед. Раньше в пристройке был загон для уток, так что в двери сохранилась у земли дверка где-то в 40 сантиметров высотой и такая же по ширине, запирающаяся на щеколду снаружи.

И вот как-то мы с другом играли днем и вдруг издали отчетливо увидели, как в пристройку через эту дверку кто-то шмыгнул — шел как человек, но ростом он был до колена максимум. Мы, дураки, решили его поймать и эту дверку заперли. Оно тут же начало ломиться обратно — дверка на щеколде вся ходуном ходила, щеколда тряслась, потом и вся дверь целиком начала трястись (мы ее закрыли на засов).

Испугались, побежали бабушке рассказать. Она нас наругала страшно и сказала, что если мы теперь ЕГО выпустим, он нас в покое не оставит за обиду. Мы не поняли, о чем речь. Бабушка взяла навесной замок и закрыла дверь на ручку, потом забила гвоздями нижнюю дверь (кто бы там ни был, ОН все еще отчаянно ломился наружу). После этого она взяла пучок каких-то трав, обошла сарай пару раз, положила сгоревшую траву перед дверью и ушла.

Оставшееся лето мы обходили сарай стороной — кто-то запертый там все еще ломился наружу периодически. Причем бабушка не говорила, кто это. Сказала — если назовет его имя, он услышит и вылезет. Так что это для нас осталось загадкой. Страшно было жутко, но так как мы были мелкие и верили во всяких матерных гномиков и Пиковых Дам, решили, что это вот оно что-то. Это было точно не животное, потому что иногда оно вполне четко и осмысленно стучало по двери изнутри. Жалко было только, что велосипед мой внутри остался, но лезть за ним даже в мыслях не было.

Самое удивительное, что, когда мы приехали через год на каникулы опять, он все еще был в сарае, опять стучал, скребся. Замок висел на месте вместе с цепью. Бабушка сказала, что только зимой было страшно — он там еще и выл, потому что мерз.

В итоге мы как-то даже свыклись с этим. Родители мне не верили, а сами туда не ездили, так что знали про это только мы с другом, бабушка и еще пара соседок, которые ходили мимо этого сарая, крестясь.

Прошло много лет, я окончил школу, поступил в университет. Летом стало не до деревни — пьянки-гулянки, все дела. Когда я был на 4-м курсе, бабушку забрали из деревни (здоровье уже не то), участок решили продать и купить где-то поближе к Москве. Я поехал поглядеть, что там да как, вспомнил про сарай.

Сарай был на месте, только вот дверь была открыта. Когда я заглянул туда, то обомлел от увиденного. Все стены и дверь, хоть и уже явно сильно старые, были исполосованы застарелыми следами от когтей, доски пола в некоторых местах были выдраны, но под сараем был бетонный фундамент, так что рыть там особо было некуда. Мой велосипед, ржавый донельзя, стоял все там же, хотя у него почему-то не было сидений, а колеса лежали отдельно, все погнутые. Все косы, лопаты и прочее были сняты с черенков и воткнуты в деревянные стены под потолком. Черенки сами были как-то странно обтесаны на концах, как будто кто-то пытался их заточить.

Приехали подписывать документы на землю, и пока все оформляли, я пошел к соседям. Большинство местных бабушек умерли уже, но одна, Глафира, все еще жила. Пригласила меня на чай, поболтали.

Рассказала и про наш сарай. Открыли его этой зимой, как только мою бабушку увезли. Местный алкаш решил поживиться чем-нибудь, чтоб продать и на бутылку. Увидел сарай на замке, взломал... В общем, Глафира утром встала, увидела: дверь распахнута, а на снегу от самого сарая длинный след, как будто кого-то волоком тащили, причем метров через пять на снегу стали появляться кровавые следы. След тянулся до самого оврага, где у нас стояла очень старая землянка, еще военных времен. Мужика нашли перед этой землянкой, причем от него осталась буквально «шкурка» — ни внутренностей, ни ребер, ни позвоночника не было, руки-ноги сильно поломаны, еще у него отсутствовали глаза и был «изжеван» язык, причем не сам жевал... Землянка же была тогда залита замерзшей водой почти до уровня земли, прятаться там было некуда, так что так и не нашли злоумышленника.
Однажды зимой мы с друзьями (мы тогда ещё в школе учились) решили прогуляться после уроков. Зашли в небольшой магазин и купили кое-чего пожевать. Вышли, стали есть на ходу, и вдруг один из нас говорит: «Смотрите, там мужик голый!». Смотрим — неподалеку в сумерках и правда по улице ходит мужчина без одежды, тощий до ужаса. Лица его мы тогда не увидели. Мы поулыбались, но особого значения странному гражданину не придали, к тому же он быстро пропал из поля нашего зрения.

Чуть позже я отошёл от друзей и завернул за угол магазина, чтобы своё дело сделать. Смотрю — а тот голый мужик бежит прямо на меня! Я бегом вернулся к своей компании и нашёл их не менее перепуганными, чем я сам. Они сказали, что на их глазах тот мужчина поймал бродячую собаку и стал пожирать её вживую. После такого нам стало боязно находиться на улице, и мы пошли по домам.

На следующий день мы узнали, что вчера в том районе были обнаружены несколько трупов со следами человеческих укусов. Как расследовалось это дело и к чему оно привело, я не знаю (всё-таки совсем ребёнок ещё был). И до сих пор не уверен, был ли это просто сумасшедший или какой-то монстр...
История реальная, мне потом еще газету показывали. Но впервые я услышала её от моей подруги детства, которая лично общалась с одним из «действующих лиц» этой истории. Сама она из Первомайки, живет там давно и всех знает не понаслышке…

Десять лет назал жил в городе один мужчина с дочерью. Мать девочки умерла очень рано, и отец воспитывал дочь одну, любил всем сердцем свою «кровинушку». Однажды пошла эта девочка в лес возле железной дороги и пропала. Вечером отец стал переживать — он не знал, куда делся ребенок, и названивал ее подружкам. Подружки не знали, где она. Сказали, что, возможно, задержалась где-то допоздна, может, с парнем загуляла...

Утром отец начал уже серьезно волноваться. Пошел в милицию, там сказали, что нужно трое суток ждать (как обычно бывает). Через трое суток начались масштабные поиски по всему поселку: милиционеры прочесывали всю местность с собаками, добрались и до леса, но там ничего не нашли, однако примерно через неделю позвонил диспетчер с железной дороги и сказал, что на путях что-то лежит и мешает движению, создает аварийную ситуацию. На место приехала милиция. В проеме между рельсами был обнаружен труп обезглавленной девочки, опознать ее смог только отец по особым приметам на запястье… Голову искали, но так и не нашли.

На похоронах отец плакал навзрыд, потом полгода беспробудно пил. За полгода он превратился из здорового мужчины в дряхлого старика, однако добило его не это. Как он сам потом рассказал (со слов подруги), тянуло его к тому лесу, возле которого дочь пропала. Пришел он туда как-то раз пьяным, хотел под поезд броситься, потом успокоился. Бродил долго по лесу и вдруг увидел, что неподалеку что-то в кустах чернеет. Он кусты раздвинул, а оттуда голова его покойной дочери и выкатилась… Уже наполовину разложившаяся, на лице ужасная гримаса, глаза выедены червями, рот скривился в крике ужаса. Мужчина обомлел от увиденного. Говорят, к вечеру он пришел в первый попавшийся магазин с этой головой в руке, бормоча что-то невнятное…

После этого отец надолго попал в психиатрическую больницу. Дело же так и не раскрыли.
Одна супружеская пара жила в маленьком домике с сыном и дочерью. Сын однажды очень сильно разозлился на сестру и решил сыграть c ней по-настоящему злую шутку. Он решил незаметно заснять её на видеокамеру в туалете и затем поместить видео в интернете. Он хотел унизить свою сестру перед её друзьями.

Мальчик спрятал видеокамеру под полотенце в ванной. Через несколько минут его сестра вошла в ванную комнату и заперла за собой дверь. Она так и не вышла оттуда.

Ее мать стала недоумевать, что её так задерживает. Она постучала в дверь и позвала дочь по имени, но ответа не последовало. Взволнованная мать позвала своего мужа, и, в конце концов, им удалось сломать дверь. То, что они увидели в ванной, привело их в ужас.

Их дочь лежала в луже крови на кафельном полу. Её зарезали. Лицо было настолько изуродовано, что её невозможно было узнать, и язык у неё был отрезан. Рядом с ней на полу лежал окровавленный серп.

Полицейских вызвали немедленно, и они приступили к исследованию места происшествия. Обыскав ванную, они были озадачены. Дверь была заперта изнутри, окно было надежно заперто, и ванная была настолько мала, что там просто негде было спрятаться. Так как же девушка была убита?

Полиция обнаружила, что единственным входом в ванную могло служить лишь небольшое вентиляционное отверстие в стене размером всего 25х25 сантиметров. Никто не смог бы пролезть через такое отверстие. Полиция была в тупике. Они не могли понять, как кто-то смог проникнуть внутрь и убить девочку.

Полиция тщательно проверила серп на отпечатки пальцев, но, к сожалению, отпечатков не нашли. К тому времени они уже решили, что дело не будет раскрыто.

Они опросили мать и отца, а когда захотели опросить сына, его нигде не могли найти. Они обыскали весь дом, и нашли его свернувшимся в калачик в шкафу. Он беззвучно рыдал и весь дрожал. Они заметили, что в руках он держит видеокамеру.

Допросить его пока было невозможно, и полиция решила просмотреть видеозапись. То, что они увидели на плёнке, напугало их на долгие годы.

Они нажали на кнопку воспроизведения, и на экране показалась маленькая девочка, сидящая на унитазе. Когда она встала, в вентиляционном отверстии что-то зашевелилось. Из вентиляции бесшумно появилась миниатюрная фигура. В руке у неё был серп.

Полицейские не могли поверить в то, что они увидели. Фигура была ростом всего 15 см. Она запрыгнула на спину девочки и ещё до того, как девочка смогла закричать, перерезала девочке горло. Потом она стала колоть девочку серпом, пока та не умерла. Но ужас не закончился. Миниатюрная фигура продолжила резать лицо девочки и отрезала ей язык. Лицо существа было похоже на лицо морщинистой старухи. Затем, сделав своё чёрное дело, существо исчезло в вентиляционном отверстии, унеся с собой отрезанный язык.

На сегодняшний день дело так и не раскрыто. Крошечная женщина так и не была идентифицирована. Видеозапись по-прежнему существует, но полиция отказывается представить её публике. Она находится в архиве среди улик в полицейском управлении. Полиция называет этот случай «Тайна Серпа» и отказывается обсуждать его со СМИ.
Автор: Ричард Лаймон

Публикуем на сайте рассказ «Джойс» американского писателя Ричарда Лаймона, прославившегося как мастер кровавых натуралистичных триллеров.

------

Барбара стрелой вылетела из спальни прямо в объятия Даррена. Он поймал её и прижал к себе.

— Что случилось? — спросил он. — Что такое?

— Там кто… кто-то под кроватью!

— Ой. Прости. Она тебя напугала? Это же Джойс!

— Джойс? — Барбара выбилась из рук Даррена и изумленно посмотрела на него. — Но ты же говорил, что она умерла!

— Ну да, так и есть. Или ты думаешь, я бы женился на тебе, если бы у меня всё еще была жена? Как я и говорил, аневризма сосудов головного мозга, три года назад…

— Но она у тебя под кроватью!

— Конечно. Пошли, я тебя представлю.

Даррен взял Барбару за руку и повел в спальню. Она нетвердой походкой пошла рядом. На полу возле кровати лежал её чемодан — единственный, что она брала с собой в медовый месяц, и распаковала вещи этим вечером после душа с Дарреном. Даррен решил унести чемодан с глаз долой.

— Нельзя хранить багаж под кроватью, — пояснил он. — Вынесу его в гараж.

Барбара стояла, дрожа и задыхаясь в новом шелковом кимоно, пытаясь удержаться на ногах, пока Даррен переносил её чемодан к двери. Он вернулся, присел на корточки и вытянул Джойс из-под кровати.

— Дорогая, знакомься, это — Джойс.

Джойс лежала неподвижной на ковре, уставившись широко раскрытыми глазами в потолок. Её губы растянулись в улыбке, выставляющей напоказ края её ровных белых зубов. Пучки каштановых волос спадали ей на лоб. Густые косы свисали с её головы, как яркое шелковое знамя, что протянулось до её правого плеча. Ноги были прямыми, лишь немного расставленными в разные стороны. На ногах ничего не было.

Из одежды на ней было лишь неглиже, весьма откровенное, с узкими бретельками и глубоким вырезом. Оно было таким же коротким, как то, что Барбара надела для Даррена в первую брачную ночь, и таким же прозрачным. Из-за того, что Даррен вытянул ее из кровати, неглиже выкрутилось и обнажило правую грудь.

Улыбаясь Барбаре из-за плеча, Даррен спросил:

— Разве она не красавица?

Барбара лишилась чувств.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: gunter

28-летняя официантка Маша работала в кафе. Однажды в полдень в кафе зашли трое опрятно одетых мужчин и заказали пиво. Маша принесла заказанное и собралась было пойти протереть столики, как один из этой троицы, кинув в её сторону комплимент, попросил присесть с ними. Маша послушалась и села. Через двадцать минут, уже порядком захмелев, Маша без стеснений слушала их романтические истории, поддавалась на объятия, пила наравне с ними (благо, в кафе посетителей, кроме этих троих, не было). И тут один из мужчин предложил выпить за Люцифера. Маша ничего не поняла, но выпила. Когда она ставила бокал, то локтём случайно зацепила вилку, и та упала на пол. Маша нагнулась за ней под стол и случайно бросила взгляд на ноги собутыльников...

Ужас сковал тело девушки, руки затряслись мелкой дрожью. Вместо ног у посетителей были копыта! Маша подумала, что у неё начались галлюцинации из-за выпитого. Подняв вилку, она заметила, что мжучины продолжают невозмутимо травить друг другу анекдоты, не заметив выражения на лице Маши. Девушка медленно встала и направилась к выходу. Те, похоже, даже не заметили, что она ушла — настолько были увлечены разговором.

Выйдя на улицу, Маша бегом направилась к ближайшему телефону-автомату, где невежливо вытолкала из будки женщину, не обращая внимания на возмущённые протесты. Дозвонившись до милиции, Маша рассказала про ситуацию в кафе. В ответ дежурный милиционер посоветовал ей набрать номер психиатрической клиники. Впрочем, на её шестой звонок дежурный с ругательствами пообещал, что лично приедет и поотрывает хулиганке ноги.

Маша вернулась в кафе, осторожно заглянула внутрь и едва не потеряла сознание от увиденного: весь зал был усеян окровавленными конечностями кассиршы и второй официанки, столы и стены были залиты кровью, на зубочистки были натыканы глаза, а на потолке кровью было написано: «Тебя спасла лишь вилка».
Первоисточник: ffatal.ru

Автор: Dante_

Посёлок встретил нас тишиной. Не брехали собаки, не кудахтали куры, совершенно не было слышно какой-либо живности. Даже человеческого голоса не доносилось со дворов. Хотя люди были. Занавеска за одним из окон на секунду дёрнулась. Хоть мы никого не увидели, но при полном отсутствии ветра это значило, что кто-то её отодвинул, чтобы взглянуть на непрошенных гостей. На нас.

Кроме шороха камней под нашими башмаками и нашего дыхания, ни один звук не нарушал тишину. Подобное ощущение я последний раз испытывал на кладбище, когда пришел проведать могилу деда. Но даже тогда слух тревожил шелест листьев, стрекотание цикад, чирикание птиц. А здесь не было даже этого. Поначалу мелькнула мысль, что посёлок заброшен, но ухоженные дома и улицы, а после и движение в окне разуверили нас в этом.

— Странная деревня... — Василий первый нарушил тишину, конкретно ни к кому не обращаясь. До меня только сейчас дошло, что мы все молчали уже минут сорок. С того самого момента, как с вершины холма увидели посёлок.

— Да уж, что правда, то правда... Ни людей, ни животных, никого... — Татьяна, супруга Василия, выглядела обеспокоенной. За наше недолгое знакомство я успел понять, что эта робкая женщина прячет свои страхи и опасения в глубине души, не выставляя их на показ. Даже когда они чуть не разбились, Татьяна выглядела спокойно. Лишь побелевшие костяшки пальцев на сжавшемся кулаке говорили о пережитом стрессе. Василий тогда показал себя настоящим мужиком. Когда олень выскочил прямо на дорогу перед их машиной и Василий, выкрутив руль, направил машину с откоса дороги, а не на нас, ехавших навстречу, он, первым делом убедившись, что жена цела, бросился к нашей машине.

Увы, рискуя собой и разбив свою машину, нас он не спас. Плохие тормоза сделали своё дело. Проклятый олень, вместо того, чтобы радоваться чудесному спасению и улепётывать во все лопатки, замер прямо перед нами. Ну а плохие тормоза я уже упоминал. Очнулся я возле машины. Антон рассказал, что я ударился головой о приборную панель и выключился, а его самого прижало влетевшей в лобовое стекло филейной частью оленя. Василий нас вытащил, а оправившаяся от шока Татьяна обработала мою голову.

Их машина застряла внизу под невообразимым углом, а наша старенькая «королла» заводиться отказалась наотрез, несмотря на то, что Василёк, как ласково называла его Татьяна, был хорошим автомехаником. Посетовав на обстоятельства и выматерившись на оленя, которого мы завернули в брезент (не пропадать же добру) и затолкали под машину, Антон предложил поискать признаки цивилизации. И вот, после нескольких часов хода мы, свернув у покосившегося указателя с дороги на просеку, оказались в этом таинственном посёлке.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Первоисточник: shitless.ru

История моя абсолютно реальна. Все имена, фамилии, места — настоящие, можете поискать в Google, чтобы проверить. Если вы ожидаете сказку про руки из-под двери, то вы не по адресу. Я человек немолодой — за 30, журналист одного из информагентств Кыргызстана. И я напишу только то, что видел и слышал своими глазами. Фамилию свою называть не буду по той же причине, по которой не стал публиковать заметку про ЭТО на ленте информагентства. Боюсь, что засмеют. Но не пропадать же информации...

Вкратце обрисую место действия. В Бишкеке, столице Кыргызстана, есть СИЗО-1 — крупнейший в стране следственный изолятор, где содержатся подследственные, ожидающие суда, и пожизненно лишенные свободы. Всего здесь содержатся около 1400 человек, хотя рассчитан СИЗО на 1325. Мужчины, женщины и даже один младенец — он родился у матери-заключенной и по закону должен находиться с ней. Так вот, в главном трехэтажном корпусе содержатся мужчины, их здесь, естественно, большинство. Недавно, в январе, в СИЗО произошел бунт заключенных, жестоко подавленный спецназом. Жертв, к счастью, не было. Зэки требовали улучшения условий и чтобы новый глава службы исполнения наказаний генерал-майор Шейшенбек Байзаков не мочил «общак» — блатных, проще говоря. Новый глава ГСИН начал «закручивать гайки», показывая криминалу его место. Устраивал обыски, переводил в другие колонии криминальных авторитетов, закрыл общаковские камеры. Вы, наверное, удивитесь, но у нас в стране камеры блатных в тюрьмах до прихода Байзакова реально не закрывались. Надсмотрщики, получая откаты от заключенных, разрешали им гулять по всему СИЗО и вымогать бабки у неблатных и вновь прибывших. У нас даже проституток для зэков проводили! Ну так вот, Байзаков всю эту лавочку прикрыл — зэкам не понравилось. Начался бунт. Более 700 человек взломали двери и вырвались на продолы — тюремные коридоры, чуть было не вырвались из корпуса. Тогда и был задействован спецназ. Бойцы «Омеги», орудуя дубинками и светошумовыми гранатами, быстро разогнали спецконтингент по камерам. Отступая, зэки резали себе животы, шеи и руки (чтобы привлечь внимание общественности), смешивали кровь с водой и разбрызгивали по потолку и стенам. На журналистов и правозащитников реки крови производят незабываемое впечатление... Между тем, делали они порезы аккуратно и профессионально — оттягивали кожу, чтобы не задеть вены и органы, поэтому все живы и остались. Я был в СИЗО на следующий день после бунта — впечатления, мягко говоря, яркие. Везде кровь, зэки орут про беспредел и стучат чашками по дверям — мягко говоря, страшно, но ничего сверхъестественного.

Недавно появилась информация: в СИЗО очередное убийство (раньше там постоянно кого-то убивали, не захотел деньги платить, или живет «не по понятиям», или сделал что-то не то — убирают быстро). Причем раньше убивали аккуратно — пытаясь выдать за самоубийство или передозировку наркотиков, а теперь — чуть ли не разорвали человека. Кровь по всей камере, у трупа — ни одной целой кости. Позвонил Байзакову — говорит, зэки что-то не поделили, вот и покончили с сокамерником. Как всегда — все в отказ, не мы, мол. Чепуху какую-то мелют.

— На конвоиров сваливают? — спрашиваю.

— В том-то и дело, что нет... — Шейшенбек Калькибекович как будто что-то скрывал. — Да не берите в голову... Совсем они умом тронулись из-за наркоты.

Так мне и не удалось тогда выпытать у генерала, что же зэки говорят. Не проходит и двух дней — информация об еще одном убийстве. Таком же зверском: все кости сломаны, голова оторвана чуть ли не наполовину. ГСИН сразу закрывается — никакой информации. Звоню Байзакову, говорит: «Сокамерник убитого озверел, растерзал его, потом ещё себе глаза выколол, буйный, мы его пока в лечебке держим, вроде успокоился». Просит подождать с публикацией — дескать, из-за его реформ на него много кто ополчился, в том числе и чиновники, связанные с криминалом. Только и ищут повод его снять... Мы, журналисты, с большим уважением относимся к генералу, так что об убийствах особо не распространялись. Погиб... и всё. Убит сокамерниками из-за разногласий.

Публиковать подробности, как и обещали генералу, не стали. Но вопрос, что же там случилось, постоянно подогревал журналистское любопытство. После того, как я по нескольку раз день в течении недели названивал генералу, он мне предложил самому приехать в СИЗО — пусть зэки и персонал расскажут про случившееся. Сам он там не был...

Приезжаю, сразу прихожу к начальнику СИЗО Марсу — фамилию не помню, мы почти ровесники, и я его по имени называю. Он дает провожатого, говорит, идите, посмотрите, с людьми поговорите. Обе камеры, где были убийства, находятся в подвале. Здесь находятся пожизненно лишенные свободы заключенные, «закрывашки» — те, кто попросил защиту от «общака» и был переведен в отдельный блок, и простые заключенные тоже. Закрывашка отделена от остальных блоков. «Ни один общаковский сюда никогда не заходил», — хвастался начальник СИЗО. Провожатый явно не горит желанием меня водить по СИЗО.

— Чего нахмурился? — спрашивает его начальник. — Тоже в эти сказки веришь?

В ответ — лишь молчание. Мы идем в подвал.

— Какие сказки? — пытаюсь разговорить попутчика.

— Там все услышите... — он немногословен. — Я сам ничего не видел, мало что знаю.

— Там эти зэки всякую ерунду понапридумывали, — говорит Марс; он, оказывается, тоже решил пройтись со мной. — Теперь вон даже из «закрывашки» в общие камеры перевести просят. Раньше самый густонаселенный отсек был, а теперь меньше половины осталась. Не понимают, олухи, что их наверху «общаковские» быстро загрузят. Блатные с подвала тоже бегут, все умоляют их наверх перевести, хоть к параше — лишь бы наверх. Один пожизненник вены вскрыл — не для показухи, по-настоящему, еле откачали. Десять лет сидел, все нормально было — а теперь перевода требует. Мне кажется, это опять какая-то хитрая акция, чего-то добиться хотят. Ну ладно, дальше видно будет, если что, сил у нас хватит.

Спускаемся к подвалу. В корпусе, как всегда, вонь, тусклое освещение, стены как будто сужаются. Все это очень гнетет. Первый подвальный пост. Молодой солдатик-охранник, бледный, как полотно. В руках четки — видимо, молился.

— И тебя запугали? — по-отечески хлопает его по плечу Марс. — Не боись, скоро сменят.

Подходим к камере.

— Здесь второго убили. — говорит Марс. — Первую камеру уже прибрали. Только зэки туда наотрез отказываются возвращаться. А куда их девать, изолятор и так переполнен...

— Нервы крепкие? — спрашивает, открыв дверь. — Тогда заходи...

Я на своей работе видел много трупов. В том числе и искалеченных. А тут даже трупа не было, но меня все равно чуть не вырвало... ВСЯ камера в крови. Обе двухэтажные железные кровати разбиты в хлам. Разводы крови даже на потолке (а потолки-то высокие!). Не капли, а именно разводы. Как будто труп тащили по потолку, как по полу.

— А сколько убийц было? — в недоумении спрашиваю я.

— В том то и дело, что один, — отвечает начальник СИЗО. — Это ж надо так от наркоты рехнуться, чтоб такое сотворить!

Осматриваюсь. От запаха крови становится плохо. Поскорее выхожу.

— Сынок, уходи отсюда побыстрее... — в кормушку (окно для приема пищи, остальные двери сплошные) из соседней камеры высовывается морщинистое лицо.

Нервничающий надзиратель, который как тень повсюду ходит за мной и начальником изолятора, с грохотом захлопывает кормушку, чуть не ударив по лицу зэка.

— Во время бунта все задвижки на кормушках поотламывали, — говорит Марс. — До них пока руки не дошли, скоро сделаем.

Что удивительно, остальные зэки сидят тише воды — ниже травы. Хотя обычно, видя посетителя, сразу же орут о плохих условиях и беспределе.

— Можно мне с ним поговорить? — спрашиваю Марса.

— Говори, — после некоторых раздумий отвечает он. — А я побежал. Дел много. Потом ко мне зайдешь.

— Уходи, сынок, не о чем со мной разговаривать, — говорит зэк. Надзиратель, что остался со мной, заметно нервничает и просит побыстрее закругляться.

— Не сокамерник его убил, — продолжает зэк. — Здесь все слышали, что происходило. Они оба — и убитый, и его сокамерник — орали, как резаные. А я еще и видел (его камера находится напротив).

— А кто? — спрашиваю я, ожидая очередной рассказ о беспределе надзирателей.

— Призрак!

— Кто?!

— Призрак... Он по подвалу постоянно бродит. Зря мы кровяку по стенам брызгали. Вызвали нечистую....

Мне страшно и смешно одновременно. Матерый уголовник — и верит в призраков. С другой стороны...

— Кум (так называют зэки начальника СИЗО) не верит. Думает, рехнулись мы все. А вот ты сам подумай. Тот, убитый, больше ста килограммов весил, борец был профессиональный. А его сосед — меньше меня (мой собеседник килограммов где-то 40 весом). Как он его мог по всей камере швырять? По потолку таскать? Он себе специально даже глаза вырезал, чтобы не видеть, что в камере происходит.

Меня пробирает дрожь. Смотрю на охранника — бледный, как мел, он кивает: мол, правда.

— Я его уже много раз видел, как и все здесь, — продолжает зэк («Мы все видели», — кричат из соседней камеры). — Он в порванной телогрейке на голое тело, в рваных штанах, босиком. Все тело изрезано бритвой, особенно лицо. Вместо одной руки — угловина (угол железной кровати, зэки их отламывают и используют как оружие во время бунтов). Я видел... Он того, здоровяка, как тряпку швырял, по потолку таскал. А щуплого не тронул... почему-то...

— Брат, попроси нас перевести хотя бы с подвала, — умоляет уголовник из соседней камеры. — Век не забудем...

— Говорят, он уже вверх поднимался, на второй этаж... Раньше только в подвале был, — продолжает рассказывать мой собеседник.

Тут в одной из камер на дальнем конце продола (из закрывашки) раздается дикий вопль и плач одновременно:

— Он пришел, вон он стоит! Опять... Не меня... пожалуйста... Я ничего не делал, не брызгал кровь!

Остальные зэки тоже шепчут отговорки. Кто-то громко молится.

Кровь стынет у меня в жилах. Впервые в жизни мне хочется попасть в камеру, а не стоять на виду посреди коридора...

— Пошли, быстро, только не беги, вниз смотри, — тихим голосом повелевает мне сопровождающий солдат и чуть ли не за шкирку тащит к посту. Постовой с закрытыми глазами громко молится Аллаху. Везде слышен тихий плач. Моргает свет. Мой сопровождающий вздрагивает всем телом, чуть не оторвав мне рукав куртки. К счастью, свет мигнул только на секунду.

— Где он? — свой голос кажется мне женским.

— В конце коридора, но не вздумай смотреть! — До поста совсем немного. — Я его уже несколько раз видел. Посмотришь на него, он просто стоит, в глаза смотрит. Моргнешь или взгляд отведешь — а он уже на десяток метров ближе, угловиной машет... Кто долго смотрит... Говорят, что это он их из-за взгляда. Они видели плохо, рассмотреть пытались...

Меня, абсолютно онемевшего, выводят из подвала. В последнюю секунду, уже поворачиваясь на лестницу наверх, смотрю в конец коридора. Успеваю заметить лишь темный силуэт с угловиной в руках — или вместо руки? Под стоны и крики зэков я вылетаю на улицу — во внутренний двор СИЗО, на свежий воздух. Меня пробирает крупная дрожь. Другой солдатик понимающе на меня смотрит:

— Опять он?

Мой сопровождающий кивает в ответ. Его тоже изрядно потряхивает.

Тот солдатик в ответ произносит несколько крепких словечек и уходит.

Стою, курю на улице. Руки дрожат. Два раза роняю сигарету на снег. Поднимаю и курю дальше. Негигиенично, конечно, особенно в тюрьме, но мне всё равно...

Докурив, залетаю к начальнику СИЗО, благодарю за экскурсию и, ссылаясь на срочную работу, убегаю прочь. Чуть ли не вырываю на контрольно-пропускном пункте из рук сотрудника ГСИН свое удостоверение и выбегаю на улицу, на волю.

Прошло уже два дня. Заставляю себя думать, что это ГСИНовцы специально для меня спектакль устроили — чтобы скрыть настоящие обстоятельства убийства, а заодно и посмеяться над впечатлительным журналюгой. Стараюсь не верить... Иначе просто спать не смогу.