Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЖИВОТНЫЕ»

Первоисточник: mrakopedia.ru

Автор: Gallows Bird

Шико́ умер, когда мне только исполнилось шестнадцать.

Мы гуляли. Оказались во дворе, где было разбросано отравленное мясо, и он, радостно виляя хвостом, проглотил кусок или два. Помню, я даже обрадовался, что ему перепало пожевать, поскольку дома у нас почти всегда было хоть шаром покати.

Когда пса начало рвать, и я осознал, что произошло, я взял его на руки и потащил в ближайшую ветеринарку. Шико била такая сильная судорога, что я пару раз не удерживал его и ронял на асфальт. Мы не прошли и половины пути до клиники, когда он перестал дергаться и затих. Измазанный его рвотой и кровью, я просидел возле мертвого животного несколько часов, соображая, что мне теперь делать.

Было уже темно, когда я отнес Шико в балку недалеко от нашего дома. Я занял у соседей лопату и фонарь, вернулся и закопал пса. Я не ронял слезы и никого ни в чем не винил, даже себя. В его смерти было что-то закономерное, даже очистительное — для нас обоих. Я знаю, что вы подумаете: так говорить цинично и бессердечно, либо я пытаюсь рационализировать случившееся несчастье. Читайте дальше — так легко мне ничего не далось.

Придя домой, я упаковал свои вещи, забрал у вусмерть пьяных родителей все деньги, потом поехал на вокзал, сел в вечернюю электричку и отправился неизвестно куда, тупо глядя на проносящиеся за окном огни.

Я добрался до какого-то маленького захолустного города и, выкурив пачки четыре сигарет, до рассвета просидел на перроне. Когда пошел общественный транспорт, нашел на столбе объявление о сдаче однокомнатной квартиры и позвонил арендодателю.

Жирная полубеззубая баба с мутными глазами и мерзким хохлом на голове, даже не потребовав документы, взяла плату за четыре месяца вперед, взамен вручила мне ключ и бумажку с адресом квартиры. Сказала, что за такие скудные деньги все находится в очень хреновом состоянии, но что-то испортить или доломать при желании можно, и мне лучше этого не делать.

Дом оказался серой разбитой хрущевкой, которых в этом городе было, по-видимому, процентов девяносто среди всей жилой недвижимости. Признаюсь, я никогда прежде в таком месте не бывал, и его убогость повергла меня в настоящий шок. После просторной, пусть и вечно засранной, квартиры в сталинке я почувствовал себя здесь как в гробу.

Потолки были настолько низкими, что я с моим ростом боялся там даже подпрыгнуть. Люстры, понятное дело, отсутствовали. Собственно говоря, верхнего освещения не было вовсе — вместо этого из редких розеток торчали тусклые светильники. И если днем в квартире еще было достаточно светло из-за солнца, то с наступлением вечера мое новое жилище сковывал гнетущий полумрак, и в чернильно-черных окнах появлялось еще более мрачное отражение этого тесного пространства. А когда я выключал в квартире свет, окна вырисовывались в кромешной тьме белесыми трафаретными квадратами.

В кухне не оказалось ничего кроме советской газовой плиты, стола и табурета. Ни холодильника, ни чайника, ни даже посуды со столовыми приборами. Про санузел даже говорить не буду — если опишу хотя бы половину этого звездеца, вы мне просто не поверите.

Долгое время искал источник дохода. Раньше я подрабатывал на каникулах, но заботиться о своем существовании во всей полноте мне еще не приходилось. Калечить спину на стройке или мыть полы в какой-нибудь рыгаловке я отказывался, поэтому оставался нетрудоустроенным, а деньги при этом неумолимо таяли. Одно время я жил в буквальном смысле на хлебе и воде. В итоге я решил рискнуть и потратил почти все оставшиеся средства на подержанный ноутбук. Подключил у сотового оператора беспроводной Интернет и стал пробовать себя во фрилансе, что тогда было у нас еще в новинку.

В кои-то веки мне повезло. Скоро нашелся человек, которому нужно было переводить для сайта тонны несложных текстов. Даже моего неполного среднего вполне хватало для такого занятия, хотя я сразу принялся подтягивать английский, чтобы не накосячить где.

Одним словом, деньги у меня появились. Немного погодя, я приобрел предметы первой надобности, даже раскошелился на сумку-холодильник. Менять, правда, что-либо другое не было ни сил, ни желания. Я работал в квартире и покидал ее только, чтобы снять с карточки деньги, сделать покупки и заодно проветриться. Чаще всего сидел дома по трое-четверо суток.

Хозяйка наведывалась ежемесячно. Все проверяла, принюхивалась, трясла своим отвратительным хохлом, который никуда с ее проклятой башки не девался. Говорила, что до меня здесь обитал всякий сброд, из которого постоянно приходилось выколачивать деньги, а я, мол, парень хороший: оплату никогда не задерживаю, никого в хату не вожу, соседям не мешаю. В ответ на такую сомнительную лесть я молчал и думал о том, как сильно ненавидел эту мразь.

Квартира невообразимо давила на меня. Она душила, высасывала и без того не изобилующие жизненные силы. Что я делал для расслабления и забытья? Правильно, то же самое, за что всегда презирал родителей, — по-слоновьи бухал.

Я быстро пристрастился к гадостному крепкому пиву. Ежевечерне отсылая заказчику свежую партию выполненной работы, я полубегом направлялся к холодильнику, предвкушая хлопок первой открытой пластиковой бутылки. У меня скоро отпала необходимость глядеть параллельно кино или серфить по Сети — я просто садился на пыльную расползающуюся кровать и поглощал эту газированную отраву литрами, отстраненно разглядывая узоры разводов на стене напротив.

И вот мне приснился Шико. Сперва я услышал во сне резвое топтание в коридоре, затем нетерпеливое царапанье в комнату. Дверь открылась, и пес зашел внутрь. Сев возле кровати и приветливо высунув язык, он смотрел на меня с беззаветной любовью, которой одаривал с того самого момента, как я подобрал его на улице щенком и спрятал за пазуху.

Мне снилось, что наступает утро. Я встаю, умываюсь, завтракаю и начинаю заниматься своими делами. Я не вижу, что в комнате есть кто-то еще, помимо меня. Шико продолжает сидеть и добродушно наблюдать за мной. Наступает вечер, я снова ложусь и засыпаю. День за днем я неизменно его игнорирую: не пою, не кормлю, не выгуливаю. Пес ложится на пол и начинает вопрошающе скулить. Проходят недели, он худеет, превращаясь в страшный, обтянутый кожей скелет, но не умирает. Впрочем, живыми у этой несчастной мумии остаются только глаза, в которых не перестает теплиться надежда, что я в конце концов все же замечу друга, накормлю, выхожу его, и мы снова будем вместе, как раньше. Как бы тяжела ни была жизнь.

Когда я проснулся по-настоящему, моя подушка была насквозь мокрой. Я рыдал и рвал на себе волосы весь день. Я поставил на пол в спальне миски с едой и водой. Лишь ближе к вечеру до меня окончательно дошло, что Шико похоронен в другом городе, и он никогда не смог бы зайти в запертую квартиру, даже если бы чудом оказался жив и нашел меня по следу. Я снова напился до беспамятства и уснул.

Хоть я и заваливался каждую ночь пьяным, но оказывался в объятиях Морфея не сразу. Я мог по часу лежать и всматриваться в оконный проем, сияющий слабым светом. Его очертания прочно запечатлелись в моем сознании: даже когда я закрывал глаза, то видел этот могильно-бледный силуэт. Кажется, есть целая разновидность оптических иллюзий, основанная на такой особенности мозга.

Мне начал каждую ночь сниться еще более кошмарный сон. В нем я точно так же лежу на кровати, глядя на окно, и на меня вдруг начинает накатывать немыслимый страх. Я не понимаю, в чем дело, но каждой клеткой организма ощущаю, что нахожусь в опасности, и исходит она именно оттуда, куда я смотрю. У меня нет возможности подняться и включить свет, поэтому я продолжаю бессильно лежать на спине. Наконец я замечаю, что с окном что-то не то, — какая-то незначительная деталь его силуэта изменена, и это по непонятной причине вселяет в меня просто чудовищный ужас. Мне хочется поднять голову повыше, сфокусировать взгляд, но ничего не получается, и я проваливаюсь в ледяную бездонную яму.

Кончилась моя пьянка тогда, когда я в один прекрасный вечер жестко перебрал и блевал весь следующий день желчью. Отлежаться не получалось, и я понял, что, если не разжижу кровь, то непременно сдохну от сердечного приступа. Когда стемнело, мне немного полегчало. Я вызвал такси и поехал в единственную круглосуточную аптеку, находившуюся в центре города. Купив аспирин и противорвотное, я проглотил их на месте и отправился той же машиной обратно.

Размеренная тряска авто укачала меня, я начал задремывать. И тут я понял, что не так было в моем кошмаре. Прикрыв глаза, я увидел привычный мерклый силуэт оконного проема — в его левом нижнем углу явственно вырисовывались непонятные темные очертания. Я вспомнил, что под окном в том месте стояла допотопная резная тумбочка, однако на ней вроде как не стояло ничего, что могло бы создавать подобную тень.

Почему у меня в памяти записался образ из сна? Из сна ли? На меня прямо в машине нахлынул тот самый панический ужас перед близкой, но неизвестной угрозой. Я предложил таксисту покатать меня по городу, будучи согласным на любой тариф, но водитель сообщил, что собирался после моего вызова восвояси, поэтому отвез меня, куда требовалось изначально, и уехал.

Вернувшись домой, я опасливо открыл тумбочку в спальне, куда прежде не заглядывал. Там оказались старые газеты и детские вещи: ползунки, соска, погремушка. Тумба была отодвинута подальше от окна, а ее содержимое на следующий день отправилось на помойку вместе с остатками алкоголя.

Я перестал пить, и спать мне стало немного спокойнее. По крайней мере, в трезвом состоянии сон у меня очень чуткий — если рядом хотя бы затрепыхается моль, я услышу. Время от времени я просыпался по ночам и уже автоматически сразу глядел на окно, но ничего необычного в комнате не оказывалось.

Один раз, еще до всего этого, я проснулся утром и, не вставая, заметил, что снаружи плывет не то дым, не то пыль. Можно было подумать, что неподалеку жгут крупный костер, но в этом случае запах гари давно просочился бы внутрь. Я вылез из кровати и подошел к окну. На улице был странный туман, который стоял поодаль непроглядной стеной, однако вблизи все было отлично видно, лишь периодически пролетали молочно-белые клубы. Я оделся и отправился гулять, раз выдалась такая необычная погода.

Набредя на заброшенную железную дорогу, я добрался по ней до забытого богом района на отшибе, где хрущевки были в еще более ужасном виде: полуразваленные, без каких-либо следов подъездных дверей, с худыми крышами и случайными фрагментами водосточных труб. Вкупе с густым туманом, который окружал меня, куда бы я ни шел, широким кольцом, это убогое незнакомое место создавало зловещую сайлент-хилловскую атмосферу.

Впереди показался высокий холм с парой тощих деревьев. Я забрался наверх и понял, что с другой стороны почти вплотную стоит трехэтажный дом. Взглянув в его окна, я увидел просто отвратительную картину.

В одной из квартир пара занималась на полу сексом. Огромный волосатый мужик озверело, исступленно трахал бабу, сминая кожу на ее бедрах, словно толстую ткань. Он буквально вдавливал свою партнершу в ковер, и удовольствия от этого процесса она явно не получала. Но самое омерзительное было другое — у бабы отсутствовали обе груди. Вместо них виднелись два больших уродливых шрама. Сказать, что это зрелище до крайней степени меня потрясло, — не сказать ничего.

Смутно помню, как дошел тогда домой. Туман, ставший, казалось, совсем непроницаемым, лишил меня всякой ориентации на местности. Я падал на железной дороге, пробирался, обдирая руки, сквозь колючие кусты, оказывался по колено в зловонной трясине.

Потом я, конечно, прочитал в Интернете, что такое мастэктомия. Но обе груди сразу… Короче говоря, никакого облегчения мне это знание не принесло.

В тот день я пришел к сокрушительному выводу, что реальность, в которой я существую, не имеет и никогда не будет иметь ничего чистого и светлого. Даже где-то там, далеко-далеко, где я никогда не окажусь, нет ни бескрайних полей под слепящим солнцем, ни вековых зеленеющих лесов, ни теплых тропических пляжей. Только гнилые топи, липкий туман, сухие деревья, а среди них — рассыпающиеся бетонные коробки с безобразными жильцами. И уразумение этого оказалось несравнимо страшнее любой квартирной клаустрофобии.

Я принялся подзывать его, желая перебороть свой страх. Мне хотелось убедиться, что никого, кроме меня, там не было, и успокоиться. Но шестым чувством я уже понимал, что он вернулся ко мне, и вместе с ним пришло какое-то чужеродное зло, которого в нем никогда не могло быть. Почти как в известном кинговском романе, но не потому, что он был закопан мною на мистическом индейском кладбище, а по той причине, что я утратил к нему всякую любовь сразу же, как его не стало. Более того, я воспринял его смерть с облегчением, хотя это создание мою кончину вряд ли бы перенесло. Такое предательство не могло остаться безнаказанным.

«Шико, Шико, иди сюда…» — тихо и притворно-ласково шептал я как-то перед сном, слегка ударяя ладонью по одеялу. И он отозвался. Из противоположного угла комнаты донеслось едва различимое елозанье, похожее на звук пошаркавшего по полу мешка с чем-то твердым. Затем послышался цокот когтистых лап на трухлявом паркете, всего шаг или два.

У меня перед глазами успела пронестись вся жизнь. Я метнулся к светильнику и включил его — никого. Разве что показалось, мои ноги слега обдало воздухом.

Мне отчаянно хотелось выпить. Я, сжав зубы, стерпел, хотя и был уверен, что так только хуже. Одновременно зевая и трясясь от пережитого, я сел кропать переводы.

Спал я с тех пор днем, а по ночам работал, терзаемый паранойей. Мне все мерещилось, что он рядом. Обычно я печатал на столе возле стены, но теперь такое положение в помещении выглядело ненадежным. Я поставил стул в угол, придвинул по диагонали стол — приходилось всякий раз перелезать через него, дабы очутиться на своем импровизированном рабочем месте. Но даже так, стоило мне сконцентрировать внимание на экране ноутбука, как через минуту начинало казаться, что на слабо освещенном полу в произвольном месте лежит неясная трехмерная тень, безотрывно смотрящая в мою сторону и вмиг исчезающая, стоит перевести взгляд на нее.

Я стал дерганым. Бывало, выходил из комнаты и рефлекторно резко оборачивался, хотя абсолютно никаких звуков позади меня в эти моменты не слышалось.

В очередной раз явилась хозяйка. Как всегда, осмотрелась, принюхалась и внезапно выдала: «У тебя воняет псиной».

Меня, впрочем, уже ничто не удивляло. Знаете, когда смотришь в плохом настроении комедию, можешь отдавать себе отчет, что та или иная сцена по-настоящему смешная, но никакого эмоционального отклика на нее не иметь. Так и я понимал, что ее заявление должно было меня ошеломить, однако мне было глубоко по барабану. В надежде, что она тотчас же меня выдворит, я принял как можно более вызывающий вид и сказал: «В такой халупе можно и свиней разводить». Эта заплывшая жиром сука лишь снисходительно улыбнулась, обнажив немногочисленные гнилушки во рту, взяла деньги и ушла.

Она, кстати, оказалась права — в квартире действительно пахло. Сперва это был просто характерный запах собаки, потом стал чувствоваться неприятный затхлый душок, как от вечно влажной ветоши. Я собрался с силами и провел генеральную уборку. Три дня все мыл, чистил, выносил. Но, несмотря на это, воздух продолжал портиться. Вскоре появилась муторная сладковатая вонь, словно поблизости гнили фрукты.

Да, я никуда не съехал. А зачем? Если это в самом деле был Шико, насчет чего я уже не сомневался, то ему нужна была не квартира, а я. Куда бы я ни убежал, меня везде ожидало это безысходное тлетворное одиночество, а там, глядишь, и снова мертвецы из стен полезут — может, даже другие. К примеру, мои папа с мамой, которые к тому времени вполне могли окочуриться от цирроза.

К тому же дела резко покатились под гору, и переселение стало для меня физической невозможностью. Работодатель поставил сайт на реконструкцию, извинился и пропал с концами. Я стал искать других заказчиков и охренел от того, какие гроши мне предлагали за мои услуги. И даже так ухитрялись недоплачивать и кидать. В дополнение к этому у меня вылезла скверная стыдная болячка, которую я, когда совсем не стало мочи терпеть, решился лечить только в платной клинике, где врачи, было ощущение, топили деньгами печи.

Проедая свои жалкие сбережения и нескончаемо прокрастинируя с трудоустройством, я пытался найти какой-то выход, хоть малейший лучик надежды, но безуспешно. Даже в армии, которая наверняка меня искала, я перекантоваться и поразмыслить над жизнью не мог, ибо там от меня остались бы рожки да ножки.

Шико приснился мне уже по трезвянке. Такой же истощенный, оцепенелый, он находился на полу возле кровати и смотрел на меня с безгранично мучительной тоской. Теперь я его уже прекрасно видел, но почему-то не мог определить, он ли это или нечто другое — какая-то посторонняя сущность, принявшая вид моего пса.

Я наклонился и вполсилы ударил его кулаком по морде. Никакой реакции не последовало. Я ударил еще раз, и еще, потом принялся бить со всей мощи. Он не сопротивлялся, хотя ни одна собака не позволит так обращаться с собой даже боготворимому хозяину. Рассвирепев, я встал и наступил ему ногой на шею. Послышался громкий хруст, голова животного беспомощно упала на бок. Шико, тем не менее, продолжал невозмутимо наблюдать за мной, вращая своими рыжими глазами. Они впивались в мою совесть ядовитым жалом, и вынести это было невозможно. Я прямо сквозь сон почувствовал, как меня затрясло в кровати.

Я взял острый кухонный нож и вырезал Шико оба глаза. Он не издал ни звука. Он лежал на полу неподвижно, даже его грудь не поднималась и не опускалась в такт дыханию, однако я знал, что он все еще жив, а эти две зияющие раны в его голове буравят меня пронзительным взглядом. И я все равно не понимал, кого только что изувечил: единственное существо, которое я когда-либо любил, или замаскировавшуюся под него враждебную тварь.

Стены и потолок с полом начали сужаться, вбирая в себя мебель и все предметы в комнате, пока нас с Шико не сжало вплотную в крошечном кубике пространства, где я не мог спрятаться или отвернуться от пустых кровоточащих глазниц, пристально всматривавшихся в самую черноту моей души.

Этот сон доломал меня окончательно. Проснувшись, я завопил настолько сильно, что в окнах задрожали стекла, и надрывался так, пока не охрип. Я схватил остатки денег и побежал к алкоголикам, дневавшим и ночевавшим возле местного круглосуточного магазина. Не бомжам (какое-никакое жилье у каждого из этих обрыг, насколько я понял, было), но личностям необратимо деградировавшим и имевшим в жизни одну цель — нажираться чем угодно и желательно без передышки.

Мы пропили за ночь мои кровные, а отсыпался я после этого на позеленевшем от плесени матрасе в квартире одного из них. Я влился в эту компанию легко и непринужденно. Мы проводили немало времени, выклянчивая бухло у других завсегдатаев алкошопа, но в остальном почти полноценно работали: штукатурили, сдавали металлолом, копали кому-то огороды, таскали тяжести аки малоквалифицированные грузчики. Иной раз воровали по мелочи. Помнится, среди нас был бывший урка, который это дело организовывал и следил, чтобы все было в условных нормах приличия.

Травились водкой, самогоном, портвейном, на худой конец аптечным спиртом и боярышником. Один раз нашли возле помойки несколько ящиков давно просроченного шампанского, которое, несмотря на кисловатый вкус, оказалось вполне пригодно для употребления. Новый год в мае, ни дать ни взять.

Несмотря на всю дикость такого существования, я впервые почувствовал, что принадлежу к людям и мне, как бы смехотворно это ни звучало, есть ради чего жить. Даже когда наступали проблески прозрения, и я видел, что попросту протухаю, было понятно, что мои товарищи по несчастью находится не в лучшем положении, — это приносило определенное успокоение. Протухать в одиночку, знаете ли, куда хуже.

Иногда я отрубался на улице, но в основном предпочитал спать дома. Хозяйка теперь каждый раз посылалась на три веселые и укатывалась ни с чем. Она даже не ругалась, только щурила свои потускневшие глаза, будто пыталась определить, сколько я таким образом еще протяну.

Когда качество окружающей действительности перестало волновать меня вообще, я стал водить синюшных блядей. Тридцатилетних, сорокалетних, а может даже старше — хрен разберешь, сколько им там. Я всегда думал, что нет ничего хуже, чем разменять третий десяток мальчиком, тем самым значительно снизив вероятность немонетарного интима в своей жизни. Но нет — то, чем занимался я, было, мягко говоря, поплоше. Сейчас во всех подробностях вспоминаю эти сношения с немытыми бормотушницами и в прямом смысле испытываю рвотные позывы. Как ничего не подцепил от них — загадка.

Относительно молодая Ксюша, еще не утратившая остатки былых привлекательности и рассудка, и потому являвшаяся моей любимой блядью, однажды ночью разбудила меня даже не толчками, а сильными ударами в плечо. «Что это? Что это такое?!» — как заведенная шептала она, забившись в угол кровати и судорожно тыча рукой в сторону окна. Я разлепил глаза и стал присматриваться, чувствуя, как седеют на моей голове волосы. Было очевидно, что мы в комнате не одни.

Внизу оконного проема виднелась уже знакомая мне тень. Спустя несколько секунд она быстро исчезла и так же резко выглянула в верхней части окна. Здравые мысли приходили в мою отравленную алкоголем голову с большим опозданием. Пока Ксюша, испуганно прикрывшись одеялом, лепетала рядом нечто нечленораздельное, я пытался определить, что же мы с ней видим.

Снова спряталось и снова появилось с противоположной стороны. Господи, да оно перемещается по стене вокруг окна…

Я нашел в себе силы и, стараясь не смотреть туда, аккуратно сполз с кровати. Я двигался непроизвольно медленно, как во сне, и мне казалось, что непрошеная тварь в это время вертится вокруг окна, как пропеллер. Когда я щелкнул включатель светильника, лампа оглушительно взорвалась, брызнув на меня раскаленными осколками.

Ксюша истошно завизжала и бросилась в чем мать родила из квартиры. Я направился за ней, но упал, поскользнувшись на луже. Похоже, напуганная шлюха обоссалась по пути. Я лежал на полу не больше секунды, но уже порядком привыкшие к темноте глаза позволили мне заметить движущийся по потолку сгусток черноты. Я одним рывком встал на ноги и ринулся прочь.

По подъезду глухой ночью неторопливо поднималась хозяйка. Я хотел протиснуться между ее тушей и перилами, но эта свиноматка выставила в сторону свою напоминавшую бревно руку и отказалась меня пропускать.

— Дай пройти! — выпалил я, готовясь расквасить ей морду.

— Ступай назад, — спокойным, но в то же время приказным тоном ответила она. — Нам с тобой надо поговорить.

Я начал тщетно проламываться через эту преграду:

— О чем говорить? У меня ничего нет! Дай пройти, сказал!

Пузатая сволочь продолжила подъем наверх, без труда толкая меня перед собой.

— О собаке твоей, — как ни в чем не бывало произнесла она, и на этот раз упоминание ею Шико поразило меня словно молния. По ее голосу было понятно, что она все знает.

Хозяйка затолкнула меня внутрь и закрыла дверь. Она взяла в кухне светильник с целой лампочкой и, безразлично прошлепав по моче, воткнула его в розетку в спальне. Попросила меня сесть на стул, а сама разместилась на кровати. Мне было до чертиков страшно, но я безропотно повиновался, осознавая, что вот он, момент истины. Жируха глубоко вдохнула прелый воздух квартиры и заговорила.

— До тебя тут жили брат и сестра со своей больной лялькой. Дите у них скоро издохло, а я его вернула. Они, как и ты, заслужили все это, — хозяйка указала на стену пальцем и выписала воздушную закорючку. — Понимаешь меня?

Я молча кивнул, и она продолжила:

— Я предложила им то, что предложу сейчас тебе, но они отказались, чего я тебе делать не рекомендую. Если они до сих пор живы, даже порознь, лялька, поверь, все еще с ними. И твоя собака от тебя тоже никуда не денется, можешь в этом не сомневаться.

Она говорила без видимых неприязни или насмешки — как банкир, объясняющий клиенту, сколько необходимо заплатить за его услуги. Только ей явно были нужны не деньги. И я интуитивно понимал, что если соглашусь на ее условия, то сию же минуту произойдет нечто непоправимое.

Я убежал. Хозяйка не погналась за мной с ведьмовской прытью, защелка на входной двери не закрылась сама по себе. В дальнейшем я видел этот дом только один раз.

Я породнился с алкоголиками из другого района. Жил на заброшенной даче, как и некоторые из них. Ночуя там, я через какое-то время стал слышать, как снаружи, в заросшем огороде, кто-то оживленно рыскает. Тогда я уже не пил, а полновесно спивался и медленно, но неуклонно умирал.

Спасли меня, как ни странно, родители. Оказалось, они бухали еще четыре года после моего уезда, но потом приехали какие-то дальние родственники и еще почти полгода их вытаскивали. Отец с матерью после этого закодировались и занялись поисками меня. Город они узнали по моей кредитке. Как они меня в нем впоследствии нашли, я уже не интересовался.

Вдребезги пьяный, я валялся на куче обгаженных тряпок с гангреной на ноге. Один из алкашей привел моих родителей. Помню, как залилась слезами мать, а отец с полоумными глазами побежал вызывать скорую. Потом санитары с носилками, больница, ампутация…

Эта история принесла мне множество сожалений, и второе по величине, пожалуй, вызвано тем, что я даже не пытался помочь родителям. Если это получилось у какого-то там троюродного брата отца, то и у родного сына, скорее всего, тоже был шанс. Сделай я это, и моя жизнь наверняка не была бы сейчас безнадежно поломана.

Но самое большое сожаление, конечно же, касается Шико. Я не могу точно восстановить в памяти события того дня, когда он погиб. Мне кажется, часть меня прекрасно понимала, что раскиданное по улице свежее мясо может быть отравленным, но я все равно позволил псу его съесть. «Ты заслужил все это». Вероятно, так оно и есть.

Мне уже почти тридцать. Я фрилансерствую, получаю пенсию по инвалидности. К спиртному, как и родители, больше не прикасаюсь.

Он не оставил меня в обеих своих ипостасях. Мне по-прежнему снится облупленная квартира ведьмы и измученный безглазый пес на полу спальни. Больше мне не снится ровным счетом ничего. Шико сверлит меня во сне взглядом, и я схожу с ума, будучи не в силах это вынести. Я накрываю его одеялом, но оно моментально истлевает, превращаясь в пыль. Хочу поднять пса и куда-нибудь деть, но под ним оказываются какие-то истекающие черной жижей корни, которыми он прирос к паркету. Уйти я не могу — в комнате уже давно нет двери.

В родительской квартире он нашел меня очень быстро. Я давно сплю исключительно со светом. По своей глупости я не предвидел, что электричество могут отключать. Когда это случилось впервые после моего возвращения, я сидел на диване и читал. Свет погас, и из-под моего шкафа с высокими ножками тут же послышалась лихорадочная возня. Похолодев от ужаса, я вскочил на костыли, но они разъехались, и я свалился на пол. Я заорал, прибежали родители. Готов поспорить, что они тогда тоже увидели что-то в темноте комнаты. Об этой подробности своей жизни я им никогда не говорил и не скажу, ибо не вижу смысла.

Сославшись на больную психику, я попросил отца с матерью взять кредит и установить в квартире источник автономного питания. Они не возражали. Свет отключают у нас по ночам приблизительно раз в три месяца. Достаточно пары секунд, чтобы автоматически заработал аккумулятор, но даже когда на эти две секунды становится темно, я уже слышу приближающийся цокот когтей.

При свете я вижу его периферическим зрением. Желает ли он мне физически навредить? Навряд ли. Возможностей у него всегда было предостаточно. Но такая неопределенность еще хуже, и привыкнуть к этому выше человеческих сил.

Когда родители уехали отдохнуть в Сочи, я вызвал священника. Он побрызгал на стены водой, монотонно прочитал, умудрившись оторваться на звонок, молитву. Выторговал за эту хрень нехилые деньги и, довольный, утопал.

Потом я нашел в Интернете экстрасенса. Им оказалась печального вида девочка, должно быть, только закончившая школу. Эта с меня не взяла ни копейки. Не пробыв в квартире и пяти минут, она вся разнервничалась, зачесалась и сказала, что ничем помочь не может — нужно обращаться к человеку, «который со мной это сделал». Я даже не начинал обрисовывать ей проблему.

Я дурак. В ту ночь я даже не узнал, чем требовалось откупиться, хотя хозяйка давала понять, что это была бы обоюдовыгодная сделка.

Путешествовать в моем положении тяжело, но я все же поехал в тот город и нашел ту чертову квартиру. Когда поднимался по лестнице, мне стало так дурно, что я едва не потерял сознание. Оказалась, что хибару купила семья с ребенком. Малоимущая, но, как виделось, приличная и по мере возможности счастливая. Меня гостеприимно напоили чаем, сказали, что ничего о местонахождении прежней владелицы им неизвестно. Было ясно, что либо с этим местом уже все в порядке, либо проживавшим там людям аналогичная моей участь не грозила в любом случае.

Примерно полтора года назад я неожиданно встретил давнюю знакомую в центре своего города. Я ковылял в страховую, а она, беспечно крутя в руке букет цветов, шагала навстречу по тротуару. Как же она изменилась… Помолодела лет на двадцать, стала стройной, с пышной волнистой прической и блестящими энергичными глазами. Вылитая Лорен Кохэн из «Ходячих мертвецов». Я бы и не узнал ее, если бы она не заметила меня первой. Ведьма слегка наклонила голову на бок, беззлобно улыбнулась, продемонстрировав ровный ряд белоснежных зубов, затем перебежала по пешеходному переходу и скрылась среди прохожих.
Первоисточник: pikabu.ru

Рассказал мне эти истории один товарищ во время службы в армии. Чтобы вам было легче представить, опишу его: низкорослый (около 150 см), но крепко сложенный, азиатской внешности — эвенк, охотник. Такой Дерсу Узала. Человек крайне спокойный, молчаливый, неразговорчивый. Жил он в небольшой деревеньке посреди тайги, где-то в Эвенкийском районе. Глухомань жуткая. Зимой уходил в лес на охоту, там у него был охотничий домик. Места дремучие, соответственно, у местных полно поверий о всякой нечисти.

Ну, к сути. Как-то раз ему позвонила сестра и попросила переночевать у неё. Одной, с детьми в избе жутковато. Муж уехал на снегоходе в другой посёлок. На улице -40.

Пришёл к вечеру, поужинали и стали укладываться спать. Сестра с детьми легла на диване, а ему постелила на полу, на матрасе. Улеглись, уснули.

По его словам, он проснулся среди ночи и услышал, как по кухне кто-то тихонько ходит. В тот момент он подумал, что кто-то из детей встал попить воды. Не обращая внимания, снова уснул. Но через некоторое время опять проснулся. По кухне снова кто-то ходил. Уже не тихонько, а вполне себе обычным шагом. Мой товарищ приподнялся посмотреть, кто же из детей шарится по кухне среди ночи. Но дети с сестрой были на месте.

Тогда он подумал, что это вор. Он решил тихонько разбудить сестру, чтобы не пугать резким шумом. Как только она услышала шаги на кухне — испуганным голосом сказала, что нужно очень быстро выйти на улицу, и начала поднимать детей. В этот момент мой товарищ выглянул на кухню. Там никого не было. При этом в дальнем конце помещения явно кто-то ходил. Вот тут его, говорит, и окатило волной холодного страха.

Пока все одевались, шаги становились то тише, то громче, то пропадали. Наконец, товарищ с сестрой и детьми вышли из зала в кухню, где в закутке была прихожая, и начали быстро одевать верхнюю одежду. Дети уже были на гране истерики. В этот момент отчётливо послышался мощный топот, как будто кто-то побежал прямо на них. Выскочили, говорит, на мороз в одних носках, вещи под мышкой. Дети уже ревут ненормальным голосом, у них самих руки трясутся. Ночевать пошли к соседям. Сестра, говорит, отказалась объяснять, что там произошло, сказала, что не знает. А у него после этого несколько волос поседело.

И вторая история. Дядька у этого моего сослуживца тоже охотник. А они, охотники, когда уходят в лес — идут далеко (охотятся, в основном, на песцов, поэтому тяжёлые туши таскать не приходится), у них в лесу построены избушки, и в каждой печь, запас дров, еды, спички и т.д. Всё необходимое и с собой есть, но на крайний случай.

Так вот, дядька шёл из одной избушки в другую. То ли по тропе, то ли на снегоступах — хз. Шёл почти весь день. По пути останавливался на привалы. В первый раз — чайку попить, второй — пообедать, в третий снова на чаёк, да передохнуть. И когда оставалось дойти совсем немного, решил он в четвёртый раз остановиться, передохнуть, да чаю попить. И как назло — спички не зажигаются. Спички они носят непромокаемые, да плюс специальные охотничьи, которые и сырыми загорятся. А вот фиг — не загорается, хоть ты тресни. Хвать зажигалку — нету. Вроде как оставил на предыдущей стоянке. Ну что, плюнул и дальше пошёл. Дошёл до избушки, все хорошо, обустроился, заночевал, а поутру пошёл охотиться. Заодно решил зайти на предпоследнюю стоянку — зажигалку поискать. А там и следы нашёл. Прямо по пятам за своими вчерашними. Медвежьи. И местами с кровяными каплями. Хз, может, раненый какой. Медведь, говорит, за ним с самого начала шёл. Догонял. Скрадывал — как мой друг выразился. По первым двум стоянкам спокойно шёл, а на третьей почуял, что уже близко, и побежал. Следы, говорит, далеко друг от друга, прыжки широкие были. Так вот, если бы дядька на четвёртой стоянке встал, то уже бы не дошёл. Шатун бы его задрал.
Автор: Юрий Погуляй

От секущего ливня капот «логана» окутало водяное облако. Дворники с неприятным скрипом мотались по лобовому стеклу, но их самоотверженная работа пропадала втуне. Дождь яростно хлестал застрявший на проселочной дороге автомобиль и вспенивал воду в раскисшей колее. Призрачная стена мрачной хмари сожрала окружающий мир, погрузив машину в шипящее небытие. Поля справа, хлипкий кустарник слева и вышка электропередач где-то впереди — стихия спрятала все.

Вымокшая Света скорчилась на водительском сиденье и отжимала волосы, слушая голос бодрого радиоведущего.

— Мои соболезнования всем тем, кто надеялся пожарить шашлычков за городом. Синоптики — это вам не Минздрав, ха-ха. Но не надо унывать. Уже завтра нам обещают тепло и солнце, так что держите за погоду кулачки и наслаждайтесь новой песней Влада Ашимского. Сегодня ты станешь моей, обещает он. Поддержим Влада, вдруг ему действительно перепадет в этот дождливый весенний день!

Двигатель «логана» мурлыкал, радуясь передышке. Задавали ритм безумные дворники. Шумела печка, гоняя теплый воздух по салону и сражаясь с запотевающими стеклами. Света скинула куртку и бросила ее на заднее сиденье, затем стянула кофточку, чувствуя, как тело покрывается мурашками. Зубы сами собой застучали друг о друга.

Как же там холодно!

Света протянула руку к рычажку обогрева, попыталась вывернуть его еще чуть правее. Добавить еще чуточку тепла. Пальцы скользнули по пластику. Тщетно. Уже на максимуме.

— Лучше бы я умерла, как папа, — сказала Тоня.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: Ксения Данильченко

Устроила меня в киоск подруга, она в соседнем работала. И вот в одну из ночей стояли мы в одной смене, декабрь, на улице мороз. Стоим, курим, и вдруг слышим писк, звонкий такой, как будто звук на морозе застыл и тут же разбился.

Идем смотреть, а там, за углом, откуда писк-то доносился, трое котят бегают. Ну мы жалостливые, накормили их, чем могли, тряпки старые покидали. Так и повелось, как наша смена, так туда бежим, а работали сутки через сутки. Со временем двух котят пристроить удалось, уж больно красивые были. А вот третий самый обычный полосатый котенок. Взять это полосатое чудо в общагу я не могла, решено было везти его домой, в деревню.

Против Моти, так назвали котенка, моя мама была настроена решительно. Убрать наглеца из дому! С мамой они друг друга недолюбливали, но суровый кошачий характер мама уважала. Впрочем, не только она, со временем повзрослевшего и заматеревшего Мотю начали бояться все дворовые собаки. Когда он выходил во двор, и вдруг налетала стая бродячих собак, Мотя даже никуда не бежал, он просто смотрел на них, и собаки отступали… Таких котов я больше не встречала.

И как-то наша мама сильно приболела. Лежала в больнице, на выходные только домой отпускали. Должны были делать ей операцию, врачи давали неутешительный прогноз.

И, как сейчас помню, суббота была, сидим мы дома, в комнате: я, мама, сестра, беседуем о том, о сём… И вдруг, ни с того, ни с сего, начинает двигаться коляска, знаете, раньше такие коляски для кукол были, с виду как настоящие. Так вот и у нас такая ещё с детства сохранилась, стояла в комнате, накрытая пледом.

Коляска эта просто ходуном ходила, вверх, вниз, словно кто-то раскачивал, а потом и вовсе плед на ней пузырем вздуваться начал… вздуется, опустится, и так несколько раз. А мы сидим и смотрим, как под гипнозом. И запах, как лекарством несет, что-то вроде хлорки. И всё сильнее, задохнуться можно!

Все наши коты разбежались по углам. Все, кроме Моти. Тот медленно подошёл к беснующейся коляске, некоторое время посмотрел на неё, и вдруг начал бить по ней лапами, раз, два, три…

Не знаю, сколько времени прошло, и тут меня как током ударило, от коляски надо избавиться. Схватив её, выкинула за дверь, на улицу, благо жили мы на земле. На улице стояла такая же декабрьская погода, как в тот день, когда мы нашли Мотю, правда, снега больше выпало.

Мотя тут же попросился на улицу. Утром коляска стояла на месте, я ничего в ней не обнаружила. От коляски, в сторону леса шли следы, в одну сторону… кошачьи, обычные, только очень-очень глубокие, словно кот на себе что-то нёс…

Мама после этого быстро пошла на поправку, даже операцию не пришлось делать. А Мотя так и не вернулся.

Но я до сих пор помню выражение его глаз, когда он бил по коляске… словно дрался не на жизнь, а на смерть…
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Дмитрий Костюкевич

Май

19 мая

Когда четырёхмоторный «Н-170», пробив облачность, сел на льдину, мы испытали неописуемую радость. Северный полюс! Здесь нам жить и работать.

В первую очередь установили радиостанцию, голос и уши экспедиции: взвели мачты, протянули между ними антенну, разбили палатку для радиста Жени Аппеля, потом палатки для жилья и гидрологических работ. Перезарядили аккумуляторы и оправили радиограмму на остров Рудольфа. Получили тёплый ответ.

Льдина хорошо подходит для полярной станции, выбрали место для будущего аэродрома.

Столько волнений, хлопот и впечатлений — не передать! А сколько всего предстоит: приятно осознавать, что изучение Центрального полярного бассейна окажет неоценимую службу советской науке.

20 мая

Передохнули, ранним утром продолжили обустраивать лагерь. Наладили мотор для зарядки аккумуляторных батарей, поставили кухонную и складские палатки, установили метеорологическую будку и теодолит, который позволит определять местоположение нашей дрейфующей льдины.

Спрятали жилую палатку за стенами из снежных кирпичей. По опыту знаем: без этого толстый брезент, между слоями которого проложен гагачий пух, будет продувать. Палатки максимально облегчены для удобства транспортировки — всего пятьдесят четыре килограмма вместе с кроватями.

Аппель принимал приветственные радиограммы, из Москвы нас поздравила правнучка полярного исследователя и мореплавателя Витуса Беринга. С Федей Кудряшовым весь день рубили лунку, чтобы определить толщину льда. Кудряшов держал пари, что меньше трёх метров, и проиграл: три метра и двадцать сантиметров. Отлично: не пропадём!

К вечеру поднялась пурга, спряталось солнце.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Первоисточник: engelrot.ru

Автор: Василий Чибисов

— Только не подходи к водичке близко, а то унесет.

Сара не заметила, как они дошли до берега. Сам путь через бескрайнее поле помнился весьма смутно. Вроде старушка все нахваливала свой новый посошок и звала какого-то Яшку. Заговоренные от ран ноги не чувствовали ни травы, ни холода, ни влажности, ни усталости.

Река с шумом несла свои воды куда-то на юго-запад. Интересно, откуда она течет? И что это вообще за река такая?

Луна швыряла вдоль маслянистой поверхности радужные камушки. Ветер, играя против течения, пользовался случаем и раскрашивал пенистых барашков во всевозможные цвета. С юга все ощутимее тянуло сладковатым ароматом, переходящим в приторное зловоние. Сара глубоко вдохнула теплый воздух.

Это был ее ветер. Убаюкивающий вершины алых барханов в самом центре одинокого и пустого мира. И ветер принес с собой откровения.

Рядом что-то хлюпнуло. Из воды вылезла рогатая туша и, трусливо обогнув Сару, пошла на поиски свежей мартовской травы.

Соколова, уже ничему не удивляясь, лениво повернула голову влево. Непослушное зрение по-прежнему различало среди ночного пейзажа размытую фигуру старушки, опирающуюся на искривленный короткий посох. Рядом действительно пасся тощий теленок, время от времени подбегающий к реке и жадно лакающий воду широким, словно надутым, синюшным языком.

— Бывает же такое... — сонно произнесла Сарочка. — А зачем же бычок эту отраву пьет?

— Он только ее и может пить. Привык, поди.

И действительно, животное поглощало загрязненную воду с упорством нефтеперерабатывающего завода.

— А можно его погладить?

— Яшу? Не знаю, он к людям близко не подходит. Но попробуй, ты девочка добрая, тебя скотинка не должна бояться.

«Добрая девочка» с опаской приблизилась к теленку. Подобных животных она видела только на картинках и заранее им не доверяла. Боднут еще!

Но бычок доверчиво уставился на Сару желтоватыми белками глазищ и попытался втянуть в пасть распухший язык. Два расфокусированных отсутствующих взгляда встретились и обменялись обещаниями не причинять друг другу вреда. Животное шагнуло вперед на тощих слабых конечностях и утробно не то завыло, не то зарычало.

— Ой. А шо это он? — замерла Сарочка.

— Не бойся, внученька. Он так здоровается. Признал, поди.

Делать нечего. Обижать добрую старушку сомнениями в ее питомце не хотелось. Вот только как гладят коров? Наверное, почти как собак. Девушка почесала теленку за ухом. Наманикюренные ногти заскребли по черепной кости. Как забавно у коров все устроено. Не одергивать же теперь руку, в самом деле! Сара попыталась погладить спину животного, но и тут ее пальцы наткнулись на звенья оголенного хребта.

Сквозь щели между костями потянуло теплом разлагающихся внутренностей и уже знакомым сладковатым запашком.

— Видишь, как отощал родимый? — причитала тем временем старушка. — Если бы не эта вода, совсем бы уже издох.

— Бедняжка, — Сарочка искренне посочувствовала странному существу, но на всякий случай отошла подальше. — А чем Вы его кормите?

— Деточка, так ведь коров только зимой кормят, а в теплое-то время их пасти надо. Вот и ходим по пастбищу.

— Так это пастбище? — сквозь тяжелеющую дрему удивилась Сара. — Я думала, тут люди живут.

— Ой, внучка, люди где только не живут. Как тараканы, хоспаде прости. Так что ж теперь, скотину взаперти держать? Он же тогда, поди, загнется. А у пастбища этого длинная история.

-------

Когда после гражданской войны стали активно колхозы строить, эта земля стала настоящим спасением для голодающих крестьян. Большевики тогда решительно пресекали попытки массового забоя скота. Мясную породу надо было беречь, лелеять и разводить, а не резать почем зря.

Тем же, кто трудился в пределах нынешней Московской области, было приказано под страхом расстрела увеличить поголовье мясных пород крупнорогатого скота вдвое. Впрочем, двадцатые были тем счастливым периодом в жизни советских граждан, когда основной мотивацией был не страх, а радостное воодушевление и восхищение мудрым и харизматичным Ульяновым.

Холмистую низменность за пару месяцев взрыхлили, засеяли седератами и кормовыми культурами, надежно огородили от лесистой местности. Скот и хозяйственный инвентарь свозили со всей России. Этого добра было в избытке после очередной волны раскулачивания.

Мероприятие удалось на славу. Небольшой коровий рай на отдельно взятом пастбище был построен. Поголовье росло. В совнаркоме были довольны.

Но вот однажды течение стало приносить странные находки. То деревянные костыли, то большие куски марли, то запаянные наглухо склянки с заспиртованными эмбрионами. Пошли слухи, что где-то в Москве отряд НКВД ликвидировал подпольную больницу, в которой делали запрещенные аборты и проводили странные опыты над людьми.

Впрочем, это были всего лишь слухи.

А вот «дары моря» оказались неприятной реальностью. Скотоводческая идиллия оказалась под угрозой срыва. На каждую меру предосторожности чудо-речка отвечала новой уловкой.

Первый по-настоящему инцидент произошел в период летней жары. Лучшая буренка колхоза зашла в воду охладиться. Нет, ее никто не съел, не обидел и не лишил возможности ходить. Вот только вечером доярка обнаружила, что к вымени буренки намертво прилипли бинты. Да не просто прилипли, а намертво въелись в кожу. Попытки оторвать отвратительную материю приносили животному страдания.

Вызвали из Москвы главного ветеринара. Не задавая лишних вопросов, товарищ эскулап бросился на спасение экспериментального ударного колхоза. Но опоздал.

Буренка умерла в страшных мучениях. С виду безобидные грязные тряпки буквально прогрызли себе путь внутрь вымени, свернувшись там тугим клубком. Когда же врач начал вскрытие и извлек гнойный комок, у всех присутствующих вырвался крик ужаса.

Бинты, словно живые, стали расползаться по полу в поисках нового теплого местечка.

Колхозники не растерялись и подобное безобразие пресекли. Матерчатое тряпье, источающее гной, изловили щипцами, облили авиационным керосином и сожгли. Тушу несчастной коровы упаковали в несколько слоев прорезиненной мешковины и увезли в Москву, для доклада лично товарищу Дзержинскому.

Реку же выше по течению перегородили прочной решеткой, около которой дежурили сотрудники ЧК с баграми. Все московские заведения, расположенные недалеко от береговой линии, были подвергнуты тщательной проверке. Что особенно подозрительно, близость именно к этой реке резко повышала вероятность обнаружить в неприметном здании подпольную клинику. В основном это были абортарии, но хватало и фармацевтических «лавочек», и торговцев смертью (эвтаназия была востребована везде и всегда), и специалистов по восстановлению мужской силы.

Поток сомнительных колбочек, бинтов, плаценты, гноя и всего остального прекратился. Колхоз радовал страну и партию своими достижениями. Решетки на всякий случай оставили на месте. Как и бдительных архаровцев.

В одно прекрасное утро вышедшее на водопой стадо наткнулось на изрядно обмелевшую речушку. Через несколько часов в колхоз прибыли водовозки, обеспечившие скотину водой с избытком. Вместе с ними примчался и взмыленный парторг, пользующийся среди колхозников уважением и репутацией своего в доску.

Не подвел крестьян этот товарищ: честно поделился последними новостями из столицы. Оказывается, железный Феликс поддерживал переписку с какими-то влиятельными лицами из Европы. Лица эти поражали западную буржуазию не столько благородным происхождением или финансовыми успехами, сколько познаниями в оккультизме. Сливки загнивающего западного общества были очень падки на подобные фокусы. Чем и пользовались сочувствующие большевикам немецкие (или австро-венгерские, кто их там разберет) самозваные чародеи. Деньги для РСДРП выкачивались из карманов богатых зевак и любителей спиритизма.

Но и после победы революции Феликс продолжал поддерживать связь со своими спонсорами. На всякий случай, которым оказалась неординарная ситуация с «больничной речкой» (так окрестили ее в колхозе). Поговаривают, что ответ из Австрии доставил лично министр иностранных дел молодой республики. Дзержинский же, едва пробежав глазами письмо, раздал несколько важных, практически судьбоносных для страны приказов.

По союзу прокатилась волна странных арестов. Столичные клиники были буквально выпотрошены: чекисты в сопровождении лучших химиков проверили каждую баночку-скляночку, каждый темный угол, каждый лабораторный журнал.

А городскую часть больничной речки отправили под землю, за одну ночь прокопав что-то вроде временной канализации. Впоследствии сооружение довели до ума, заперев поток воды в непроницаемый бетонный короб. Но судьба колхоза уже была предрешена.

Речка обмелела, ее течение замедлилось. Фактически, у колхоза появился свой средних размеров пруд. И не успели крестьяне подумать о разведении там какой-нибудь рыбы, как рыба появилась сама. Да не какая-нибудь, а упитанная, крупная, почти бескостная. И главное, не поймешь, что за вид такой. Вроде и на сома похожа, а вроде и не сом. На коров вот только бросалась и утащить в пруд норовила, когда те в воду заходили. Впрочем, это только облегчало задачу по ловле слишком самоуверенной рыбы. Коровам же спокойно разрешали пить из пруда, рассудив так: раз рыба тут живет и плодится, то и скотине ничего не будет.

Логика в этом решении была, но вот только у речки нашлось, что возразить.

Переход на рыбную диету был как нельзя кстати. Приказ партии не резать скот выполнялся без труда. Мясо чудо-сомов было сочным, питательным и на вкус больше напоминало слега недожаренную курятину. Однако через какое-то время колхозники стали жаловаться на боли в животе. Вскоре боли переросли в колики. После первых смертей из столицы прибыла очередная комиссия быстрого реагирования. У всех колхозников диагностировали острую глистную инвазию. Но — вот незадача! — ни вскрытие, ни анализ кала не выявили собственно глистов. Грешили, разумеется, на рыбу. Уж больно неизвестный родственник сома был гастрономически идеален. Несколько экземпляров увезли «на опознание», а ловлю и употребление в пищу строго запретили.

Не помогло.

Ясность внес его величество случай. У одной доярки скрутило живот аккурат после хорошего удоя. Ведро своей добычи нерадивая колхозница оставила в углу коровника, а сама убежала в ближайшие кусты. Там она и осталась лежать, пока ее не нашли, уже окоченевшую, с обильным внутренним кровотечением.

Через пару дней в углу коровника местный алкоголик Борька обнаружил злосчастное ведро. Только вместо молока там была студенистая полупрозрачная жидкость. Решив, что пропадать добру никак нельзя (а может, по другим алкогольным соображениям), мужик поволок ведро к выходу, намереваясь вылить студень под ближайшую яблоню. Не дошел. Уснул в обнимку с ведром на пороге коровника. Практически мордой в салат. Точнее, в холодец — настолько плотным был студень.

Через пару часов Борьку обнаружил председатель Михаил Григорьевич, делавший экскурсию для внезапно нагрянувших чекистов. Не было предела наглости и цинизму, с которыми пьяница разрушал только что созданный председателем образ идеального коммунистического уклада. Возмущенный Григорыч (носивший кличку Горыныч) в сердцах пнул тунеядца и потенциального врага народа.

Пинок перевернул не только тело, но и представления председателя о дармоедах. Обычно дармоеды — это те, кого ты кормишь даром. А вот если самого дармоеда начинает кто-то даром есть? Как это называется? Председатель не знал. Но полупрозрачных червей, пожирающих лицо Борьки, запомнил на всю жизнь. И бурлящий в ведре студень — клубок жирненьких существ — тоже. Правда, жить Горынычу оставалось недолго. Как и всему колхозу.

Железный Феликс лично руководил зачисткой экспериментального пастбища. Река была молочно-белой от хлорки. Людей убивали следом за коровами и бросали в один скотомогильник. Дома сжигали дотла. Даже землю несколько раз перекапывали, чтобы как следует пропитать ядохимикатами.

Все воинствующие атеисты из правительства дружно перекрестились: в колхозе выращивали мясную породу скота. Молоко оттуда никто не планировал вывозить. Страшно представить, что случилось бы, начни колхоз снабжать Союз молочной продукцией. Впрочем, и до мяса дело тоже дойти не успело. Скот-то надо было сначала как следует увеличить в числе и только потом уже резать.

Но, отразив одну опасность, товарищи народные комиссары столкнулись с другой. На страну надвигался голод.

-------

— Вот так, внученька. А потом тут дачи построили для работников политбюро. Они-то знали про мертвое пастбище и строго следили за порядком. Я их не виню. Хотя скотину жалко. Одного вот Яшку спасти удалось. Он тогда беду почуял, сиганул в больничную речку и поплыл. Уж его сомики-то потрепали, родимого. Да бог миловал, не дал помереть скотине.

— А он точно живой? — выдавила из себя Сара. С историей она не дружила, но смутно подозревала: телята из Советского Союза вряд ли будут пастись рядом с особняками российских чиновников и финансистов.

— Жив-жив! Живее всех живых, прости госпади! — заохала бабушка. — Его эта речка поддерживает. Идем, покажу.

Сара, еле волоча ноги, прошла еще пару метров.

— Видишь, внученька, из воды хребты торчат?

Соколова пригляделась к длинной костяной дуге, высовывающейся из воды как дорога из тоннеля под Ла-Маншем.

— Но это она над водой только хребет-хребтом, а под водой коровка как хомяк в спирту. Не разлагается.

Девушка прищурилась. Сквозь маслянистую, темную, но все же полупрозрачную гладь воды проступали очертания коровьей туши.

— Видишь? Как живая, хоть и лежит там уже сто лет! Сливають поди сюда дрянь всякую. Вот и получаются мощи такие нетленные. А без водицы — пыль да прах.

— А как же червяки? — поежилась Сара. — Они же из воды в коров попали, правильно?

— Правильно, внучка. Да только в этом мире как. Ты ешь, тебя едят. Рыбка-то не просто так в речке разжирела. Сомики наши этих червей за милую душу трескали — и не болели!

— Но коровы...

— Коровы им были так... навроде гостиницы привокзальной. Хотя господь их знает, может и коров бы съели. Да только Яше все нипочем. Его сомики охраняют.

— Как охраняют?! — Соколова неожиданно поняла, что все происходящее безумно настолько, что просто не может быть ее собственной фантазией. До такого бреда не опустилось бы даже ее больное сознание.

— Яша когда от чекистов в речку кинулся, те только рукой махнули. Мол, съедят его сомики поди. Так поди ж ты! Не съели, поди! — от волнения старушка повторяла свое любимое слово-паразит все чаще. — Парочка даже в нем поселилась.

Сарочка обратила внимание, что раздутые бока теленка как-то неравномерно и судорожно пульсируют. Словно внутри у него большой аквариум с гибкими стенками, обжитый не в меру активными рыбами.

Девушка отошла подальше от существа, которое так некстати прониклось к ней особым доверием и теперь лезло, шутя, бодаться.

— Я ведь из этих хребтов раньше себе посошки делала, да только ломались они быстро. А уж на середину реки за ними лезть, хлопот не оберешься. Лучше всего человечий хребет для посошка-то поди пользовать. Особливо детский.

Соколова старалась не слушать. И не смотреть на теленка, пытающегося черными тряпичными губами беззубого рта подцепить хотя бы одну травинку.

— Поди ж ты, чего делается? Ой, чего делается?! — вскрикнула бабулька так, что Сара едва не прыгнула щучкой в реку. — Да куда ж это годится? Неужто зря железный Феликс решетку-то поставил и Больничную речку под землю наполовину загнал?!

Девушка посмотрела налево, куда указывал посошок. По воде, величественно и безмолвно, плыл плот. Щурясь от теплого сладкого смрада, Сара не сразу поняла, что вместо бревен или, скажем, пустых бочек, неведомый умелец использовал человеческие тела. Почти нетронутые ни временем, ни жарой, ни водой, трупы следовали за течением, не разрывая роковых уз и не вмешиваясь в ток судьбы, что лишила их спокойного посмертия.

За одним плотом тут же следовал другой такой же. И еще один. Как в сказке, числом три. Но нет. Немного погодя, из-за далекого поворота показалась еще парочка таких же связок. Почти таких же. Что-то позволяло отличать первую партию сплавляемых человеческих бревен от второй. Сара пока не понимала, что именно. Оставалось только наблюдать и считать ворон. В смысле, мертвецов. Каждый корабль этой кошмарной флотилии состоял как минимум из пятнадцати тел, связанных вроде бы медной проволокой.

Но одна лишь проволока не могла бы удержать тела вместе. Парой гигантских гребней по обе стороны плот обхватывали гротескные ребра. Слишком широкие и массивные, чтобы быть человеческими. Тем не менее, неведомая сила, словно издеваясь и проверяя природу на прочность, нашпиговала чей-то позвоночник кальцием и другими питательными веществами. Гусей откармливают насильно, чтобы их печень раздулась, покрылась пленкой опухоли и превратилась в изысканный паштет. Грудной отдел позвоночника, будь он объектом фермерского хозяйства, откармливали бы точно так же. Чтобы он разросся, пустил несколько дополнительных костяных побегов и смог охватить два ряда мертвых тел не менее мертвой хваткой и пуститься в вольное плавание.

Отстающая парочка плотов тоже имела в основе конструкции раскормленные ребра. Однако эти двое, похоже, не успели к распределению качественных стройматериалов. Их каркасы в нескольких местах были сломаны, испещрены трещинами. Один даже лишился где-то половины костей.

— Ой, что делается… — повторяла старушка, глядя на проплывающие мимо плоты.

— А что делается-то? — Соколова уже решила для себя, что вокруг просто разворачивается не то сон, не то очередные кофейные грезы.

— Опять река нам подарки присылает! Да какие!

— А давайте на них прыгнем и посмотрим, куда они доплывут!.. — Сара не на шутку разошлась.

— Что ты, внученька?! — всплеснула руками старушка. — Ясное дело куда. К могильникам. И там их ждет лихо. Ты вот возьми лучше труп-траву. А то неспокойно мне за тебя.

— Что взять?! — у Сары почти получилось сфокусировать взгляд на пучке сушеного укропа, который ее собеседница вытащила из кармана передника.

— Труп-трава. Я ее здесь уж сто лет собираю. Сколько кровушки тут было пролито. И вся кровушка в травушку-то поди впиталась. Да только куда я этот веник теперь дену? Не в могилу же с собой? А ты девочка хорошая, добрая. Вот мне посошок какой подарила! Поэтому возьми-возьми. Поможет.

— От кого? — Соколова приняла «букет» и теперь держала этот луговой сбор повыше, защищая от гастрономических амбиций теленка.

— Да что от лиха, которое на могильники вернулось. Что от того, кто с рассветом приходит. От всех. Нет у тебя здесь друзей.

— А Вы мне разве не поможете?

— А что я? Я тебе долг платежом украсила. Так теперь держись от моего пастбища подальше. Кабы не посошок…

— Съели бы меня?

— Я? Ой, насмешила, внучка, — закряхтела старушка. — Неужто на бабу-Ягу похожа? Нет. Но потроха бы твои свеженькие в Яшу-то бы заправила. А то у него нутро поди опять прогнило.

От внезапного осознания подобной перспективы Сара плюхнулась на мягкое место, переводя взгляд с плотов на бабку, с бабки на теленка. Зрение стало стремительно возвращать себе утраченную резкость. Налетевший восточный ветер сорвал завесу морока. К сожалению, забыв унести с собой и приближающиеся к девушке фигуры старушки и ее питомца… Соколова зажмурилась, чтобы не видеть этого насилия над законами природы. Холод продирал до костей. Запах уже не казался таким приятным и сладким. Мозг наконец-то разобрался, что до сих пор Сарочка с удовольствием дышала не свежескошенной травой, а миазмами от разлагающихся штабелей скотины, когда-то пущенной в расход.

Совсем рядом замычал теленок...

— Ну! Пошла отсюда, старая! — раздался откуда-то знакомый бесплотный голос. — Марш в поликлинику, очередь на эвтаназию занимать!

Мир померк.
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Елена Щетинина

— Папа, посмотри, я правильно? — Мишка осторожно держал в сложенных щепоткой пальцах крючок, на который был насажен дождевой червяк.

— Да, — кивнул Олег. — А теперь плюй.

Мишка старательно сложил в трубочку губы и плюнул на червяка. Густая слюна, так и не оторвавшись от губ, вытянулась в ниточку и капнула на футболку сыну. Мишка, расстроенно засопев, стал грязной пятерней оттирать слюну — и в итоге намалевал на желтой футболке серо-коричневое пятно.

— Ну вот… — он растерянно поднял глаза на отца.

— Только маме не говорим, — заговорщицки шепнул ему Олег. — Приедем домой, быстро застираем, она и не заметит. А на тебя свою рубашку накину, скажем, что типа большой рыбак уже.

— Хорошо, — заулыбавшись, закивал Мишка. — Не скажем.

Олег рукой взъерошил сыну волосы. Магическая фраза «Только маме не говорим» объединяла их вот уже пять лет — с того самого момента, как Мишка научился произносить что-то сложнее, чем «папа», «мама» и «нет». Маринка была скора на расправу — и имела острый язык и тяжелую руку. Сгоряча прилетало всем — и сыну, и отцу. Олег вздохнул — а ведь когда-то ему это нравилось. Боевая девка, не дававшая спуску никому, которой палец в рот не клади — его сразу очаровало это в ней, в общем-то не очень красивой девчонке. Крупноватая, с резкими чертами лица — в ней все преображалось, когда она впадала в ярость. Ее облик начинал дышать какой-то первобытной энергией — и крупная фигура вдруг становилась монументальной, а резкие черты — словно выточенными из камня резцом умелого скульптора. Ну, во всяком случае, так казалось влюбленному Олегу. «Валькирия моя», — нежно звал он Марину, а та, польщенная, смущалась и что-то нежно бормотала в ответ.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Юлия Пономарева

Кирилл просыпается глубокой ночью. Открывает глаза и ничего не видит: комната утонула, растворилась в темноте, висящей под потолком густым, плотным облаком.

— В чёрном-пречерном доме, — бормочет Кирилл хриплым со сна голосом, пытаясь прогнать невесть откуда взявшееся беспокойство, — на чёрной-пречёрной кровати...

Который час? И что его разбудило? Тут же слышит шорох и следом дробный, раскатистый топот. Протягивает руку, нашаривает лампу, хлопает по кнопке.

— Уууууу, — недовольно сообщает кот всё, что он думает о людях, включающих свет как раз в разгар его ночной охоты.

— Зараза ты, — вздыхает Кирилл, — между прочим, кому-то завтра рано вставать.

Кот дёргает ухом — не моё дело, хозяин, — и, не обращая больше на Кирилла внимания, прыгает, пружиной распрямляясь в воздухе, растопыренными когтями вцепляется в ковёр в том месте, где тень от лампы легла особенно густо, и начинает раздирать на части воображаемую добычу.

— Хорошо, что у нас нет мышей, — задумчиво говорит Кирилл, глядя, как кот расправляется с тенью. — Моё доброе сердце, боюсь, этого не вынесло бы.

Он выключает свет, пытается заснуть. Некоторое время у него не получается, сердце часто колотится. Интересные дела, с чего бы это. Кошмар приснился, что ли? Потом на кровать с мягким шлепком приземляется тяжёлое, тёплое и пушистое, топчется, устраиваясь поудобнее, раскатисто урчит, и Кирилл почти мгновенно проваливается в сон.

Всегда любил кошек, но своей у него не было, всё как-то не складывалось. Сначала родители были против, потом бестолковое, суматошно-общежитное студенчество, какие уж там кошки.

Наконец, всерьёз задумался завести котёнка — но, пока собирался, кот появился сам. Ничего удивительного, на самом деле, для котов такое в порядке вещей.

Пришёл ниоткуда и сидел себе под дверью, на коврике, дожидаясь Кирилла. В квартиру вошёл, как к себе домой, осмотрелся, милостиво одобрил: так и быть, сойдёт, остаюсь. Кот был рыжий, желтоглазый. Тигр, не кот, уважительно говорила мама. Неординарная личность, соглашалась Алёна. С Алёной кот сходился долго, придирчиво наблюдал, оценивал, и когда, в конце концов, позволил её оставить, Кирилл был по-настоящему счастлив, поскольку всерьёз волновался за их отношения.

В восемь утра подаёт голос будильник: выспался, не выспался, пора вставать. Кирилл наливает себе кофе, кормит кота. Пытается проснуться — ну, хотя бы наполовину — перед тем, как выйти из дома.

Звонок в дверь раздаётся в восемь тридцать. Неужели Алёна вернулась из своей Праги на три дня раньше, думает он радостно, но тут же понимает: нет, Алёна бы непременно позвонила, с её-то характером! Идёт открывать, недоумевая.

На лестничной площадке стоит женщина. Молодая, в ярко-зелёном пальто нараспашку, Алёне бы такое понравилось. Лицо у женщины озабоченное, кто-то её с утра расстроил, наверное. На лбу вертикальная морщинка, брови нахмурены. Всё это Кирилл успевает как следует рассмотреть, потому что, когда он распахивает дверь и говорит: «Здравствуйте. Кто вы?», — женщина молчит. Смотрит выжидающе — как будто это не она, а он, Кирилл, позвонил в её дверь в восемь тридцать утра и должен дать какие-то объяснения по этому поводу.

— Здравствуйте, Кирилл Владимирович, — говорит она, в конце концов. — Я прошу прощения.

— За что? — удивляется он.

Тут же спохватывается:

— Мы знакомы?

— Не совсем. Я могу войти?

Кирилл открывает рот, чтобы ещё раз спросить, кто она, но тут между его ног проскальзывает кот и прыгает к ногам женщины в зелёном пальто.

— Осторожно! — быстро говорит Кирилл. — Он не любит, когда его трогают посторонние…

Женщина не слышит: опустившись на колени, она гладит кота. А кот — хвост трубой, усы дрожат — мурлычет так громко и раскатисто, что, кажется, вибрирует всем телом. Он бодает женщину лобастой головой (Алёна говорит, их кот в профиль похож на льва, вспоминается внезапно не к месту), жмурит жёлтые глаза и от наслаждения даже высунул кончик языка.

— Обалдеть, — растерянно произносит Кирилл.

Женщина поднимает голову:

— Так я могу войти?

Кирилл колеблется не больше секунды: если кот считает эту особу достойной доверия, глупо сомневаться.

— Заходите, конечно. Кофе?

— Да, прошу вас.

Пока Кирилл готовит гостье кофе, а заодно и себе, вторую чашку, подумаешь, на работу всё равно опоздал, неважно — она снимает своё зелёное пальто и устраивается в кресле. Кот немедленно запрыгивает к ней на колени, продолжая мурлыкать. Под пальто у гостьи бежевое какое-то платье, которое немедленно покрывается рыжей кошачьей шерстью.

Кирилл думает: ну, дела. Не выдерживает:

— Ни разу такого не было, послушайте! Он никогда к чужим людям не идёт.

— Так я и не чужой человек, — говорит женщина с непонятным вздохом.

Тогда до Кирилла с опозданием доходит, и он с ужасом спрашивает:

— Вы что, его предыдущая хозяйка?

Женщина кивает, продолжая гладить совершенно счастливого на вид кота.

Не отдам, понимает Кирилл с холодным ужасом — а как не отдать, тут же осознаёт он. Кот её узнал, тут и доказательств не надо, какие уж тут доказательства.

— Послушайте, — беспомощно говорит он, — я… Откуда вы… Вы же не хотите, вы не можете вот так прийти и забрать…

— Не могу, — опять вздыхает женщина. — Собиралась, но не могу. Раз уж он сам хочет у вас остаться.

— Почему вы так решили? — невольно возражает Кирилл.

Он вовсе не желает с ней спорить, чувствует неимоверное облегчение — кот остаётся с ним! — но, по дурацкой привычке, не может не обратить внимание на очевидное. Он говорит:

— Я вовсе не уверен, что кот выберет меня. За то время, пока вы здесь, он на меня даже не посмотрел!

— Видите, в чём дело, Кирилл Владимирович, — очень серьёзно и грустно говорит женщина, — дело в том, что, как я и сказала, он уже вас выбрал. Сегодня утром я действительно собиралась забрать его. И вас вместе с ним.

— В каком смысле? — переспрашивает Кирилл, совершенно не представляя, что она имеет в виду.

— В прямом. У вас вчера был трудный день, Кирилл Владимирович. Вы опоздали на автобус, пришлось ехать по окружной.

— Откуда вы… подождите. Какое это имеет значение?

— Потом, — не обращая внимания на его слова, говорит женщина, — вы едва не упали в яму на разрытой дороге. Потом чинили неисправную розетку. Наконец, проснулись ночью от того, что вам было трудно дышать.

— Подождите, — просит он снова.

— Автобус попал в аварию, — сообщает она ему, не прекращая гладить кота. — Потом прочтёте в новостях. К счастью, без жертв. Вот если бы вы не опоздали, другое дело.

— Я вам не верю, — говорит Кирилл после длинной паузы. — Прошу вас. Уходите. Бред какой-то.

Он смотрит на женщину перед собой: бежевое платье в кошачьей шерсти, русые волосы, светло-зелёные глаза. Наверное, она подбирала пальто под цвет глаз, думает он, господи, какая чушь лезет в голову.

Она улыбается. От этой улыбки у него что-то сжимается внутри, сердце опять стучит, как сумасшедшее.

— Не верю, — повторяет Кирилл.

— Вы бы предпочли, чтобы я пришла к вам в чёрном балахоне, с косой наперевес, скалясь голым черепом? — спрашивает она сочувственно. — Тогда вам было бы легче поверить?

— Тогда я просто решил бы, что сошёл с ума, — подумав, честно признаётся он. — По правде говоря, я и сейчас подозреваю, что так оно и есть.

— Вы совершенно нормальны. И совершенно здоровы. Второе, между прочим, стало для меня сюрпризом. Я-то рассчитывала встретиться сегодня с вами в больнице, и…

Она щёлкает пальцами, раздаётся неожиданно громкий и сухой звук, как будто щёлкнули кости. Кирилла передёргивает. Женщина наклоняется к коту.

— Не нагулялся, за восемь-то лет, — говорит она укоризненно, понизив голос. — Нехороший мальчик…

— Вы хотите сказать, — очень размеренно и спокойно уточняет Кирилл, — что, если бы не кот, я бы тут сейчас не сидел?

— Именно.

— Но это же просто кот, — беспомощно говорит он. — Как он мог?

Она поясняет:

— Во-первых, это не просто кот. Это мой кот. Существенная разница. А во-вторых… кое-что вы, как я понимаю, видели. Это к вопросу «как».

Кирилл возражает:

— Не видел, — и тут же понимает, что всё-таки видел.

Кое-что, да. Тень на ковре, и впившиеся в неё кошачьи когти. Вот, значит, как.

Говорит, закрыв глаза:

— Хорошо. Я понял. Ваш кот сбежал от вас восемь лет назад? А я его случайно подобрал, так?

— Нет, вы не случайно его подобрали. Он хотел поселиться именно у вас.

— Почему? — спрашивает Кирилл.

Она улыбается, Кирилл даже с закрытыми глазами слышит в её голосе улыбку:

— Потому что когда-то, давно, до того, как стать моим, он был вашим котом.

— У меня никогда не было кошек, — возражает Кирилл.

— В этой жизни — действительно, не было. То, о чём я говорю, случилось раньше. Гораздо раньше.

С тех пор мы с вами успели встретиться. Несколько раз.

Кирилл открывает глаза. И рот заодно.

— Что значит несколько раз? — спрашивает он.

Женщина в кресле машет рукой:

— Я уже не помню точно. Семь? Восемь? Это так важно?

Кирилл тихо спрашивает:

— Ему… коту. Сколько лет?

— Много.

— И он до сих пор жив?

Смерть откидывается в кресле и хохочет, заливисто, взахлёб. Как девчонка.

Да, действительно. Надо же было сморозить такую глупость.

— Он был вашим котом, — повторяет она. — Вы его когда-то подобрали на улице совсем маленьким котёнком. Спасли.

— От чего?

Она хмыкает:

— От меня, само собой. Вырастили, воспитали. А когда я в тот раз пришла и забрала вас, кот… ну, увязался следом. Такое редко, но бывает. Но с вашим котом совсем особый случай: я никак не могла его прогнать. Он у меня… знаете ли, как-то прижился.

— Прижился, — повторяет Кирилл. — У вас. Я понимаю.

Он открывает рот, чтобы спросить: а у вас — это где? У вас — это как вообще? Но его собеседница молча качает головой и машет рукой: не надо. Кирилл понимает: и в самом деле, не надо.

Она продолжает:

— Так и живёт у меня с тех пор. Но время от времени сбегает вам. В тех случаях, когда у вас есть возможность и желание держать кота. Я первые несколько раз волновалась: мало ли, вы же ничего не помните, вдруг не возьмёте уличного бродяжку, прогоните, а он потом будет переживать и расстраиваться. Но вы всегда его подбираете. Каждый раз.

— Всегда, — произносит Кирилл, глядя на кота. — Каждый раз.

— Я полагала, что восьми лет с вами ему в этот раз будет достаточно, но у него, как видите, другое мнение. Придётся вам провести в этом мире ещё некоторое время. Уверена, вы не расстроитесь.

Кирилл молчит. Укладывает сумасшедшую информацию в голове. Как ни странно, это оказывается не так уж сложно.

Потом он спрашивает:

— Сколько? Сколько у меня времени?

Смерть внезапно раздражается:

— Я вам что, базарная торговка? Живите уж, пока живётся.

— Спасибо, — говорит Кирилл. Ему отчего-то трудно говорить.

— Не за что, — она успокаивается так же быстро, как рассердилась. — В конце концов, рано или поздно, он вернётся ко мне. Я подожду.

— Спасибо, — повторяет Кирилл, не в силах придумать ничего лучше.

Смерть встаёт, опускает кота на пол (тот продолжает мурлыкать, но с готовностью спрыгивает с её рук), кивает коту, машет Кириллу — и уходит.

Кирилл идёт открыть ей дверь, но в прихожей уже никого нет. Спохватывается: она ведь забыла своё зелёное пальто! Возвращается в комнату, и, конечно же, никакого пальто на стуле тоже нет, только кот, свернувшийся клубком, рыжий, похожий на маленького тигра, с жёлтыми глазами.
Первоисточник: realfear.ru

Автор: Комрон Абдурахимов

И снова здравствуйте, уважаемые читатели. В этот раз я поведаю вам о том, что случилось с моей тетей 26 лет тому назад. Повествование от первого лица.

«Произошел этот случай в далеких 80-х годах, было мне тогда двадцать с небольшим. Гостила я в поселке у своей родни. А так как приехала ненадолго, решила в ближайшие дни сходить на кладбище, навестить могилки родственников, ведь неизвестно, когда еще удастся это сделать.

Наступили эти ближайшие дни, когда я освободилась от хлопот, помогая бабе то по огороду, то в хозяйстве. Нарвала цветов в палисаднике, взяла конфет, краску и пошла потихоньку до кладбища. Вышла за огороды, прошла станцию и пилораму, на ходу беззаботно жуя конфету. Вот уже и общие огороды позади. Начиналась дорога, по обеим сторонам которой стоят величественные сосны, где-то между ними, ближе к дороге, проглядывают стройные березки, где-то мохнатые ели. И все это многообразие деревьев затемняет путь. В общем, тайга.

Дошла до кладбища, само оно небольшое, по периметру огороженное общей деревянной оградой, внутри одни могилы с оградками, другие — без них. А вокруг всего этого сосны, кедры, ели, то есть получается некий островок среди густющей тайги, а сбоку — дорога. Осмотрев все, начала убираться, сполоснула вазочку и поставила цветы, положив рядом конфеты. Затем приступила к покраске оградки. И, уже окончательно все закончив, уселась на лавку и просто глядела по сторонам, отдыхая и слушая, как шелестит ветер в макушках деревьев. Через какой-то промежуток времени мое внимание привлек треск сухих веток на противоположной стороне, какие-то звуки: или урчание, или кряхтение — толком не поймешь. Стала вглядываться в ту сторону, откуда шел звук. А так как оградка находилась недалеко от выхода из общей ограды кладбища, но чуть в стороне и напротив дороги, то мне была хорошо видна противоположная от дороги сторона леса. Сначала не поняла, кто там перемещается, потом — батюшки, так это же медведь! Получалось, буквально в десяти метрах от того места, где я находилась. И так мне стало страшно, что не знала, то ли бежать, то ли кричать, то ли заранее замертво под лавку падать. Столько сразу эмоций нахлынуло, а адреналину-то! Сижу, в голове мысли роятся: «Хоть бы не учуял, хоть бы не заметил, ведь тут только я, комары, лес, могилы, и он — царь тайги, и никого больше, никого вокруг».

И тут в голове голос: «Сиди, не вздумай бежать, тем более кричать!». Не знаю, сколько я так просидела, боясь не то, что шевельнуться, вздохнуть, даже укусы мошкары и комаров не замечала. Но при этом глазами судорожно искала подходящее дерево, на которое, в случае чего, смогла бы вскарабкаться. И снова из недр головы слышу: «Теперь можешь идти». Я бегом подскочила, побежала к калитке, а когда ее закрывала, увидела чуть поодаль возле могилы белесый силуэт, вроде как старик это был. Бороду точно увидела, но особо не вглядывалась, не до этого было, да и испуг от увиденного не нахлынул, видимо, страх от реального хищника перекрыл все остальные страхи. И снова в голове: «Иди». Наконец, справившись с калиткой, я припустила так, что через несколько минут оказалась в поселке, благо медведь проходил в противоположную сторону, углубляясь в лес, а не шел в сторону поселка.

Немного позже, уже придя в себя, я стала осмысливать ситуацию. Радовалась, что медведь, проходя буквально в нескольких метрах, не удостоил меня своим вниманием, а то неизвестно, как все могло бы повернуться. Поначалу думала, что это мой внутренний голос мне подсказывал, что делать, даже вернее будет сказать, просто на автомате прислушивалась к голосу, не осознавая и не задумываясь, что это или кто это. Но постепенно восстановив в памяти голос, пришла к выводу — это был чужой мужской голос, нежели моё внутреннее я. И этот силуэт… Думаю, тот дед помог мне не удариться в панику раньше времени, тем самым уберег.

На тот момент родне я рассказала лишь про медведя, так как в советское время люди не сильно-то верили во всякого рода проявления потустороннего мира. Лишь годами позже поведала, как на самом деле было.»

…Чуть не забыла уточнить, а то возникнут вопросы такого рода: «не ходила ли она смотреть ту могилу, возле которой стоял призрак». Так вот, там толком было не разобрать, возле какой именно, было видно, что стоял возле могилы, какой именно — не поймешь, ведь видны были только верхушки крестов да памятников, да елки с березами, пихты, и все это сливалось, так как она стояла за общей оградой, когда ее закрывала. Да и не было желания сильно вглядываться, скорей бы до дому добежать. Но годами позже, когда ей вновь довелось приехать, и они пошли с родственниками навестить могилы, то она прошлась до того места. Там несколько могил рядом, в одной из них похоронен мужчина, как раз по годам выходило, что умер в преклонном возрасте, еще в двадцатых годах. Фотографии не было. Поэтому не разберешь, помог ли призрак или это был дух леса. Но, несмотря на это, тетя положила цветы и сказала: «Спасибо».
Первоисточник: 4stor.ru

Автор: Donovani

Было это в 2011 году. Я конник, человек, буквально больной лошадьми, влюбленный в них с детства. В то время моя лошадь, рысачка Зимушка, стояла под Киевом в лесничестве. Нас была целая компания: кони, их владельцы и куча любителей, которые приезжали по выходным, чтобы почистить-поухаживать за лошадками в обмен на обучение верховой езде.

Хотовский лес. Вот город, цивилизация, частный сектор, и вдруг все, как по линейке, обрывается, начинается дубрава. Летом, даже в самую жару, там всегда было прохладно. Само лесничество расположено в низине, возле торфяного озера. Честно говоря, на спутниковой карте выглядит страшновато, как черный провал посреди леса. Когда-то здесь была торфоразработка, со временем ямы заполнились водой.

Для конюшни не совсем удачное место, очень влажно, в кирпичной постройке была постоянная борьба с плесенью и сыростью. Вроде и лужок был недалеко, но тоже никакой, под ногами чавкало, росла мята с осокой, поэтому лошадей пасти гоняли наверх, к садовому хозяйству. Долго мы были в том месте, поэтому объездила я его вдоль и поперек и верхом, и на велике, и на мотоцикле. Лес знатный, с мощными грабами и дубами, местами вперемешку со старыми соснами. Но всегда мне казалось неприятным само лесничество. Вот ездишь по лесу, везде хорошо, славно. А спустишься в низину, и как-то не по себе, хочется домой или хотя бы наверх. Особенно страшно было возвращаться по темноте. Идти немного, полтора километра до остановки, но пока выберешься из ямы, семь потов сойдет. Ладно толпой, все друг перед другом храбрятся, шутят, но одной жутковато. И часто птица кричала какая-то по вечерам, тонко, противно, будто женщина или ребенок то плачет, то кричит.

Ездила я туда пять лет, зимой и летом, бывало, и на ночь оставалась. Конечно, слышала всякое: и шорохи, и крики странные, и тени непонятные видела. Но лес ведь. Птицы всякие, да и любители бухнуть по выходным лазят, от них всяких криков и изречений наслушаешься.

В тот вечер я ехала одна, возвращалась с лошадью с пастбища. Август, часов восемь вечера, уже темнело. Кобыла тихонько топала по лесу, гордо неся свой набитый травяной мешок. А я просто расслабилась, радуясь лесу и спокойствию. Преодолели нелюбимый затяжной спуск, до конюшни оставалось немного.

Вдруг Зима резко присела, вскинула голову, захрапела, чуть развернулась на задних ногах. Я не поняла толком, что ее могло напугать — ничего особенного вокруг. Да и вообще лошадь-танк, очень спокойная, не боится ни машин, ни собак, лес этот знает прекрасно.

И тут я увидела Это. От подножья горки, почти преодолев спуск, бежал к нам человек. Мужская фигура в темной просторной одежде, как будто в спортивном костюме. Человек очень тяжело дышал, со свистом и шипением, с противным нутренным хрипом. А выше плеч ничего не было. Вот есть силуэт человека, четко видно ноги, руки, корпус. А головы не видно. Ну нет ее, и все. Сзади просто фон леса.

Я не успела толком это воспринять и перепугаться, только подумала, что Глеваха (местная психушка) по мне плачет. Лошадь рванула с места галопом. Она никогда так не бегала.

Я потеряла одно стремя, со всей дури вцепилась в гриву, выпучив глаза. Перед конюшней был поворот с большой песчаной площадкой. Там, на повороте, рискнула обернуться, а Он бежал рядом, но на корпус-полтора позади лошади.

Мы влетели в открытые ворота, а мужик как бежал прямо, так и скрылся в лесу. Кобыла как мячик запрыгнула в денник и забилась в угол. А я врубила свет по всей территории, схватила какую-то трубу, заставила себя пойти и закрыть ворота. Потом расседлала Зимку, водила ее в руках возле конюшни, чтоб успокоить дыхание. К воротам подходить боялась, меня трясло. Я твердила скороговорку: «Показалось, показалось, просто мужик вечером тренировался, в сумерках не видно лица...»

Конечно, домой я не пошла в тот вечер. В дом к леснику тоже идти не было смысла, он и так фестивалил каждый вечер, иногда ловил чертей по двору и вряд ли сказал бы что полезное. Постелила себе тюки сена, попоны, так и прождала до утра.

Мысли были мрачные. Думала о том, что лесной спуск очень крутой, по нему и шагом-то ходить трудно, не смог бы нормальный человек по нему быстро бежать совсем как по ровной поверхности. Когда лошадь несется карьером (быстрый галоп), никакой спринтер ее не догонит. Учитывая, что абсолютный рекорд резвости лошади 70 км/час (ладно, моя не даст 70, ну 50-60, тем более на короткой дистанции), а длина шага 6-7 метров, физически не смог бы человек догнать нас возле ворот. А от конца горки до поворота ровно 230 метров. Специально на карте смотрела потом.

В сумерках я четко видела очертания человека. Лицо обязательно было бы заметно, хотя бы в виде светлого пятна. Когда я обернулась, мужик почти сбежал вниз, при этом хрипел. А за пару секунд до этого мы шагали в тишине, только листья тихонько шуршали под копытами. Уж конечно невозможно было бы не услышать, как кто-то бежит по лесу и пыхтит, как драная гармошка.

И куда он дальше побежал — непонятно. Вот прямо в лес, не меняя направления движения, не мешкая. А с той стороны ров идет вдоль леса, небольшой, но все-таки ров. Что у него, глаза на ногах волшебные? Или он умный самый? Впечатление было такое, что кто-то появился ниоткуда, очень быстро пробежался и пропал. Боюсь даже предположить, кто это был.

Конечно, после этого случая я стала очень бояться. Старалась побыстрее закончить работу и уходила до темноты. Подгадывала так, чтоб ходить с кем-нибудь. Немного успокоилась, когда съехала на другую базу.