Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЖЕСТЬ»

Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Лев Рыжков

1.

Я отчетливо помню вечер, когда ты проявила интерес к моему шкафу.

Прошла неделя после того, как ты решила, что ночевать у меня, в принципе, удобно. И дня три после того, как на полочке моего умывальника появилась твоя зубная щетка, на вешалке — твое полотенце, а над ванной вдруг выстроились неведомые мне притирания и соли для ванн.

Ты решила переселиться ко мне. А я знал, что добром это не кончится. Нет, конечно, какая-то надежда была. Абсолютно неразумная. Как расчеты болельщика сборной России на то, что Канада вдруг пролетит нашим хоккеистам со счетом 0:8.

Надежда умерла, когда ты спросила:

— А что у тебя в шкафу?

Мое небрежное: «Да так, барахло всякое», — тебя, конечно, не удовлетворило. Ответ был столь же бесполезен, как глоток пива-«нулевки» для алкоголика в пикирующей стадии многодневного запоя.

Потом ты задала второй ненужный вопрос:

— И почему он заперт?

У меня была наготове ложь, которая, в теории, была способна остановить твой интерес.

— Это хозяйский шкаф. Хозяев квартиры. И там их какое-то барахло.

— И ты даже не знаешь, что там?

— Не имею никакого желания знать.

У тебя был опыт работы риэлтором. Ты надула губки и понесла стервозную псевдо-лайфхак-ахинею:

— Вот интересные! Да этот шкаф полквартиры занимает…

Ну, на самом деле, даже не восьмую часть.

— А платишь ты, наверное, в полном объеме? Да? Да?

Тебе совсем не шло быть такой. Житейская коммунальная хватка — это очень несексуально.

Ты не успокоишься — это было понятно сразу.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: Дуглас Престон, Линкольн Чайлд

В Нью-Йорке, в полумраке просторной библиотеки особняка под номером 891, одиноко стоящего в стороне от Риверсайд-драйв, собралась компания из трёх человек. Двое из них — специальный агент Алоиз Ш.Л. Пендергаст и его подопечная, Констанция — расположились в креслах перед потрескивающим в камине огнём. Со скучающим видом агент листал каталог бордосских винных фьючерсов, а сидящая напротив Констанция с головой ушла в изучение трактата под названием «Трепанация черепа в Средневековье: инструментарий и методики».

Третий предпочёл остаться на ногах и раздраженно ходил взад-вперед. Выглядел этот небольшого роста человечек смешно и необычно: на нём был фрак, а на груди расположилась висящая на серебряных цепочках целая связка разнообразных непонятных амулетов и безделушек, начинавших звенеть и бряцать при каждом движении гостя. Шагая, он опирался на трость-дубинку с набалдашником, вырезанным в виде скалящегося черепа.

Всё это время пустой желудок человечка громко и недовольно бурчал. Звали гостя мсье Бертан — это был пожилой наставник Пендергаста, в детстве преподававший ему уроки естественной истории, зоологии и других необычных дисциплин. Находясь в Нью-Йорке, учитель навещал своего давнего протеже.

— Это возмутительно! — заявил он на всю библиотеку. — Безумие, сплошное безумие! Боже мой, в Новом Орлеане я бы уже давно поужинал. Глядите, уже почти полночь!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: Марзуев Владимир

Ненавижу пятницу, в этот, казалось бы, прекрасный день, когда вся страна радуется концу рабочей недели и планирует отдых на выходные, я знаю одно — снова придется прятать тело. Нет-нет, вы не подумайте, ни воспитание, ни моральные принципы не позволяют мне забрать чью-то жизнь. Просто вынужден убирать за той, которую люблю. Странно, правда? Некоторые девушки хотят денег, некоторые внимания, а ее единственная прихоть заключается в заметании мной следов ее ночных прогулок, которые она еженедельно совершает с завидным постоянством. Хорошо, что на карте нашей безграничной родины полно глухих и дремучих лесов, где можно спрятать труп. И просто прекрасно, что некоторые из них расположены не далее 200 километров от моего дома. Но, знаете, морально это очень тяжело. 

Пару раз я чуть не сошел с ума, когда жертвами становились маленькие дети, еще не вошедшие в пубертатный период. Если в первый раз, роя яму для какого-то сорокалетнего мужика, я еще как-то мог объяснить поступок Катерины, потому что, будем честными, больше половины взрослых людей — редкостные сволочи, зря коптящие небо, то чем провинились 10-12-летние мальчик и две девочки, я сколько не думал, так и не смог понять. Но мне пришлось смириться по простой и понятной причине: пусть хоть весь мир рухнет, но я буду защищать ее. Только не надо осуждать и цокать языком. Меня тоже мало радуют субботние ночные «поездки за грибами». 

Но, сколько бы в душе не теплилась надежда на то, что все будет по-другому, все останется по-прежнему. Как обычно, вечером накануне уикенда, еще до того, как часы пробьют 11, её сморит сон, а я буду сидеть и пытаться не допустить очередной трагедии. Впрочем, это мне еще ни разу не удалось. Как бы сильно мой разум и тело не боролись с объятиями Морфея, всегда около 2 часов ночи они проигрывают, как будто кто-то щелкает рубильник в положение «выкл». В другие дни такого не происходит, и не спать двое суток — вполне выполнимая задача для моего молодого и, пока что, здорового организма. Не знаю, почему так. Не удивлюсь, если она что-то подсыпает мне в воду или пищу, а может, таким способом моя психика защищает себя от того, что встает ночью в теле самого близкого и родного человека, чей вид в этот момент способен низвергнуть в океан безумия. В любом случае, я рад. Да, эгоистичное чувство, за которое поплатились жизнью 12 индивидуумов. 

Самое печальное произойдет позже, ровно в 5 — неведомая сила подымет и поведет меня к двери санузла. Это чертова дверь стала моими личными вратами ада. Ведь за ними, в ванной, будет лежать очередной итог деяний Кати. Затем я снова, ненавидя весь мир и проклиная судьбу, расчленю тело, запакую останки в одноразовые мусорные пакеты, тщательно уберу комнату самыми ядреными средствами и отвезу эту нелегкую ношу в лес. Все это довольно трудно и требует немалых усилий, но я пока справляюсь. Правда, в самый страшный момент ожидания, перед этой чертовой дверью, меня начинает раздирать внутреннее противостояние. Боль, ненависть и осознание беспомощности соперничают с желанием защитить. Сколько раз в моей голове звенели мысли: «Беги! Она чудовище! Тебе не справиться!», а самая ужасная из них: «Убей ее! И всем станет легче!». Но чувства к этой своеобразной девушке всегда побеждают. Хотя я и понимаю, что это все неправильно.

Вот и сейчас я стою возле проема в царство плитки и кафеля, и конечности мои не хотят повиноваться и открыть дверь. Правда, все равно придется. Ибо больше этого сделать некому. Господи, за что мне это? Не хочу, не хочу, не хочу! Так, стоп, надо собраться. Проведение, пожалуйста, пусть будет взрослый с уголовной рожей, а лучше один из тех, кого показывали в криминальной хронике. Руки, дрожа, тянутся к замку. Поворот. Щелчок. Твою мать! Глазам предстает скверная картина. Ребенок, мальчик, лет 5-7, лица не разглядеть из-за множества порезов. Боже, да на нем живого места нет! Ноги, не выдержав потрясения, подкашиваются, и я распластываюсь на ледяном полу. Все, так больше не может продолжаться. Последний раз мне придется делать это. А потом надо будет уехать. Да, точно, уехать, и куда подальше. Вон хотя бы к бабке в деревню. И никогда не возвращаться в этот пропавший город. 

Борясь с рвотными позывами, действуя скорее на автомате, мозг отдает туловищу команды на привычные в данном случае действия. Расчленять не приходится, тщедушное тельце целиком помещается в один мешок. Уже по дороге к сосновому бору мысль о побеге полностью подчиняет сознание. Осталось только сделать прощальный подарок и спрятать закоченевший кусок мяса, который раньше был человеком. Жил, смеялся и наверняка любил родителей. Ладно, хватит размышлять, последний перекресток и я почти на месте. Секунду! Что творит этот идиот на белой девятке? Страх. Удар. Тьма…

— Войдите, — пробурчал хозяин кабинета, полноватый мужчина, с начинающей лысеть макушкой.

— Товарищ полковник, разрешите? — молодой лейтенант, чем-то похожий на взъерошенного воробья, торопливо прошел к столу. 

— Да разрешил уже, проходи. Ну что там про маньяка? 

— Так все хорошо, Валерий Семенович, наш это голубчик. 

— Ты в этом уверен, Денисов? Ошибки быть не может? 

— Никак нет, Картошкин Роберт Владимирович, уроженец города Гомеля, республика Беларусь, проживает по адресу: город Таганрог, улица… — уткнувшись в листок, начал читать юный опер. 

— Погоди, лейтенант. Давай своими словами. С чего взял, что это тот, кто нам нужен? 

— Да ведь улики, товарищ полковник, когда на месте аварии в багажнике ублюдка обнаружили труп недавно пропавшего мальчика, мы с экспертами поехали к подозреваемому на квартиру, где в водостоке и обнаружили ДНК еще 12 человек, пропавших в течение трех месяцев. Саму-то ванную душегуб убрал, комар носа не подточит, а слив же так не замоешь. Вот и попался.

— А тела где? 

— Спрятал, тут уж мы бессильны, лесов рядом много, не найти. 

— Ну что ж, Костик, молодец, можешь закрывать дело. Жалко, что преступник скончался, не приходя в сознание. Многое мог бы рассказать. Ах, да. Кроме следов жертв и мерзавца, что-нибудь нашли? Нельзя исключать сообщника. 

— Нет, во всей квартире чужеродных отпечатков и частиц эпителия не обнаружено.

— Ну все тогда, дописывай бумажки и можешь отдыхать. 

Дверь кабинета захлопнулась, оставляя главу отдела с невеселым лицом. Почему старый патологоанатом сначала твердил обратное? С пеной у рта доказывая, что характер и глубина ран, полученные ребенком, не подходят под рост и возможную силу пойманного мужчины...
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Елена Щетинина

— Папа, посмотри, я правильно? — Мишка осторожно держал в сложенных щепоткой пальцах крючок, на который был насажен дождевой червяк.

— Да, — кивнул Олег. — А теперь плюй.

Мишка старательно сложил в трубочку губы и плюнул на червяка. Густая слюна, так и не оторвавшись от губ, вытянулась в ниточку и капнула на футболку сыну. Мишка, расстроенно засопев, стал грязной пятерней оттирать слюну — и в итоге намалевал на желтой футболке серо-коричневое пятно.

— Ну вот… — он растерянно поднял глаза на отца.

— Только маме не говорим, — заговорщицки шепнул ему Олег. — Приедем домой, быстро застираем, она и не заметит. А на тебя свою рубашку накину, скажем, что типа большой рыбак уже.

— Хорошо, — заулыбавшись, закивал Мишка. — Не скажем.

Олег рукой взъерошил сыну волосы. Магическая фраза «Только маме не говорим» объединяла их вот уже пять лет — с того самого момента, как Мишка научился произносить что-то сложнее, чем «папа», «мама» и «нет». Маринка была скора на расправу — и имела острый язык и тяжелую руку. Сгоряча прилетало всем — и сыну, и отцу. Олег вздохнул — а ведь когда-то ему это нравилось. Боевая девка, не дававшая спуску никому, которой палец в рот не клади — его сразу очаровало это в ней, в общем-то не очень красивой девчонке. Крупноватая, с резкими чертами лица — в ней все преображалось, когда она впадала в ярость. Ее облик начинал дышать какой-то первобытной энергией — и крупная фигура вдруг становилась монументальной, а резкие черты — словно выточенными из камня резцом умелого скульптора. Ну, во всяком случае, так казалось влюбленному Олегу. «Валькирия моя», — нежно звал он Марину, а та, польщенная, смущалась и что-то нежно бормотала в ответ.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Первоисточник: ficbook.net

Автор: Aniri Yamada

— Чистота, во всем должна быть чистота! Во всём и всегда, только она одна-а-а, — весело напевая, девушка натирала мочалкой раковину. Закончив, она вытерла руки кипенно-белым полотенцем, после чего, придирчиво его осмотрев, решительно отправила в корзину для белья. Такие корзины стояли у неё по всему дому, чтобы грязное бельё ни в коем случае не оказалось на полу или, не дай бог, мебели.

На мгновение девушка замерла, внимательно прислушиваясь, но в доме стояла тишина.

Резкий звонок заставил её вздрогнуть и едва ли не подпрыгнуть от неожиданности. Рассмеявшись от собственной реакции, она направилась в прихожую.

За дверью оказался курьер из магазина хозяйственных товаров. У его ног стоял объёмный пакет с бытовой химией.

— Добрый день, мэм! Доставка от магазина «Всё для чистоты».

— Здравствуйте! — девушка мгновенно выделила взглядом маленькое пятнышко на футболке курьера. Она слегка нахмурилась, но заставила себя оторвать взгляд от вопиющего непорядка.

Паренёк-курьер тоже не тратил время и во все глаза разглядывал симпатичную девушку. Её фигурка в нежно-зелёном платье, идеальная кожа без следа косметики и аккуратно, волосок к волоску, уложенные волосы явно произвели на него впечатление. Он был новеньким и доставлял заказ в этот дом впервые, но, как ему и сказал оператор, посмотреть было на что.

— Э… С вас сорок восемь долларов, — с запинкой сказал он.

— Конечно, — девушка взяла со стоящего рядом комода конверт с деньгами и не раскрывая передала ему, после чего забрала пакет.

Заглянув в конверт, курьер полез в карман за сдачей.

— Остальное можете оставить себе, — быстро сказала девушка и, глянув напоследок на его футболку, захлопнула дверь.

Вновь оказавшись в кухне, она начала быстро разбирать покупки. Расставила все пакетики и бутылки на столе, сняла лишние упаковки и этикетки, сложила вместе в мусорный пакет и тут же вынесла на улицу, в мусорный бак. После чего достала антибактериальные салфетки, тщательно протёрла ими все покупки, стол и даже дверные ручки с обеих сторон входной двери.

Закончив, она несколько раз вымыла руки с мылом, намыливая их до самых локтей. Вытерла чистым хрустящим полотенцем.

Только после всех этих процедур с её лица исчезло сосредоточенное выражение и вновь вернулась улыбка.

— Чистота, чистота-а-а… — промурлыкала она, направляясь в ванную.

Едва оказавшись на пороге, девушка нахмурилась, оглядывая помещение.

— Ты только посмотри, что ты натворил! Это же ужасно! — гневно сказала она.

Мужчина, к которому она обращалась, ей не ответил. Он лежал в ванной, запрокинув назад голову, свесившуюся через бортик. Он был мёртв.

Вообще, опознать в нём молодого мужчину сейчас вряд ли кто-то бы смог. Он был весь покрыт кровавой коркой, в которую превратилась его кожа. В некоторых местах на лице, ключицах, ребрах, коленях и локтях кожа была стёсана до самых костей, которые ярко белели в кровавом месиве, бывшем когда-то его телесным покровом.

Человек был связан по рукам и ногам и в ванной лежал скорчившись, словно в последнем своём движении попытался, перегнувшись через её край, выбраться наружу. Во рту у него был кляп, в который последние несколько часов он стонал, показывая девушке, что ещё рано приступать к уборке.

Вокруг всё было забрызгано уже подсохшей кровью. Девушка горестно огляделась, и, натянув резиновые перчатки, принялась отмывать устроенное безобразие. Вид крови её не пугал, она относилась к ней как к грязи, которую следовало немедленно уничтожить.

Закончив с полом и стенами, девушка подступилась к ванной. Она достала из шкафчика под раковиной рулон целлофана, и, расстелив его, с трудом перевалила тело через бортик на пол. При падении тела на чистый кафель снова брызнуло несколько капель крови.

— Ты только посмотри, сколько из-за тебя грязи! — нараспев произнесла девушка, с помощью скотча закрепляя целлофан. — А ведь когда-то я тебя любила. Я любила тебя ещё вчера. До тех пор, пока ты не сказал мне, что у тебя другая.

Она оттащила тюк с трупом к двери и начала отмывать ванную.

— Встречаясь со мной, ты посмел спать с кем-то ещё, — продолжила она. — Разве ты не знал, что измена — это грязь? Изменяя мне, ты и сам стал грязным. Настолько, что я не смогла отпустить тебя. Ведь ты должен был быть всегда чистым, все всегда должны быть чистыми.

Девушка брезгливо оглядела металлическую мочалку, завалявшуюся на дне ванной, и, упаковав её в пакетик, выбросила в мусорное ведро.

Закончив уборку, она строго посмотрела на упакованное тело.

— А знаешь, что самое печальное? — девушка начала раздеваться. — Став грязным, ты сделал грязной и меня. Как я смогу спокойно жить дальше, зная, что ты сделал?

Аккуратно сложив одежду в корзину для белья, она забралась в ванную.

— Но ты можешь не беспокоиться. Теперь ты чистый, а скоро и я тоже обрету прежнюю чистоту.

Девушка взяла новую металлическую мочалку, с жёсткой и острой щетиной, включила горячую воду и начала с остервенением тереть ею кожу.

Когда из-под мочалки показались первые струйки крови, она усилила нажим и, с улыбкой глядя на стекающую с тела красную воду, начала подрагивающим голосом напевать:

— Чистота, во всем должна быть чистота. Во всём и всегда, только она одна-а-а…
У моего дома было четыре секции — три были заселены, а одна нет. Вот в этой незаселенной секции было интереснее всего — кирпичи покидать, на балконах покурить. Как-то по весне я полез в подвал. Снег на улице уже начинал таять, через вентиляционные окна (или чёрт знает, зачем они) падал яркий свет в подвал. Я нашел труп. Женщины или девушки — не знаю. Я понял это только по длинным обесцвеченным волосам. Она лежала на спине, ноги были оголены и в грязи. Потом я уже понял, что ее изнасиловали и убили. Но самое страшное было с лицом: одной половиной лица они пристыла к земле, а вторую часть лица до зубов и черепа кто-то обглодал. Вид мяса, заветренного, почти черного, с белыми зубами, меня сильно напугал...

С этим же подвалом связана еще одна история: наш кот постоянно лазил в подвал. Однажды его не было пару дней, и меня послали его искать. Я взял свечку и спички, спустился в подвал. Этот подвал был под жилой секцией, и тут с канализационных труб капало прямо на землю. В одной большой комнате видно было, что на земле вода образовала огромную лужу. Я был в резиновых сапогах, и потому пошел прямо через нее. Где-то в середине лужа мне показалась странной, не знаю и не помню почему — краем глаза отблеск уловил или еще что, но я опустил глаза в лужу... Она буквально была живая и кишела от червей. Не уверен, что это были дождевые черви, но они были ярко-красные, тонкие, длинные, как те, которых скармливают рыбкам в аквариуме. Я в два прыжка преодолел лужу и уже на сухой части наконец-то обернулся и увидел, что вся лужа живая, она вся шевелится, и в ней красные, длинные, переплетающиеся черви. Меня вырвало...
Автор: Александр Варго

Старушка лет семидесяти громко пукнула и, улыбаясь беззубым ртом, прошла на кухню. Засаленный халат, накинутый на выцветшую ночную рубаху, пропах потом и кошачьей мочой. Но женщина не замечала ни запаха, ни беспорядка вокруг. Не замечала уже лет десять. С тех пор, как умер муж.

Все во дворе считали бабку Клаву странной.

На улицу она выходила редко. Соцработники приносили ей продукты и пенсию. Все бы хорошо, но… Но тот, кто единожды попадал в квартиру к бабке, возвращаться туда не хотел ни за какие коврижки.

Женщина вошла в кухню. Под ногами, громко урча, крутились кошки.

— Что, мои хорошие? Что, мои пушистики? Щас мамочка вас покормит. — Старушка открыла холодильник и достала маленькую кастрюлю, покрытую жиром и грязью. — Сейчас, мои кошечки. Давай, давай, Матильдочка, давай, детка.

Бабка Клава взяла большую белую с черным пятном на спине кошку и посадила ее на стол. Села сама, открыла кастрюлю, подцепила пальцем что-то серое и слизнула.

— Ммм, вкуууснооо! На-ка, попробуй. — Она зачерпнула серой гущи всей пятерней и сунула под нос кошке. Та понюхала, лизнула и, фыркнув, спрыгнула со стола. Как только Матильда коснулась грязного линолеума, остальные — рыжие, полосатые и черные — прыгнули на стол. Но тоже нюхали, лизали и следовали примеру Матильды.

— Плохие кошки. Не нравится, что мамочка приготовила? Ну, ничего, сегодня эти бездельники поесть принесут. — Женщина облизала руку, а остатки вытерла о халат. — Поедим вкуснятинки.

Баба Клава встала, снова пукнула и улыбнулась. Она всегда улыбалась, когда «пускала голубков». Уж очень ей нравились звуки, издаваемые собственным организмом.

Взяв со стола кастрюльку, она вышла из кухни. Кошки путались под ногами.

— А ну-ка, дайте мамочке пройти.

Кошки громко мяукали в ответ.

— Ну, что вы, кошечки мои? Сейчас этот оболтус из собеса придет. — Старуха подошла к телевизору и грязным пальцем надавила кнопку «пуск». Экран засветился, и она, сев на диван, откинулась на спинку и начала поглощать серое варево рукой из кастрюли. Что не попадало в рот, стекало по подбородку и капало на заляпанную ночную рубашку.

На канале «Спорт» показывали боксерский бой. Два чернокожих боксера прыгали, обмениваясь ударами. Вдруг один из них отправил в нокаут другого, и — бабка Клава подскочила с дивана.

— Так ему! Давай! Добей его! — орала старушка. Из набитого рта полетели куски серой слизи. — Ты видела, Матильдочка? — обратилась она к большой кошке, по-хозяйски развалившейся на диване. Кошка подняла голову и посмотрела на хозяйку. Мяукнула и снова положила морду на лапы.

— Надо же, как он его?! — Бабка попыталась повторить апперкот, но, снова пукнув, уселась рядом с Матильдой.

— Матильдочка, ты видела?

Бой сменили новости. Диктор говорил о достижениях спортсменов, но баба Клава не слушала его. Она смотрела на серого кота, который с недвусмысленными намерениями устраивался у покосившегося шкафа.

— Патрик, что ты там собрался делать?!

Кот, словно в оправдание, поднял глаза на старуху и помочился на газету, брошенную хозяйкой.

— Вот паршивец! Если вы, — женщина обратилась ко всем своим питомцам, — будете ссать, где вам приспичит, то наш дом превратится в помойку.

Она взяла кастрюлю, зачерпнула остатки и засунула себе в рот. Облизала пятерню, отрыгнула и бросила кастрюлю в угол за диваном. Посудина громко звякнула о скопившиеся там жестяные банки.

* * *

Костя Морозов шел по тротуару, что-то напевая себе под нос. В руках он нес четыре пакета с консервами, овощами и фруктами. Руки ныли от тяжести, но мальчишка не обращал внимания на боль. Он был счастлив — ему доверили такую работу.

Косте едва исполнилось пятнадцать лет, и он не пошел работать, как его сверстники, на заправку или в «Макдоналдс», хотя там зарплата значительно больше. Вернее, здесь она настолько мала, что за лето он едва на ролики бы насобирал. Не говоря уже о скутере. Ну да ладно. У него была другая цель — помочь одиноким старикам.

Его дедушка, живший в Красноярске, умер в одиночестве! При живых детях! Костя не лез в дела родителей. Они не могли (или не хотели) ездить к старику при жизни, а вот после смерти деда отец постоянно там. С дядей Славой квартиру делят. Да ну их! У взрослых свои причуды.

В общем, Костя решил помогать одиноким старикам. Вчера, например, он был у одного старичка. Так он ему столько рассказал о войне с немцами. Медали показывал. Интересные они, эти старики, столько всего знают. Если бы в школе такой учитель по истории был, как Илья Семеныч — вчерашний ветеран, Костя обязательно стал бы отличником.

Но вот насчет бабы Клавы Тамара Федоровна почему-то предупредила, чтобы он оставил сумки и ноги в руки. Почему? Они ведь такие милые. Они же одиноки. Такие, как баба Клава или дед Илья, ждут не дождутся, когда придет какой-нибудь Костя либо кто другой, чтобы поговорить, попить чаю в чьей-нибудь компании.

Мальчишка подошел к подъезду. На лавке сидели две старушки и что-то громко обсуждали. Одна в красном берете, а вторая в цветастом платке. Увидев Костю с сумками, замолчали.

— Ты, малец, не к Клавке, случаем? — спросила одна из старушек.

— Да. К Клавдии Филипповне, — робко ответил подросток.

— Чокнутая она, — произнесла вторая.

— Вы вон ей и поесть носите. А она все равно все этим отродьям скормит.

— Каким отродьям? — не понял Костя.

— Кошек у нее, наверное, штук двадцать, — пояснила старушка и поправила платок.

— Ага. Развела вонь на весь подъезд.

Мальчишка стоял молча, не зная, идти ему или дослушать старух.

— Так что, малец, вы бы лучше еду кому другому отдавали.

— Ага. Тебе, что ли? — засмеялась та, что в берете.

— А хоть бы и мне. У меня вон пенсия не больше ее.

— Одинокая она, — чуть слышно произнес Костя.

— Кто одинокая? Клавка, что ли? Я же говорю: кошек у нее — целых двадцать штук!

Костя решил идти, иначе они его до смерти заговорят. Зайдя в обшарпанный подъезд, мальчик услышал, как старухи заспорили.

— Это почему же тебе? — возмущалась «Красная Шапочка». — Я что же, пенсию больше тебя получаю, что ли?

Костя не стал дослушивать, чем закончится эта «светская» беседа. Он начал подниматься по лестнице.

Он уже повернул к лестнице на четвертый этаж, как деревянная дверь одной из квартир с грохотом открылась и на площадку вывалился худой мужик в трусах.

— Эй, пацан. Че несешь?

Костя посмотрел на мужчину. Опухшее лицо, небритые щеки, глаза почти закрыты.

— Пацан, че несешь? — повторил мужик.

— Я это… К бабе Клаве я…

— Я ж не спрашиваю, куда ты. Пацан, водка есть?

— Не-е-ет, — замотал головой мальчик.

У мужчины чуть приоткрылись глаза. И он, продолжая смотреть на Костю, заорал:

— Мать! Мама!

— Я здесь, сынок.

Костя подумал, что это ответила женщина в красном берете.

— Где тебя носит, старая б…? — Мужчина перевалился через перила и орал вниз. — Ты же знаешь, у меня трубы горят!

Костя развернулся и побежал наверх.

Перепрыгивая через ступеньки, добежал до пятого этажа. На четвертом мужик продолжал орать матом, а женщина — да, точно, это была та, в красном берете, — оправдывалась. Потом Костя услышал звук, будто кто в ладоши хлопнул или… Женщина запричитала. Сын ударил мать! Вот зачем он ей такой? Вот уж не знаешь, что лучше — в одиночестве жить или оплеухи получать от родного сына.

Костя повернулся к двери с номером 8. Поставил сумки на пол, размял руки и позвонил. Когда дверь открылась, ему сразу захотелось убежать как можно дальше отсюда. В двери стояла сгорбленная сухая старушка. Растрепанные седые волосы облепили впалые щеки. Разве у женщин бывают бакенбарды? Значит, это волосы. Именно так Костя и представлял себе Бабу-ягу.

А запах!.. Умер у нее здесь кто, что ли?

— А, дармоед? Проходи. — Старуха отошла в сторону, пропуская мальчика в квартиру.

Костя взял сумки и прошел в темный коридор. Старуха закрыла дверь на ключ и положила его в карман халата. Кошки крутились у нее в ногах. Матильда вышла из комнаты и величественно прошествовала в кухню за Костей.

Мальчик поставил сумки у стола и повернулся, чтобы уйти.

— Ты куда это, тунеядец, собрался? — Баба Клава преградила Косте путь.

— Мне это… Мне действительно пора.

— Пора ему! Сейчас мы с Матильдочкой проверим, все ли ты принес, а потом уж ступай с богом. Если ничего не украл, конечно. — Старуха посмотрела на мальчика. Косте показалось, что, если он сейчас не отвернется, бабка прожжет его своими маленькими глазками. Но старуха отвернулась первой.

Баба Клава вывалила содержимое одного пакета на стол. Консервные банки с грохотом попадали на стол и на пол.

— Так, что тут у нас? — подняла она банку. Осмотрела ее и повернулась к Косте.

— Матильда, посмотри! — Старуха, прищурившись, не отрывала взгляда от мальчишки, а разговаривала с кошкой. — Ты посмотри, что этот трутень нам приволок!

Большая кошка запрыгнула на стол и ткнулась носом в то, что бабка показывала ей. Фыркнула, будто банка пахла чем-то неприятным, потом легла на стол и тоже уставилась на Костю.

Мальчик понял: рассказывать о войне и показывать медали ему не станут. Он попятился. Вот, отказывается, почему «бросай сумки и ноги в руки». Он медленно отступал, а старуха так же медленно шла на него.

— Вы что там, вообще обнаглели? Каждый раз приносите шпроты, сардины, — размахивала она консервной банкой. — Да это даже мои кошки есть не хотят. Когда человеческую жратву носить начнете?

Баба Клава взмахнула банкой, едва не задев подростка, и Костя, сделав еще шаг назад, вдруг споткнулся. Кошка, попавшая под ноги мальчишке, взвизгнула и стрелой метнулась в спальню, а он упал.

И тут бабка, визжа и шипя, набросилась на него. Мальчишка пытался отбиваться, но безуспешно. Он почувствовал сильный удар по голове. Второй, третий. Руки мальчика опали. После пятого удара Костя ничего уже не чувствовал. Он умер.

Бабка слезла с него и, отбросив окровавленную банку, пошла за несправедливо обиженным котом.

— Барсик, Барсик. Ну, где ты спрятался, маленький мой? Плохой человек уже ушел. — Она нагнулась и заглянула под диван. Серый полосатый кот пятился, прижав уши к голове, и шипел.

— Ну, что ты, котик мой? Напугал тебя этот паразит? Ладно, полежи пока. — Бабка Клава разогнулась и вышла в коридор. Мальчишка лежал на том же месте. Старуха остановилась, пнула неподвижное тело и передразнила Костю:

— Мне действительно пора. Ну что, вставай, иди! Ты ж спешил!

Старуха улыбнулась, переступила через труп и прошла на кухню. Матильда потянулась, спрыгнула со стола, вразвалку подошла к голове мальчика и начала слизывать кровь, сочащуюся из раны. Потом вцепилась зубами в лицо и начала с утробным урчанием грызть. Остальные кошки медленно выползали из других комнат. Матильда, не переставая есть, зашипела, и они остановились.

Бабка Клава открыла консервы, достала из-под вороха грязной посуды, сваленной в раковине, ложку. Посмотрела на нее. К ней что-то присохло. Старушка попыталась это соскрести, но не получилось. Да и черт с ним. Зачерпнула ложкой из банки и отправила в беззубый рот. Громко чавкая, начала жевать. Масло и слюни текли по подбородку.

Матильда, наевшись, удалилась в зал. Кошки, все еще опасаясь гнева Матильды, подходили не спеша, озираясь.

Старуха вышла из кухни. Кошки объели лицо паренька так, что его невозможно было узнать.

Баба Клава улыбнулась, зачерпнула из банки и, продолжив жевать, сказала:

— Я же говорила, что сегодня вкусненького поедите.

* * *

Женщина в строгом деловом костюме посмотрела на часы.

— Во сколько Костик ушел? — обратилась она к молоденькой девушке, просматривающей какие-то документы за соседним столом. Та подняла голову и пожала плечами:

— Да не волнуйтесь вы так, Тамара Федоровна. Ну что с ним может случиться? Старушка — божий одуванчик. Кошек полный дом. Ну, отдаст он ей сумки — и домой.

— Звонила я ему домой. Мать говорит, что не пришел еще.

— Бегает где-нибудь с мальчишками. Вы же знаете этих тинейджеров. Раскурят где-нибудь косячок да «ягуаром» запьют.

— Он не такой, — сказала Тамара Федоровна и ударила ладонью по столу. Потом, поняв, что слишком резко ответила, сбавила обороты:

— Понимаешь, Светочка…

Девушка, в изумлении открыв рот — никогда она не слышала от начальницы такого, — смотрела на Тамару Федоровну.

— … Я же знаю его с рождения. И знаю, о чем он мечтал. Он мечтал о скутере. Костя мог пойти работать куда угодно, но только не сюда. Здесь ему и за год не заработать на свою мечту. А он все равно пошел. И самое главное — ему здесь нравится.

Женщина замолчала и улыбнулась. Потом, вдруг став очень серьезной, произнесла:

— Мы с тобой, Света, допустили одну непростительную ошибку.

Девушка вопросительно подняла брови.

— Я боюсь, после визита к этой старухе мальчишка будет по-другому смотреть на жизнь.
Автор: Николай Алексеевич Некрасов

Отрывок из поэмы Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»:

------

Носила я Демидушку
По поженкам... лелеяла...
Да взъелася свекровь,
Как зыкнула, как рыкнула:
«Оставь его у дедушки,
Не много с ним нажнешь!»
Запугана, заругана,
Перечить не посмела я,
Оставила дитя.

Такая рожь богатая
В тот год у нас родилася,
Мы землю не ленясь
Удобрили, ухолили, —
Трудненько было пахарю,
Да весело жнее!
Снопами нагружала я
Телегу со стропилами
И пела, молодцы,
(Телега нагружается
Всегда с веселой песнею,
А сани с горькой думою:
Телега хлеб домой везет,
А сани — на базар!)
Вдруг стоны я услышала:
Ползком ползет Савелий-дед,
Бледнешенек как смерть:
«Прости, прости, Матренушка! —
И повалился в ноженьки. —
Мой грех — недоглядел!..»

Ой, ласточка! ой, глупая!
Не вей гнезда под берегом,
Под берегом крутым!
Что день-то прибавляется
Вода в реке: зальет она
Детенышей твоих.
Ой, бедная молодушка!
Сноха в дому последняя,
Последняя раба!
Стерпи грозу великую,
Прими побои лишние,
А с глазу неразумного
Младенца не спускай!..

Заснул старик на солнышке,
Скормил свиньям Демидушку
Придурковатый дед!..
Я клубышком каталася,
Я червышком свивалася,
Звала, будила Демушку —
Да поздно было звать!..
Чу! конь стучит копытами,
Чу, сбруя золоченая
Звенит... еще беда!
Ребята испугалися,
По избам разбежалися,
У окон заметалися
Старухи, старики.
Бежит деревней староста,
Стучит в окошки палочкой.
Бежит в поля, луга.
Собрал народ: идут — кряхтят!
Беда! Господь прогневался,
Наслал гостей непрошеных,
Неправедных судей!
Знать, деньги издержалися,
Сапожки притопталися,
Знать, голод разобрал!..
Автор: Дмитрий Титов

Эту историю лет 20 назад незадолго до своей смерти рассказывал мне мой сосед. Дедушка в годах, весьма потрепанный жизнью. Наверное, чувствовал свою скорую кончину, отчего и решил мне все это рассказать.

Однажды я, еще тогда будучи школьником, возвращался домой после вечерних занятий. На улице было уже темно, и меня несколько удивило, что он преспокойно сидит возле подъезда, хотя обычно в это время все старички и старушки нашего дома уже давно заняли свои места у телевизоров.

— Здравствуйте, Иван Александрович! — поздоровался я, уже поднимаясь к двери дома.

Ответа никакого не последовало, и я, сославшись на старческий слабый слух, повторился.

— Здравствуй, Саш, здравствуй. Извини, я просто слегка задумался…

— Да ничего, Иван Александрович! О чем задумались? — настроение у меня было хорошее, я решил поддержать беседу.

— Да… вспомнились былые года. Когда я был еще совсем ребенок… вот такой, — старик вытянул дрожащую ладонь, показывая высоту относительно асфальта. — Саш, у тебя есть время? Я бы хотел тебе что-то рассказать.

Признаюсь, я слегка удивился. Нет, истории о прошлом в исполнении Ивана Александровича — это совсем не редкость, даже наоборот. Но раньше он никогда не спрашивал разрешения, чтобы начать говорить, так как считал, что человек его возраста имеет определенный статус и уважение, а стало быть, послушать его истории — честь для всех остальных. Но суть не в этом. Удивление быстро сменилось любопытством, и, усевшись рядом, я сказал, что готов выслушать его.

— Знай, эту историю я никогда и никому не рассказывал. Все, что ты сейчас услышишь — неоспоримая правда. Я своими глазами видел это. И до настоящего момента никому не рассказывал. Это были послереволюционные годы. На улице стояла зима, и, поскольку на нашу долю выпал неурожай, был страшный голод...

Иван Александрович нахмурил брови и укоризненно посмотрел на меня:

— Вряд ли ты знаешь, что такое голод. Я видел, как идущие по улице люди замертво падали лицом в снег, а остальные прохожие даже не замечали этого. Все вели себя, словно так и должно быть. Помочь-то никто не мог. Но наблюдать подобные картины из окна серой мрачной пятиэтажки, в которой мы жили с отцом, было жутко. Мой отец был служащим ЧК, поэтому еда в нашем доме была.

Отец часто пропадал на работе — то отъезжал в срочные командировки, то сутками караулил преступников. Мне было около десяти, и мое чрезмерное любопытство отцовским занятием, как и следовало полагать, никак не удовлетворялось. Но однажды, после долгих уговоров и просьб, отец все-таки решил взять меня с собой «на дело». Что там было, я уже не помню… Вроде анонимка на одного старика, который якобы занимался пропагандой контрреволюционной литературы. Следовало произвести обыск в его квартире. Дело казалось обыденным и угрозы не представляло. В общем, я уговорил отца взять меня с собой.

Иван Александрович, закончив фразу, вдруг замер, уставившись в одну точку. Я попытался увидеть, на что он смотрит, но вскоре понял, что взгляд его уставлен в никуда.

— Да! Да! Он, конечно же, не хотел, но я все-таки смог уговорить его, — внезапно продолжил старик. — И вот, ровно в шесть утра он разбудил меня и велел одеваться. Я тогда думал, что это один из самых счастливых дней в моей жизни! Такой огромный интерес я испытывал к этой ответственной и серьезной работе.

И вот мы уселись в прибывший автомобиль. Отец поздоровался со своими сослуживцами. Они, пока мы ехали на место, бурно обсуждали что-то по предстоящему делу. Я уже мало что помню из того обсуждения.

Спустя полчаса мы были на месте. Отец велел мне держаться в стороне и ждать команды, чтобы мне можно было войти. Квартира, в которой жил этот человек, была на первом этаже.

Я помню, как стоял в самом низу, а отец с сотрудниками поднялись на площадку и позвонили в дверь. Им долго не хотели открывать. Кто-то громко кричал. Вскоре дверь распахнулась. На пороге стоял одетый в облезлый домашний халат пожилой мужчина очень худого телосложения. Ему предъявили документы, несколько сотрудников вошли в квартиру. Минут через пять появился отец и сказал, что я могу тоже пройти посмотреть.

Этот мужчина… его лицо показалось мне очень странным, с отрешенным взглядом. Его словно совершенно не волновало, что происходит вокруг. Он не произнес ни слова с того момента, как все началось. Но когда он увидел меня, он ожил. Все были так увлечены обыском квартиры, что никто и не заметил, что он откровенно разглядывает меня. Признаться, от этого становилось жутко.

Немногим ранее его усадили на кухне за стол, приковав к батарее. Кто-то хлопнул меня по плечу, сказал: «Присмотри за ним, Вань! Только близко не подходи!»

Я стоял у входа, пытаясь не смотреть на него, но ощущал бурлящий взгляд. Хотелось уйти… но я должен был слушаться отца. Было велено оставаться здесь, и я оставался.

Паника не хотела стихать, и я искоса взглянул на мужчину. Из его чуть приоткрытого рта до самого пола тянулась тоненькая струйка слюны, при этом он не отрывал от меня безумного взгляда.

Из соседней комнаты раздался скрип. Как я понял уже потом, это отец с ребятами открыли дверь в подвал. Затем, после непродолжительной тишины, я услышал, как отец спросил, где я сейчас нахожусь. Как только я ответил, мне было велено немедленно покинуть кухню.

Я снова посмотрел на живущего здесь старика и обомлел. Невообразимая гримаса, полное отсутствие рассудка, дикая ненависть и злость. К моему лицу тянулась искореженная рука, но не доставала нескольких сантиметров. Я ощутил зловонное дыхание, увидел сточенные, заостренные напильником зубы.

Из ступора меня вывел выстрел. Это отец зашел на кухню и застрелил задержанного.

Кто-то накрыл тело тряпкой, кто-то выбежал в подъезд. Я все также не понимал, что происходит вокруг, одно было ясно — отец спас меня. В этой суматохе я снова остался предоставлен самому себе. Вид растекающейся из-под тряпки крови был не из приятных, я поспешил покинуть кухню. Сердце все еще стучало как сумасшедшее. Я вышел в коридор и неспешно шел вдоль него, пока мой взгляд не привлекла открытая дверь подвала.

Иван Александрович замолчал, а его широко раскрытые глаза выглядели так, словно он заново переживал весь тот ужас из далекого детства.

— Втянул шею и заглянул туда. Вниз. В темноту. Потребовалось несколько секунд, чтобы глаза привыкли.

Там были конечности и разные части тела. Ноги… руки… головы… внутренности и кости. И, судя по размерам, принадлежало все это… детям. Детские части были навалены кучей… но это ничего. Ничего относительно маленькой девочки, лежавшей в углу. Все еще живой… но с отсутствующими ногами и руками. И криво зашитыми гноящимися и кровоточащими культями.

Если ты до сих пор не понял, то поясню. Тот, кто жил в этой квартире, был самый настоящий людоед. Спасаясь от голода, он воровал детей… чтобы съесть их. А мороженое мясо он не любил. От этого он и ел маленького ребенка, оставляя его живым… девочка, кстати, вскоре умерла.

— Но… но откуда вы знаете такие подробности? — чуть отойдя от шока, вызванного рассказом, заикающийся спросил я.

— Хех… когда приехали еще люди, отец сказал, что сейчас отвезет меня домой, но я успел «прикарманить» тетрадку, лежащую на столе в этой квартире. Мне хотелось оставить себе для… а впрочем, неважно. Я незаметно схватил ее и засунул под одежду, унося с собой. А после, когда наконец выдалось время посмотреть, что же это такое, я взял ее. Оказалось, что это дневник людоеда, в который он записывал все свои методы и приемы похищения детей, а также способы готовки и хранения мяса. Эта тетрадь… она и сейчас лежит у меня. Хочешь, покажу?

Я взглянул на Ивана Александровича и вздрогнул от удивления. Его глаза, блестящие, словно у ребенка, страстно желающего поделиться какой-то страшной тайной, были уставлены на меня. И, что удивительно даже для самого себя, я очень хотел посмотреть на эту тетрадь.

— Ну что же, пойдем, я покажу тебе, — сказал он, не дождавшись моего ответа и, кряхтя, стал подниматься.

— Саша! Домой! — раздалось с моего окна. Это кричала моя мама, которая уже заждалась меня после школы.

— Иван Александрович, извините, мама зовет. Вы мне завтра покажете? Покажете, да? — я сгорал от любопытства, жалея о том, что не получается увидеть это сейчас.

— Конечно, Саш, конечно, завтра заходи, — севши обратно, ответил он, и я побежал домой.

На следующий день я не мог дождаться долгожданного дополнения к услышанной мною истории и просто сгорал от любопытства. Быстрым шагом шел из школы домой. И вот, уже подходя к своему подъезду, сбавил скорость. У домофонной двери толпились люди, рядом стояла полицейская машина. В толпе я увидел людей с камерами и микрофонами.

— Саша! Саш! — раздался знакомый голос и я увидел свою маму. — Иди сюда!

— Что случилось? — спросил я, подойдя.

— Сегодня утром умер Иван Александрович, — ответила мама, но в ее голосе было что-то не так, она была чем-то крайне взволнована.

В этот момент прямо рядом с нами встала телеведущая, видимо, какой-то городской программы:

— … и прямо сейчас мы находимся рядом с домом, в котором сегодня утром в квартире умершего пенсионера было обнаружено множество людских остатков и конечностей. Экспертиза уже установила, что все части тел принадлежат детям от 5 до 12 лет. «Городской людоед» — именно так сейчас называют погибшего, хотя факт поедания человеческой плоти еще не установлен. В квартире был также обнаружен дневник, в котором пенсионер подробно записывал все свои действия. Подробнее об этом расскажет капитан полиции Кравченко Юрий.

Человек в форме подошел ближе и начал рассказывать:

— Сегодня в 9:30 было обнаружено тело Курбатова Ивана Александровича. По предварительным оценкам, смерть наступила в результате сердечного приступа. Выехавшие на место члены медицинской экспертизы почувствовали запах из подвала, в котором и были обнаружены отрезанные конечности и части человеческих тел. Также был обнаружен дневник, который вел подозреваемый. В нем он подробно расписывает, каким образом заманивает детей в свою квартиру для дальнейшей расправы. Рассказав жертве «интересную» историю про «людоеда», которого он якобы видел в детстве, он предлагал пройти в квартиру, чтобы показать якобы документальные записи происходившего. Заинтересованный ребенок соглашался и попадал в квартиру, после чего происходила расправа.

Снова заговорила ведущая:

— А мы напоминаем о мерах предосторожности и воспитательных работах, которые необходимо проводить со своими детьми, а именно…

Дальше слушать я не стал, а лишь снова поднял взгляд на маму. Она все так же смотрела на меня:

— Саш… ведь это я тело обнаружила. Я спустилась соли попросить. Постучала, а дверь открыта. Захожу, смотрю, а он на полу. Зубной протез рядом лежит, а у самого рот открыт. Я присмотрелась, а у зубы у него острые… словно он их напильником затачивал…
Первоисточник: mattdymerski.com

Автор: Мэтт Димерски

В погоне есть что-то заманчивое; удовольствие от игры. Выигрываешь ты или нет, ты все играешь, делаешь ходы и ответные маневры, полон энергии и готов действовать. Все время тебя подгоняет ощущение важности происходящего, чего нет в других занятиях. Игра есть игра… Но теперь она окончена, и, признаюсь, этого ощущения мне будет не хватать.

Хотя… Знать ужасную правду, обладать ею, удерживая, как самое ценное сокровище — ощущение, вполне сравнимое с чувством погони.

Я выиграл.

Как только я сумел восстановить душевное равновесие после галлюцинации с пациентами в коридорах, я осознал, что близок к победе. У меня в колоде появились новые карты. Неведомый противник допустил оплошность и позволил мне схватиться за слишком много ниточек клубка.

Во-первых, девушка, которой я помог сбежать — ее нигде не было. Палата была пуста, личное дело пропало. Никто из персонала не помнил ее, и… некоторым из них я поверил. Пожилая санитарка вроде Мэйбл вряд ли может быть замешана в настолько всеобъемлющем и темном заговоре. Все, что ее занимало — новые эпизоды ее любимых сериалов…

Но у меня есть мои собственные записи с упоминанием девушки, в памяти компьютера и в Интернете. Я никому не рассказывал о том, что пишу о пациентах — меня тут же уволили бы по понятным причинам.

У меня есть записи и воспоминания.

Я прекрасно знаю, что память может подводить, но записи — вещественное доказательство. К тому же я проверил присутствие остальных пациентов, одного за другим, в поисках подозрительных несоответствий. Я мог помочь ей сбежать, галлюцинируя, так что одного лишь ее отсутствия было недостаточно… но я видел, как один пациент убил другого.

И убитый на моих глазах пациент также отсутствовал.

Теперь необходимо было поразмыслить об оппоненте.

Вероятное, но не идеальное объяснение: за лабиринтом подставных владельцев, источников финансирования и акционеров стоит некая корпорация, которая планирует каким-то образом воспользоваться пациентами и их различными оттенками безумия, скорее всего для разработки информационного оружия; тщательно сформулированные идеи, которые могут заразить любого, легко распространяемые и разрушительные. Новый вид оружия, меметический вирус, способный навсегда изменить природу военных действий.

В этом случае главврач — их марионетка, и моя паранойя, галлюцинации и противоречия могут быть результатом того, что кто-то подменил мои обезболивающие, чтобы меня легче было объявить сумасшедшим, если мне все же удастся раскрыть правду.

Главный прокол в этой теории — персонал не помнит девушку. Конечно, некоторые могут лгать, Мэйбл могла слишком редко с ней общаться, некоторым было не до того, чтобы запоминать каждого отдельного пациента… Но все сразу? Здесь что-то не сходится.

Я бесцельно бродил по коридорам здания, заполненного звуком стучащего по крыше безликого ливня. Опросив способных отвечать пациентов, я выяснил, что они ее помнят. Только они и я. Это было важно…

Нет, корпорация не подходит.

Раздавшийся гром опробовал на прочность мои и так натянутые до предела нервы. Были и другие варианты.

Я мог и сам быть пациентом, и некоторые зацепки свидетельствовали в пользу этой теории. Клэр спокойно работала в клинике, причем подозреваю, что с попустительства главврача… Но ее безумие было безвредным… По крайней мере для большинства людей. Перебинтованная рука начала жутко чесаться утром — еще один раздражитель, мешающий думать.

Я часто размышлял о природе памяти и безумия. Я никак не мог опровергнуть то, что вполне мог быть таким же работающим пациентом с тщательно вплетенной в сознание иллюзией нормальной жизни за пределами клиники. Солнце казалось давним воспоминанием, а бушующий за стенами шторм делал его недостижимым и в данный момент.

У всех моих воспоминаний не было никаких оснований, никакого доказательства их правдивости, за исключением значимости, которой я сам их и наделял. Я спросил себя, важно ли это… Спросил себя, куда могут привести подобные мысли…

А привести они могут обратно к состояниям рассудка, с которых и началась эта история. Кто-то наподобие Клэр и, возможно, меня, присматривает за остальными пациентами… Это предусматривает отсутствие финансирования настолько критическое, что границы морали и этики давно перестали заботить руководство. Такое положение вещей подразумевает переполняющийся людьми мир, отчаянную борьбу за ресурсы… Темная, тоскливая и болезненная перспектива для всего человечества.

В этой ситуации не было ни победителей, ни проигравших. Люди будут страдать все больше с ростом населения, и спасение придет только в виде глобальной катастрофы или капитального пересмотра моральной основы существования.

Истории пациентов вписывались в эту теорию. Давление и жестокость общества подтолкнули их всех в этом направлении… Возможно, истинным безумцем было само общество, а эти бедняги были всего лишь самыми неудачливыми жертвами этого сумасшествия.

Это казалось более вероятным; но, если я безумен, общество должно быть на грани краха. С другой стороны, если общество само по себе на грани краха, это не значит, что я безумен.

Эти размышления полностью поглотили мое расследование, но история последнего пациента предоставила мне третью альтернативу. Она была полна обмана и контроля над разумом и не на шутку встревожила меня. Меня прервали, когда я записывал ее, но… Чем больше я о ней думал… тем больше все сходилось.

Ливень внезапно усилился, и громкий шум напомнил мне кое о чем…

Я уже читал его историю.

Я видел ее в интернете [отсылка к раннему произведению автора «Психоз» — прим. переводчика].

В архиве не было его личного дела… Кто-то прочел его, выложил историю в сеть и уничтожил? Или это его собственные записи, его хроника сумасшествия? Подобные тонкости уже, скорее всего, затеряны во времени, так что пытаться их выяснить — дело пропащее. Общая картина была гораздо важнее.

Допустим… реальность представляет собой нечто большее, чем мы привыкли думать. Допустим, что костяной монстр действительно существовал и, если верить пациенту, боролся с чем-то худшим, чем даже он сам.

Может ли быть так, что мой оппонент и был той силой, которой он противостоял? Если так, то как сюда вписываюсь я, клиника и остальные пациенты? Никаких признаков влияния извне я не замечал…

Помню, как застыл, придя к умозаключению. Стоя в коридоре напротив окна, в тени повисших на окне капель дождя, отчетливо осознавая, что наткнулся на первую йоту правды.

Зацепки были обманом! Он старательно сводил меня с верного пути.

Неспособный четко сформировать масштабную идею, медленно рождающуюся в моей голове, я поспешил к палате слепой девушки. Она сменила угол, но писать не перестала. Стоило мне войти, как зуд в руке стал невыносимым, и вернулась головная боль.

— Почему ты не хочешь со мной поговорить? — спросил я. — Я подозревал, что причиной может быть то, что я так же безумен, как и остальные, просто не осознаю этого… Но теперь мне кажется, что ты знаешь, что здесь происходит, и это — мера предосторожности, защита.

Гуляющая по бумаге ручка остановилась, балансируя на листе:

— Как ты сумел задать этот вопрос?

— Что? Мне что, нельзя задавать вопросы?

— Такие — нельзя…

Я опустился перед ней на одно колено:

— Почему?

Она таращилась на меня своими слепыми глазами.

Мои собственные глаза широко раскрылись:

— Ты говоришь только с теми, кто…

Я начал лихорадочно ощупывать свои виски. Водя пальцами вокруг головы, я искал какие-либо отклонения… Результат привел меня в замешательство. Мои ощущения были… двойственными. Мозг будто воспринимал два конфликтующих сигнала.

Виски были гладкими. Мягкая, нормальная кожа.

В области висков были странные малозаметные неравномерные линии, похожие на вздувшиеся вены, но больше…

— Что за чертовщина? — выдохнул я, дернувшись от особенно мучительного приступа головной боли. — Они есть, и их нет…

— Мне жаль… — шепотом произнесла она.

— Что это? Какого черта? — сумел выдавить я, корча гримасы в борьбе с все растущей болью в голове, от которой я был готов потерять сознание. Трудно было дышать, все становилось размытым, перед глазами замелькали огоньки. — Сколько людей… у скольких есть такие же?

Словно в ответ на мои болезненные стоны, ее губа дрогнула:

— … у всех… кроме пациентов…

Неимоверными усилиями сопротивляясь боли, я вывалился из палаты и побежал в операционную. С силой распахнув дверь, я направился к шкафчику с инструментами.

Стоя перед зеркалом, я силился разглядеть их в своем расплывающемся отражении… Я видел их! Небольшие, но легко различимые выступы, протянувшиеся вдоль висков от глаз к затылку, как будто шрам от неудачной лоботомии…

Я вскрыл виски скальпелем. Пошла кровь, но мне было все равно; я осторожно взялся за один из них пинцетом.

Перед глазами плясали огни.

Я не сдавался и потянул… Боль была настолько сильной, что я не смог сдержать крика… медленно, болезненно медленно, я вытянул длинное, жилистое волокно. Я знал, что держал пинцетом свисающий из окровавленного виска ключ к разгадке. Или, по меньшей мере, его часть. Я поверил в невозможное… и оказался прав.

Отрезав чужеродную ткань как можно ближе к коже, я почувствовал облегчение — головная боль тут же ослабла. Немного еще осталось, в области глаз и на затылке… Но начало было положено. Держа ее перед собой, я пытался понять, на что смотрю.

Было похоже на нервную ткань — жилистая, переплетенная, состоящая из множества меньших волокон… Именно об этом говорила слепая девушка, когда только попала сюда. Сказала, что не станет разговаривать ни с кем, у кого на висках нервное волокно…

… но это было несколько лет назад…

Я вырезал волокно с другой стороны головы. Она все еще побаливала, но я чувствовал облегчение и радость от того, что не ошибся.

Это все? Я свободен? Откуда взялось это волокно? Инфекция, какой-то паразит? Сами по себе они никак не могли бы держать меня под контролем… ткани было просто слишком мало, чтобы взаимодействовать с мозгом на таком уровне… Вообще, они больше были похожи на ткань зрительного нерва. Сенсорная ткань, предназначенная для… создания ложных ощущений?

Здесь была своя больная логика. Связи с глазами и ушами… с мозгом тоже, скорее всего, прямо через зрительный нерв… Ткани могли все это время искажать восприятие, возможно, даже стирать память и подсовывать сфабрикованные воспоминания. Как она сказала? Я не мог задать такой вопрос? Насколько глубоко проникает их влияние?

И почему теперь я мог видеть их, даже избавиться от них?

Скажу честно, мне хотелось упасть на колени и расплакаться от осознания заново обретенной свободы, радости от того, что я оказался прав. Оказалось, я так долго, возможно, годы, жил под чьим-то абсолютным контролем. Я бы так и сделал, если бы мне в голову не пришла мысль, что ткани — всего лишь инструмент в чьих-то руках, они откуда-то получали сигналы.

Мой противник…

Смыв с себя кровь, я прошелся по клинике, тайком разглядывая персонал. Мэйбл улыбнулась мне и сразу же отвернулась — на ее висках были явно заметны выступы.

Она была заражена. Я продолжал идти, продолжал смотреть — все, кого я встречал, были заражены.

Я вернулся в операционную, где мог чувствовать себя в безопасности, и головная боль начала возвращаться. В зеркале я с ужасом увидел, как у меня на висках поднимается кожа. Нервные ткани начали отрастать обратно.

Я отчетливо помню, как засмеялся, громко, с отчаянием. Это было слишком. Эта зараза регенерировала — даже если ее вырезать, что здесь вообще можно сделать?

Включилось мое медицинское образование, и я перестал смеяться.

Я продезинфицировал руки и надел перчатки, готовясь к тому, что вполне могло оказаться тем самым шагом в абсолютное безумие, границей, которую я обещал самому себе не пересекать. Да уж, как я был глуп… Я приготовил несколько зеркал.

Придется обойтись без анестезии.

Тяжело дыша, чувствуя прилив адреналина, я закрепил веки одним из инструментов так, чтобы они оставались открытыми, и приготовился к тому, что меня ждет…

Вытащить глаз оказалось легче, чем я ожидал.

Всего на пару сантиметров, так, чтобы натянулся зрительный нерв… напрягаясь от невиданной боли, я поднял скальпель и принялся осторожно отрезать чужеродную нервную ткань.

Пять вдохов… десять… двадцать… Я не спеша отделял их у самого основания. Все животные инстинкты кричали внутри меня… Я достал собственный глаз из головы, видел связки кровеносных сосудов и нервов в отражении… Я боролся с паникой, как мог.

Я вытащил оставшиеся ткани через глазницу — так было легче их достать… и, к моему удивлению, все было готово. Я осторожно взялся за глаз и вставил его обратно.

Чтобы успокоиться, проверить глаз и побороть приступ паники, у меня ушло пять минут… после чего я взялся за другой.

Когда я закончил, головная боль пропала. Ткань не регенерировала. Я вырезал ее полностью.

Я час лежал в операционной, наслаждаясь свободой, размышляя, дыша, успокаиваясь…

Откуда они взялись? Они явно являются чьим-то инструментом. Кто за этим стоит? Что за этим стоит? Рабам костяного монстра иллюзии не создавали помех — они не знали, какую цель преследуют, лишь следовали приказам под страхом смерти…

У пациентов не было тканей… Почему? Внезапно я осознал: по той же причине, по которой общество избавилось от них, засадив в клинику: карантин. Пациенты были опасны, а их безумие — еще опаснее.

Возможно, во всех моих теориях было здравое зерно: мир мрачен, общество на грани краха, из-за перенаселения появляются все более опасные и заразные виды сумасшествия…

И та сила, которая для каких-то неизвестных целей заразила всех нервными тканями, искажающими восприятие… следующий шаг очевиден. На ее месте я бы не хотел, чтобы мои создания были соединены с мозгом безумца, полным опасных и заразных идей. Не хотел бы, чтобы эти идеи транслировались по сети рабов, подключенных друг к другу волокном… эти идеи могут заразить остальных, разрушить их сознание, и они перестанут быть полезными… и, возможно, освободятся.

Я сходил с ума. Я четко осознал это в тот момент. Обезболивающие, усталость, помешательство… Я позволил расстройствам других пациентов окутать меня, начал воспринимать их истории всерьез, и стал… свободен. Поэтому я мог видеть ткани, поэтому они сжимали мне череп, боролись со мной на каждом шагу.

Парадокс… доктор стал пациентом; сходя с ума, уходя от реальности…

Но мои записи были в Интернете. Его история, история пациента, который выколол самому себе глаза — она тоже была там. Как мог Оппонент позволить этому случиться и распространиться? Не из-за этого ли остальные пациенты содержались здесь, вне его контроля, но под надзором его рабов? Была ли идея сама по себе неприемлемой для его сети манипуляций? Он не мог распознавать идеи, не мог даже принять их во внимание, иначе он понял бы их суть… и сам оказался бы ими заражен.

Лежа в операционной, я смеялся каждый раз, когда размышления приводили меня к следующему шагу логической цепочки.

От идеи не защититься.

Когда я вышел в коридор, я чувствовал себя обновленным. Я был свободен, и Оппонент ничего не мог с этим поделать. Он больше не мог воспринимать меня, не мог принять факт моего существования, ведь иначе меня придется впустить к себе в голову, а это значит — понять и… заразиться. Мне пришла мысль: ткани, скорее всего, отпали бы сами собой, если бы я еще дальше погрузился в безумие… Эта идея мне показалась по-особенному смешной.

— Ты что с собой сделал?! — закричал главврач, увидев меня в другом конце коридора. Он начал звать на помощь санитаров, но раскат грома перекрыл его выкрики.

Я сорвался с места.

Замок на двери запасного выхода починили — черт! Своими ключами я открывал все палаты по пути, выпуская пациентов, чтобы отвлечь тех, кто сидел у меня на хвосте. Где-то неподалеку были слышны крики санитаров, которые пытались разобраться в происходящем. У меня появилась идея, когда я проходил мимо помещения обслуживания. Это было легче, чем я ожидал. Я дернул переключатели, и во всей клинике пропал свет.

Когда я вышел обратно в коридор, ощущая странный комфорт в смеси темноты и красного света аварийных ламп. Слышно было только стучащий по крыше дождь и раскаты грома.

Странно… То же самое было, когда я галлюцинировал… Или это было на самом деле… Прошлой ночью… Нет, тогда не было дождя…

Я захватил ноутбук из ординаторской, положил его в сумку и повесил ее на плечо. Халат оставил там. Распихал по карманам как можно больше еды из автомата, пообещав позже оплатить ее стоимость и разбитое стекло.

Подвижную темноту наполняли крики и приглушенное ворчание. Я слышал работников клиники, которые пытались найти друг друга. Слышал бормотание пациентов… и крики боли.

Улыбаясь, я крался сквозь темноту. Мой обманный маневр сработал на «отлично».

Когда я добрался до главной двери, за стенами прогремел гром. Здесь никого не было, санитары пытались совладать с пациентами — я был свободен.

— Стой! — прокричал он, как только я положил руку дверь. Было слышно, как с другой стороны о нее разбиваются капли дождя. — Не делай этого!

Мой наставник.

— Я пытался уследить за тобой, — объяснил он обеспокоенным тоном. — Тот пациент, в самой дальней палате — его содержат именно там не просто так. Тому, что его контакты с персоналом сведены до минимума, есть объяснение. Помнишь, что я говорил?

Глядя на него, я был готов в любой момент рвануться наружу, но не двигался с места. Я хотел его выслушать.

— Ты заразился его психозом! — прокричал он, пытаясь достучаться до меня сквозь дождь, гром и крики пациентов в коридорах позади. — Я знаю, ты считаешь, что безумие — это выбор. Останься, выбери нормальную жизнь работника клиники, выбери реальность!

Я отвернулся, собираясь уйти.

— Что ждет тебя за этой дверью? — спросил он. — Что ты собираешься делать? Бежать, прятаться, причинять остальным людям боль по известным только тебе причинам?

Он был прав… абсолютно прав. Я остановился. Неужели я ушел от реальности так далеко? Что, если я приму его предложение? Манипулировала мной некая сущность или нет, я могу жить… вполне неплохо, не так ли?

Я стоял на границе. Я буквально ощущал это. Выйдя за дверь, я фактически буду безумен, по крайней мере, по отношению к тому, что считалось в этом обществе нормальным… Если останусь, смогу влиться в строй, вернуться к работу, меня примут, я буду нормальным…

Это было слишком разумно. Ни одной прорехи. Так не бывает.

— Это ты! — осознал я, почти выкрикнув ему свое обвинение.

Он покачал головой в смятении, освещенный алым светом… Я не ожидал, что Оппонент выдаст себя только потому, что я понял, что он говорит устами моего наставника… Нет, его реакция была идеальной копией, обманчиво реальной.

Под аккомпанемент раската грома я открыл дверь и побежал, что есть сил.

Уверен, жизнь осложнится. Теперь я нахожусь за пределами сконструированной обществом реальности… Но он больше не может воспринимать меня, не может думать обо мне, иначе он рискует заразиться. Я могу свободно передвигаться, почти незаметно для него. Думаю, мне придется сменить имя, найти работу, создать видимость нормальности, надеть маску. Он не может не игнорировать меня, но с людьми так не получится.

Он не может остановить идеи, которые я выпущу в мир, как вирус. Нас всех обманывают, каждого по отдельности и всех сразу. Я увидел, что на самом деле представляет собой мир, как только закончился дождь. Я увидел, что с нами произошло.

Я стоял на холме за городом, когда облака отступили, и меня наконец-то окутали долгожданные лучи солнца. Я видел силуэты, которые выступали сквозь завесу дождя, но полная картина была скрыта…

Я смотрел на город.

Наросты висели высоко между домами, уличными фонарями, деревьями. Толстое, жилистое волокно — нервная ткань. Заражение было повсюду, обернутое вокруг внешних атрибутов цивилизации, как лозы ядовитого плюща. Я внезапно осознал — зараза, несомненно, распространилась по всему миру…

Нервы, нейроны, мозги, связаны друг с другом, обманутые; сеть, напоминающая сам интернет… эта сущность могла изначально быть идеей сама по себе, мем, или мутация, а затем — распространилась повсюду… и теперь она доросла до паразита, живущего за счет всего мира. Я помнил, как она влияла на меня, и понимал, чего она хочет.

Больше.

Больше людей, больше мозгов, больше напряжения, больше потребления. Она просто обожает кофеин. Ей нравятся любые стимуляторы, но кофеин — больше всего. Она хочет, чтобы вы больше пили, ели, потребляли и размножались, пока она ведет человечество к одной ей известной цели… А нагнетаемое напряжение, обострение нужд каждого человека до предела, разрушает сознания сотен людей.

Будь то желание выглядеть красиво, отчаяние бедняка и его страх лишиться дома, финансовое рабство путем немыслимых долгов, потребность в близости, или, в моем случае — элементарное желание верить в то, что страдание не является фундаментальной основой бытия… Что бы ни давило на вас, какова бы ни была ваша слабость, она использует ее, чтобы довести вас до предела воли и рассудка. Она — общество, она — это мы, и все мы — пушечное мясо.

Но сегодня родилось Сопротивление. Я пишу это, сидя в кофейне, улыбаясь прохожим. Сейчас я загружу это через wi-fi. Оппонент не может меня воспринимать, а все вокруг поглощены своей собственной борьбой с растущим невероятным давлением со стороны общества. Они так устали, что не замечают меня — сумасшедшего, по отношению к реальности, принимаемой остальными, который сидит всего в нескольких шагах. Как только закончу писать, я исчезну, не оставив и следа.

Но не волнуйтесь. Я решил посвятить этому жизнь. Взял с собой инструменты. Свой верный скальпель. Я найду вас и освобожу вас всех — одну пару глаз за другой.