Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЖИВЫЕ МЕРТВЕЦЫ»

Автор: Дих Роман

От пустого, от дурного, от наносного, от недоброго, от слова сказанного в худой час завязь завяжется иная, не человеческая и не скотья, да и в хоромину сядет как у себя дома.

* * *

— ... Мама, а в той комнате когда-то, говорят, был повешенный...

— Молчи сынок, то всё бабские сказки... Засыпай быстрее.

— Мама, а ты слышишь, что в той комнате кто-то ходит...

— То мыши шуршат, засыпай быстрее.

— Мама, а дверь приоткрылась в ту комнату...

— То сквозняк дверь открыл.

— Мама, а кто таким глазом жёлтым на нас смотрит?..

— Сынок, то месяц в окно комнаты светит.

— Мама, а почему...

— Спи уже! Не то горло перережу!

* * *

— Ну здравствуй, милый... Погоди, дай хоть верёвку на шее твоей распутаю. Да погоди целоваться, нетерпеливый какой — язык высунул, ровно пёс в жару!

— Мама!

* * *

Теперь их там трое живёт каждую ночку. Днём не живут, а ночью живут... А если хочешь их видеть — туда в полночь приходи, когда месяц на ущербе, да монету неси малую, да с собой хлеба краюху.

А как войдёшь в хоромину, тако глаголь:

— От тёмного, от долгого, слово лихое молвлю, — да хлеб выложи и почни закликать нечистую.

А первым коли мальчик выйдет с дырою в горле, то дело твоё пустое.

А коли его мать выйдет, баба без глаз, то дай ей деньгу принесённую в закуп, да спрашивай, что знать хотел.

А коли третьим выйдет мужик-удавленник с высунутым языком, то краюху ему в ноги кинь, да проси смело чего хочешь, только денег не проси, не то он тебя задушит и в пол уйдёт, и баба уйдёт в пол, и мальчик уйдёт...

… а ты в пустой хоромине останешься один-одинёшенек, с петлёй на шее да языком наружу, да примешься ждать, когда туда ещё заселятся мать и дитя, что невинно.

* * *

Попадут к тебе от тёмных, от долгих, от лешачиного стона, от гуменникова прихлопа, от нечистой закличи.
Автор: Созерцатель

В начале 2014 года я познакомился с одним удивительным пенсионером. Опрятный, интеллигентный и образованный, он был похож на эдакого современного мудреца-Мерлина, только лысого, без бороды и в очках. При совке он объездил многие края и сменил множество мест работы: отучился в институте на географа, поработал в одесском порту грузчиком, потом, когда на комсомольскую романтику потянуло, катался на Ямал, на Сахалин, вернувшись, работал корреспондентом в местной газете. В своих поездках очень любил делать разные краеведческие записки, коих у него скопилось на данный момент уйма. Тут и легенды коренных народов Севера, и описание традиций какого-то старообрядческого скита, пересказанные неким дедом Василием Мищеряковым, и пьяные россказни иностранных моряков, и песни — чего только нет. Есть и странные, мистические истории.

Зовут моего приятеля Николай Николаич, или, попросту, Дед-краевед. Когда-то его так обозвали пятиклашки в школе, куда он приходил поделиться краеведческим материалом Днепропетровщины, а ему такое прозвище возьми, да и придись по душе. В общем, взял я у деда-краеведа пару тетрадок «на почитать». Толстые такие, знаете ли, общие тетради в клеёнчатых коричневых обложках «под крокодила», пожелтевшая бумага в клеточку вся исписана ровными, аккуратными буквами, кое-где — простенькие рисунки, а где песни записаны — нотки. И вот, листая одну из этих тетрадок, наткнулся я на историю, которая сошла бы за сказку, если бы не случилась, если верить Николаю Николаевичу, в 1979 году…

Есть у нас такой город — Жёлтые Воды. Когда-то в тех местах случилась битва между козаками Богдана Хмельницкого и польским войском под командованием Потоцкого. Козаки тогда одержали победу, но не без потерь. До сих пор, бывает, нежданно-негаданно отдает земля археологический материал той поры. Так и случилось летом 1979 года. Рыли строительный котлован на окраине городка, уходившей в поля и огороды, и наткнулись на человеческие останки. Сообщили куда надо, и тут же на место находки выехали все, кто следовало: от милиции и фельдшеров — до научных работников и районной партверхушки.

В тогдашней прессе подобные небольшие находки особенно не афишировались, но и доступа к ним было побольше. Поняв, что останки не криминальные и, к тому же, имеют историческое значение, руководство распорядилось провести раскопки с привлечением всяких пионеров, комсомольцев и студентов-отличников исторических факультетов. Руководителя раскопок прислали из Днепропетровска, и работа закипела.

Понемногу начали проясняться детали. Найдя справа от черепа серебряную серьгу, было подумали, что откопали женщину, но в захоронении были останки высокого, физически развитого мужчины, который погиб от удара в голову — череп раскроен, рана пересекала левую глазницу до скулы. Кроме того, при трупе была сабля в ножнах, богатый пояс, остатки мужской одежды и серебряный крест. Стало быть, козак. А что серьга у черепа лежала, так то знамо дело — запорожцы носили серьги с символической целью, и такая серьга означала, что погибший был последним мужчиной в своём роду.

Раскопки продолжались, но кости из земли извлекать не спешили. На основании такого материала можно было и диссертацию написать, и студентов обучить уму-разуму, так что местные отличники учёбы, хмуря брови, часами разглядывали скелет прямо в раскопе, задумчиво скребли карандашами километры тетрадной бумаги и, под чутким руководством преподавателей, измеряли линейкой извлечённые из могилы артефакты во всех проекциях.

Была среди студентов одна умница-старшекурсница по имени Катя. Девушка была красивая, но требовательная, а потому семьёй не обременённая. Сама была родом из деревни, а в городе жила в общежитии. Так вот Катя эта всё дивилась габаритам погибшего запорожца: «Вот это был мужчина! Не то, что наши ботаники!» И спорить с ней решались немногие, ибо запорожец при жизни был роста высокого, под два метра, а в плечах был необычайно широк.

Вот как-то раз сидели Катерина с подружками вечером у раскопа и обсуждали дела амурные. Мороженое едят, ненаучно полемизируют: кто с кем переженился, кто еще только собирается, кто какую свадьбу хочет играть. Кому только белую «Волгу» подавай, кому — платье не как у всех, кто в кругу семьи праздника хочет, а кто — в компании близких друзей. И у всех женихи — один другого краше. Комсомольцы, спортсмены, перспективные научные работники. Даже фарцовщик один был. И только у Катьки — никого. Подружки её и так, и эдак допытывали: кто, мол, избранник твой, да она всё отнекивалась.

— Уж не облюбовала ли ты запорожца своего? — в шутку спросила одна из подруг, ткнув палочкой от эскимо в сторону ямы.

— А даже если бы и так! — гордо вздёрнула подбородок Катя.

— Ну, так и пошла бы за него! Ишь, всё тебе наши парни не такие! Не угодишь! Балованная! — смеялись подружки.

— А и пошла бы! Всё одно этот мертвец краше будет, чем ваши заморыши!

Со стороны степи подул тёплый июльский ветер, и подружки притихли, а разговор перешёл в иное русло, и шумная компания постепенно разбилась на группки поменьше, разбредаясь на ночлег. Раскопки близились к концу.

До конца лета Катя жила у отца в деревне. Жили они вдвоём, так как Катина мама умерла от болезни задолго до того. Дом был просторный, светлый, всё сияло чистотой. По бокам — соседи хорошие, через пару домов — дом культуры, сельсовет недалеко, а окна Катиной спальни выходили на старую пожарную вышку. Старожилы поговаривали, что на том месте раньше, до революции, стояла очень старая церковь с колокольней. В те иконоборческие годы церковь разобрали по камню на строительство экономически обоснованных коровников, а колокольню решили подорвать. Но ни с первого, ни со второго заряда она не рухнула. Тогда ответственный комиссар, почесав затылок, распорядился колокольню экономически тоже обосновать, и переоборудовать в пожарную вышку.

Днём Катерина в огороде отцу помогала, вечером — гуляла или играла с Найдой, отцовской борзой. Она, на правах единственной в деревне породистой собаки, спала всегда в доме, забираясь на кровать к кому-либо из домочадцев. А вот ночью… ночью Катю стали мучить кошмары. Будто стоит кто-то под окном и зовёт её тихо, по имени называет. Сперва она просыпалась — выглянет в окошко, а там нет никого. Со временем успокоилась, даже привыкать к снам стала.

Как-то ночью снился ей тот самый сон. Будто она лежит в постели, а кто-то стоит под окном и её по имени зовёт:

— Катеринаааа… Катеринааа… Выгляни в окошко, лицо твоё милое хочу увидеть, сил моих нет терпеть. Катерииинаааа…

— Ты кто такой? Я милицию вызову! Уходи! — неожиданно для себя ответила девушка неведомому голосу.

— Не бойся, Катерина! Не бойся, сердце моё! Выгляни в окошко, Христом Богом тебя заклинаю!

«Ну, раз Богом заклинает, то не нечисть какая-нибудь», — подумала девушка и осторожно подошла к окну, приоткрыв шторку. За стеклом стоял самый настоящий козак, каких рисуют на картинках: красивый, высокий, смуглый, с чёрным чубом и длинными висячими усами, в красивой старинной одежде, в которой ходили запорожцы — в шароварах, сорочке и сапогах-сафьянцах, на плечи накинут кунтуш, а на поясе висит сабля. Его лицо с левой стороны пересекал шрам, а левый глаз был совершенно белый, что, впрочем, нисколько не умаляло его красоты. Лунный свет отражался в серебряной серьге в его правом ухе. Уж не о таком ли женихе мечтала она все эти годы?

— Ну, здравствуй, Катерина, душа моя, — улыбнувшись белозубой улыбкой, промолвил козак. — Помнишь меня? Это я, Максим, суженый твой. Что ж так долго не выходишь ко мне? Боишься меня, али не люб я тебе больше?

— Люб… — как зачарованная, сказала Катя, и тут же, испугавшись собственных слов, закрыла рот ладошками. И проснулась, обливаясь холодным потом. За окном была ночь, сквозь шторки пробивался лунный свет, размазывая по дощатому полу тень оконной рамы. Где-то за селом по трассе пронеслась машина, и девушка услышала приближающиеся из глубины дома собачьи шаги.

— Найда! Найдочка! Иди сюда, моя девочка!

Отцовская собака завиляла хвостом, и запрыгнула на постель, устроившись у Кати в ногах. Девушка потрепала пса по загривку, и, устроившись поудобней под тонким летним одеялом, уснула крепким сном.

Утром ночное Катино наваждение казалось далёким и совсем не страшным. Целый день девушка провозилась в огороде отца, убирая урожай помидоров и пропалывая грядки. Потом сходила к соседке, бабе Алёне, за молоком. С удовольствием выпив стаканчик ещё тёплого молока, поставила крынку в холодильник. Весь вечер она провела, общаясь с отцом на отвлечённые темы, поиграла немного с Найдой и легла в постель, прихватив томик любимого с детства Фенимора Купера — почитать на сон грядущий. Когда буквы уже начинали прыгать и размываться у неё перед глазами, а из отцовской комнаты донёсся приглушённый храп, скрипнула калитка.

— Катерина, сердце моё… — донёсся с улицы знакомый голос.

Без страха подошла она к окошку, за которым её ждал гость из далёкого прошлого. При нём была небольшая подорожняя бандура. Он осыпал её комплиментами, потом, скрестив ноги, сел прямо на траву посреди двора, и заиграл на бандуре, напевая какую-то протяжную, печальную песню. Она же, сама не зная отчего, рассказывал ему о своей учёбе, о новинках техники, о том, что кони теперь из железа и называются «мотоцикл», а на огромных кораблях по морю плавают сотни людей.

— Ох и умная ж ты, Катерина, — заправив один из своих длинных усов за ухо, сказал козак. — Хороша моя невеста, всем на зависть!

Катя смутилась и потупила взор. Он снова запел, а она слушала, локтями опираясь на подоконник.

— Ну, пора мне уходить. Да что-то в горле пересохло. А дай-ка мне, сердце моё, напиться в дорогу!

Девушка сходила к холодильнику, достала оттуда крынку с молоком и, открыв окошко, передала козаку. Максим в несколько глотков осушил посуду, вытер рукавом усы и вернул её Кате. Поблагодарив студентку за гостеприимство, запорожец зашагал прочь со двора, а Катерина ещё долго провожала его взглядом, пока тот не скрылся за старой пожарной вышкой…

— И вот представь, он мне и говорит: «Михал Ильич, ты не прав! Не брал я этот карбюратор»! А я ему: «Так а кто взял, шельмец ты эдакий, растуды его в подмышку?! Киплинг?», а он мне: «Во-во, Ильич! Точно! Ты сначала у этого немца своего спроси, а потом на порядочных людей наговаривай!» Так и сказал, вот чудило, представь! Не знает, кто такой Киплинг! А ещё механизатор! — голос отца звучал с кухни, пока Катерина зашивала его рабочую рубаху. — Кать, а ты где молоко брала? У Таньки Гаючки, что-ли?

— Нет, пап. У бабы Алёны, соседки. А что?

— Да прокисло вконец. А ты сразу в холодильник ставила?

— Сразу. Что ж я, совсем, что ли?

— Да нет, нет, конечно. Ну да ладно, ну его! Оставлю. Может, творог будет.

Зашив рубашку, Катя приготовила на ужин густой, наваристый борщ. Они с отцом поели и довольный родитель всё нахваливал: какая, мол, у него дочь хозяйка замечательная выросла! Наелись, телевизор посмотрели и спать по комнатам разошлись.

В эту ночь она уже с нетерпением ждала его. Ей нравился его голос, нравились его чёрные усы, его большие, сильные руки. И он пришёл, как и вчера — такой же статный, такой же красивый.

— Что-то проголодался я с дороги, душа моя, — сказал козак. — Нет ли у тебя чего поесть?

Девушке было так легко с её ночным гостем — институтских парней она сторонилась, всё они ей были неинтересны. То слишком занудные, то излишне хулиганистые, то некрасивые. Не то, что этот. Недолго думая, пригласила она Максима в дом, открыла ему двери, и он, пригнувшись, чтобы не удариться головой о косяк, вошёл в сени, перекрестился. Девушка схватила его за руку и потащила в кухню, а из отцовской спальни выбежала Найда, и принялась обнюхивать гостя, пока Катя доставала из холодильника борщ и наливала его в миску, поставила на стол хлеб и блюдечко и голубую керамическую солонку.

— Ах, какой славный у твоего батьки пёс! Такой друг козаку всегда пригодится! — Максим возился собакой, а та виляла хвостом и довольно ворчала, в шутку пытаясь укусить его за руку — очевидно, запорожец животному тоже понравился.

Мигом прикончив борщ, парень вытер миску краюхой хлеба, которую бросил собаке.

— Хороша хозяйка! Славная будет мне жена! — Козак притянул к себе девушку, и смачно поцеловал, прикусив ей губу. Катя вздрогнула от боли и неожиданности, и, оттолкнув запорожца, прикоснулась к ранке. Во рту стоял солоноватый привкус крови. Максим громогласно рассмеялся и Катя проснулась.

«Наверное, сама во сне прикусила», — думала девушка, разглядывая в зеркало тёмно-бурое, слегка опухшее пятнышко на губе. Она умылась, почистила зубы, причесалась, и заплела косу. День предстоял долгий, работы было вдоволь: половину огорода предстояло переполоть, в район за покупками съездить, а заодно — встретиться с институтской подружкой. Катя вышла из крохотной ванной, и отправилась на кухню, где чем-то стучал отец.

Михаила Ильича она застала за необычным для столь ранней поры занятием: отодвинув от стены холодильник, он копался в его потрохах, проверяя трубочки, на полу вокруг холодильника валялись инструменты.

— Паааап? — вопросительно протянула Катя.

— Ой, Кать, проснулась уже? А я тут с этим идолищем железным воюю. Сломался, поганец, наверно. Я утром борща твоего хотел покушать, достал, понюхал — скис! Главное, другим продуктам — ничего, а борщ скис к такой матери, а я ж его вчера сам в холодильник ставил. На нижней полке, видать, не морозит совсем. Надо бы Василича позвать. Может, вместе чего скумекаем… — отец всё продолжал говорить, а сердце девушки неприятно кольнуло, в висках барабанной дробью забилось чувство тревоги, к горлу подкатил неприятный комок. Она подошла к хлебнице, открыла резную деревянную дверцу и извлекла полбатона вчерашнего хлеба. Хлеб сморщился, тут и там его покрыли пятна серо-зелёной плесени.

— Вот это да! — воскликнул отец, вытирая руки о полу рубахи. — И хлеб пропал! Что за жизнь, куда на хлебзаводе смотрят?

— Это не на хлебзаводе смотрят, папа, это… — хлеб с глухим стуком упал на половицы, а Катя уселась на табурет и залилась слезами. Отец тщетно силился её успокоить. Сквозь всхлипы и рыдания она рассказывала, рассказывала, рассказывала… О раскопках, о легкомысленном обещании, данном у ямы с костями запорожца, о своих снах, о том, как угощала Максима молоком, борщом, хлебом…

Отец слушал. Слушал и молчал. Как ни странно, но Катю это даже успокоило. К тому же пришла Найда и трогательно уткнулась узкой мордочкой в руку девушки. Катя засмеялась и погладила собаку, голос её охрип от слёз.

— Найда, ты стереги эту дурёху, пока я не вернусь, на тебя вся надежда. А ты, дочурка, сиди тихо, я тут к соседке схожу, — с этими словами Михаил Ильич вышел из дома.

Отсутствовал он часа два, а потом вернулся в компании бабы Алёны. Старушка улыбалась и несла в руках что-то, завёрнутое в чистое полотенце. Катя с интересом разглядывала бабушку: та была одета во всё новое, даже обувь на ней блестела, как будто только из коробки. Бабулька извлекла из своего узелка свечу, какие-то травы, связанные в пучок, и старый нож с деревянной ручкой. Перекрестилась на все стороны света, бормоча что-то себе под нос, зажгла свечу и обошла с ней все комнаты дома, не прекращая бормотать. Она крестила свечой окна, печь, двери и ляду, ведущую в подпол. Потом вошла в сени, подожгла свои травы, и ароматный дым наполнил все помещения. Кате стало невероятно легко дышаться: все заботы, казалось, упали с её плеч. Когда свеча почти прогорела, баба Алёна трижды провела лезвием ножа по пламени, а затем, потешно вскарабкавшись на принесённую отцом скамеечку, с силой вогнала нож сверху в дверной косяк, прямо над дверью, что вела из сеней в дом. В тот же миг свеча потухла, а соседка, крякнув, спустилась на пол.

Она уселась на скамеечку и попросила воды. Катя принесла ей с кухни кружку, и старушка с жадностью выпила всё до последней капли. Затем она долго объясняла Кате, что ей следует делать, если вновь придёт её сватать покойный запорожец…

— Катерина! Душа моя, сердце моё, отворяй скорее! Сил моих нет без тебя жить, и свет мне больше не мил без тебя, — его голос зазвучал, как только Катя сомкнула веки. Она отворила дверь и он, войдя с улицы в сени, перекрестился и окинул помещение взглядом.

— Собирайся, милая. Нам путь неблизкий предстоит, рано выходить надо, панотец (священник, то есть) ждёт давно, — поторапливал её козак.

— Да ты погоди, сокол, — отвечала девушка. — Давай поедим на дорожку. Не годится голодным в путь пускаться. Только вот есть в сенях будем — в доме отец спит, слышишь? Вон, и стол я тебе тут поставила.

Сквозь приоткрытую дверь из глубины дома доносился храп. Не дожидаясь ответа, девушка пошла на кухню, и высыпала в миску землю, которую оставила баба Алёна, взяла с полки самую большую кружку и, взболтав, вылила туда мутную, дурно пахнущую болотную воду. Вздохнув и успокоив дрожь в руках, Катя вернулась в сени, где её ждал козак. Вид у него был странно растерянный.

— Вот, милый, каши да пива тебе принесла.

— А ты, сердце моё? Не сядешь со мной?

— А я сухарик погрызу, — девушка извлекла из-за пазухи переданную соседкой проскурку, и откусила кусочек.

Козак ел землю, так, вроде это действительно была каша, запивая болотной водой, как пивом. Катя в ужасе смотрела, как во рту запорожца исчезают полные ложки чернозёма, скрипевшего на его зубах и окрашивающего их в черный цвет. Тут уж будто сама кожа его посерела, а усы и чуб из угольно-чёрных стали светло-серыми. Его белый левый глаз казался теперь совсем уж неживым, хотя… это же был не левый, а правый глаз!

— Что такое, милая? — козак повернулся, глядя на неё мёртвым взглядом. На месте шрама на его лице зияла кривая прореха, из которой сочилась тёмно-бурая, смердящая кровь. — Ужель стал я тебе не люб?

Девушка вскрикнула, вскочила на ноги и молнией ринулась в дом, захлопнув за собою дверь, ведущую в сени. Сердце бешено колотилось, руки тряслись, слёзы брызнули из глаз, и Катя затараторила заученный на память заговор:

— Что я обещала, то кошка украла, то птица унесла, собака забрала. Забрала, перегрызла, в огороде зарыла. Теперь тебе ко мне не ходить, меня не сватать, в чистом поле у тополя землю есть да на гадком болоте воду пить. Сгинь, сгинь, сгинь! Во имя Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков, аминь!

Затаив дыхание, она прислушалась. За дверью кто-то тихонько застонал, трижды топнул ногой, ударил кулаком в дверь, заставив Катю сдавленно вскрикнуть. Из щели между косяком и дверью послышался шёпот, обдавший дрожащую от страха студентку могильным холодом:

— Не забуду я тебя, Катерина. Час настанет — с того света вернусь. Ты меня забудешь, а я рядом с тобой буду.

Потом из-за двери послышались торопливые тяжёлые шаги, Катя глубоко вздохнула, утирая слёзы, и только тут поняла, что там, в сенях, осталась Найда! Она всё вертелась у неё под ногами, пока девушка накрывала на стол. Пересилив страх, Катерина распахнула дверь, но ни собаки, ни запорожца в сенях не было, лишь слабо покачивалась в скрипучих петлях входная дверь. Катя открыла рот, чтобы закричать, позвать собаку, но... проснулась.

Отца в доме не было. Катя обошла весь дом, но нигде не смогла его найти. Она вышла во двор, но и там не обнаружила и следа Михаила Ильича. Найды тоже нигде не было видно. Она волновалась и за собаку и за папу, всё произошедшее с ней казалось одним кошмарным сном, который никак не хотел заканчиваться. Катя побрела вдоль по улице к сельсовету, затем пошла к пожарной вышке, но и там никого не обнаружила. Она вернулась домой, прибралась, оставив на всякий случай нетронутым нож, всё ещё торчавший из дверного косяка. Сотню раз проклинала она себя за бездумно данное тогда, над козацкой могилой, обещание.

Отец вернулся только к вечеру: грустный, усталый, в запылённой одежде. Он рассказал, что рано утром сквозь сон услышал, как хлопнула дверь, и как Найда ринулась на звук. Он встал следом, но было уже поздно и собака убежала. Как ни искал он свою любимицу, да так и не нашёл — Найда будто испарилась, выбежав за дверь в сени. Может, собака, повинуясь неведомой прихоти природы, оставила любимого хозяина, а может, уставший от одиночества призрак запорожского козака Максима забрал пса себе.

Как бы то ни было, но собака так никогда и не вернулась домой. Прошёл учебный год, и вот, снова собираясь на побывку в родную деревню, Катя подобрала на улице, прямо возле общежития, чёрного котёнка с умилительными белыми лапками и белым пятнышком на лбу. Он трогательно бежал за девушкой, пока та с чемоданом шла к автобусной остановке. Сердце студентки не выдержало, и она взяла кота с собой. Котёнок оказался смышлёный, ласковый и игривый, Катерина очень к нему привязалась. Правда, уже позже выяснилась одна неприятная особенность — кот ничего не видел левым глазом…
Пенсионерка Тарасова Валерия Викторовна скончалась в городской больнице 4 августа 2012 года от язвы желудка. Свидетельство о смерти за номером АБ-29456178 было выдано родственникам усопшей спустя два дня, о чем имеется соответствующая запись в реестре. 8 августа того же года тело было предано земле на территории кладбища при Савельевском соборе.

Первый тревожный сигнал поступил вечером 13 августа. Служащий аппарата управления ЖЭК-4 Нефедов Роман Игоревич, прогуливаясь после работы с собакой, столкнулся в переулке с пожилой женщиной. Темнота не позволяла разглядеть лицо, но Нефедову показался знакомым ее голос. Женщина спросила его:

— Где здесь ближайшая аптека? Мне срочно нужно купить лекарство.

— За углом, направо, — вежливо ответил Нефедов.

Женщина кивнула в знак благодарности и пошла по указанному маршруту. На мгновенье спина ее попала в луч света, исходивший от фонаря, и Нефедов обратил внимание на то, что одета она была в розовую кофточку. Не придав особого значения происшествию, он пришел домой и стал просматривать местные газеты, скопившиеся на столе за прошлую неделю. Его взгляд упал на портрет красивой женщины, обведенный траурной рамкой; некролог сообщал подробности смерти и выражал соболезнования. И тут Нефедов внезапно вспомнил, что знал ее лично — она была первой учительницей его сына. А потом волосы встали у него дыбом на голове — ведь именно ей принадлежал тот голос, услышанный им полчаса назад в подворотне.

Нефедов все рассказал жене, но та сочла историю игрой его переутомившегося мозга. Однако ровно через два дня гражданка Нефедова, забирая сына из школы, почувствовала, что за ней как бы кто-то следит. Резко повернувшись, она замерла в страхе и изумлении — на расстоянии шагов двадцати стояла женщина в розовой кофточке, внешне очень похожая на Валерию Викторовну, первую учительницу ее сына.

В течение следующих двух недель «розовую кофточку» видели различные свидетели в общей сложности еще восемнадцать раз. Она появилась в паспортном столе, заняла очередь, потом куда-то ушла и не вернулась. В магазине «У Иваныча» она попросила взвесить килограмм конфет «Белочка», но не нашла в кармане кошелек, смутилась и быстро покинула помещение. В парикмахерской «Локон» она уселась в кресло к мастеру Охлопковой и заказала бункин, чем вызвала панику и обмороки. В шиномонтажной на улице Гоголя она поинтересовалась ценами на зимнюю резину — к тому времени уже весь город лихорадило от страха, и механики сбежали, лишь только заметили приближающуюся покойницу.

Один случай стоит особняком: в приемной мэра раздался звонок, и голос усопшей Тарасовой потребовал соединить ее немедленно с градоначальником. Секретарь мэрии, Максимова Алла Сергеевна, вежливо уточнила, зачем, на что голос ответил:

— Все равно я вас всех достану, проклятые!

В дело вмешалась милиция. В городе замелькали усиленные патрули, на постах ДПС увеличили количество дежурных. Однако «розовая кофточка» будто нарочно избегала встреч с правоохранительными органами, предпочитая пугать беззащитных обывателей.

Примерно в середине сентября она исчезла так же внезапно, как и появилась. Никто не смог объяснить случившееся. Особое мнение относительно инцидента высказал начальник городского ОВД полковник Филиппов Оскар Михайлович. Он считает, что имел место неумный и злобный розыгрыш. Правда, и его версия не объясняет некоторых моментов. Например, почему все те, с кем разговаривала «розовая кофточка», в течение двух месяцев перенесли операции по удалению аппендицита. Или почему над кладбищем, на котором похоронена Валерия Викторовна, теперь по утрам встает розовый туман.
Автор: Андрей Шарапов

Мелюзга не чувствовала голода, потому что не помнила настоящей сытости — все война да неурожаи, а вот у Генки каждый вечер плавала перед глазами та краюха хлебца с осколками сахара, которую мать когда-то совала ему перед сном, приговаривая:

— Нельзя, Генуш, пустым ложиться — бабай будет сниться!

Да еще, известное дело, в пятнадцать лет такой жор на человека нападает — спасу нет; поэтому, когда мать перед сном начинала просвеживать воздух и ругать лесозаводовское начальство, Генка мотал на чердак, где с нетерпением и ужасом, зажав в ручонках недоеденные горбушки, ждала его международная делегация со всего Острова.

— Подрастающему поколению, — презрительно кивал Генка и неторопливо устраивался на почетном месте — ящике возле теплой дымовой тяги; татарва Загидка, оставшийся Острову от разбомбленного мурманского детдома, — безродный, а потому самый отчаянный, — радостно приплясывал и бубнил:

— Геньса, холос тянуть, давай скази!..

Генка жадно съедал все горбушки и, отвалившись к тяге, недовольно спрашивал:

— Вам про разведчиков, граждане-товарищи, или про страшное? — И хотя Генкины рассказы про разведчика дядю Витю, чуть не взявшего в плен самого Гитлера, были безумно интересны, все, даже крошечный и трусливый Васятка, помучившись немного, шептали:

— Про страшное, Геннадий Никодимыч... Про бабку Лукерью, пожалуйста...

И Генка, почернев от волнения, начинал...

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: Алюша

Я прятался, они не должны были меня заметить. Но они задерживались. Впрочем, насчет времени я не беспокоился: когда движим жаждой мести, время теряет смысл. Поляна была их излюбленным местом. Здесь все было пропитано страхом, и даже азартные грибники, будто чуя ауру смерти, страха, боли, обходили это место десятыми тропами. Здесь было их логово. Эта нечисть появлялась здесь всей стаей — все пятеро, кроме последнего раза, когда не было их главаря. В тот раз я был готов к мести, но побоялся, что упущу хоть одного. Наверное, вы назовете меня жестоким. Пусть так, но только Бог знает, как в тот раз моя душа разрывалась на части, когда я видел мучения той девушки. Они смаковали ее страх и боль. Даже после ее смерти они мучили ее тело. А ее крики ужаса будут звучать в моих ушах вечно. Сегодня они должны вновь появиться. Сегодня свершится месть. Уже заготовлены осиновые колья, которые навечно успокоят этих упырей. А пока я жду.

На небольшой поляне царила неземная тишина и умиротворение. Это было обманчиво, потому что они уже шли и вели очередную жертву. Упыри носили вполне человеческие имена. Андрей, Вадим, Дима, Сергей и главарь — Игорь.

Надо сделать все быстро, иначе другого шанса не будет. Впереди шли главарь и Андрей. Вадим и Дима вели жертву. Сергей остался «на шухере». Ему не повезло первому — он не ожидал, что я вырасту из-за куста. Пусть эта нечисть помнит меня в аду. Узнал, вижу — узнал. По расширившимся зрачкам вижу — узнал. Я успел предупредить его крик ужаса; кол воткнулся точно между ребер, отправляя это чудовище в ад.

Так, минус один. Дальше сложнее. На поляне уже разгорался костер: упыри готовились к веселью. Парень стоял лицом к дереву, руки запутаны скотчем, на голове мешок, затянутый скотчем на шее. Они уже успели нанести ему несколько ударов. Полная беспомощность жертвы и чувство безнаказанности их заставило расслабиться. Но только я знал, что Сатана уже лично растапливает этим нелюдям самый большой котел.

Игорь на правах главаря подошел к жертве. Оставшиеся трое стояли поодаль. Дима отошел к главарю — помочь снять мешок с головы. Они готовились вкусить опьяняющий вкус крови. Андрей наклонился к сумке, чтобы достать пива. Зря он повернулся...

Вынырнув буквально из ниоткуда, я вонзаю ему кол в спину. Не дожидаясь, пока он упадет, подскакиваю к Вадиму, который начал оборачиваться на хрип друга. Вопль ужаса застревает у него в горле, куда вбиваю кол. Добивать буду потом. Сейчас главное не упустить. Мне приходится нырнуть в тень.

Все занимает десяток секунд. Дима и Игорь, опомнившись, видят умирающих товарищей. Достают стволы, встают спина к спине. Но вы теперь мои. Под вопль страха жертвы возникаю перед Димой. Выстрел. Пуля проходит через меня, обжигая, но она не остановит месть. В следующий миг кол уже пробивает его грудную клетку, и молодое мощное тело упыря падает к моим ногам. Отскочивший главарь уже навел на меня ствол, который прыгает в его дрожащих руках. Жертва уже тихо скулит, с ужасом наблюдая место бойни.

— Ну, что, вспомнил меня? — тихо произношу я. — Сегодня я верну тебе долг.

— Этого не может быть! — кричит побелевший Игорь.

Выстрел. Еще и еще. Я смеюсь во весь голос.

— Игорь, ты еще не понял? Нельзя убить уже мертвого.

Он падает на колени, начиная неистово креститься, что вызывает у меня еще больший смех:

— Да от тебя Он отвернулся, у тебя ж не руки в крови, ты сам по горло в ней, — говорю я. — Но не будем тянуть, тебя уже заждались в аду. Я буду милостив и не причиню тебе тех мук, что испытывал я.

Он резко вскакивает, стремясь уйти в спасительную тень деревьев. Недооценивает меня. Возникаю перед ним, и он натыкается на кол...

Добиваю его подельников как акт милосердия. Подхожу к парню, развязываю его. Тот дрожит всем телом, зубы выбивают дробь.

Ну все, мне пора.

* * *

«Сегодня на 15-м километре в районе лесного массива обнаружены пять тел предположительно активных участников неуловимой группировки «северных», погибших при весьма странных обстоятельствах. На месте обнаружены захоронения, вероятно, людей, неугодных бандитам. Ведется следствие».
Автор: Стивен Кинг

Миссис Норман ждала мужа с двух часов, и когда его автомобиль наконец подъехал к дому, она поспешила навстречу. Стол уже был празднично накрыт: бефстроганов, салат, гарниры «Блаженные острова» и бутылка «Лансэ». Видя, как он выходит из машины, она в душе попросила Бога (в который раз за этот день), чтобы ей и Джиму Норману было что праздновать.

Он шел по дорожке к дому, в одной руке нес новенький кейс, в другой — школьные учебники. На одном из них она прочла заголовок: «Введение в грамматику». Миссис Норман положила руки на плечо мужа и спросила: «Ну как прошло?» В ответ он улыбнулся.

А ночью ему приснился давно забытый сон, и он проснулся в холодном поту, с рвущимся из легких криком.

В кабинете его встретили директор школы Фентон и заведующий английским отделением Симмонс. Разговор зашел о его нервном срыве. Он ждал этого вопроса...

Директор, лысый мужчина с изможденным лицом, разглядывал потолок, откинувшись на спинку стула. Симмонс раскуривал трубку.

— Мне выпали трудные испытания... — сказал Джим Норман.

— Да-да, конечно, — улыбнулся Фентон. — Вы можете ничего не говорить. Любой из присутствующих, я думаю, со мной согласится, что преподаватель — трудная профессия, особенно в школе. По пять часов в день воевать с этими оболтусами. Не случайно учителя держат второе место по язвенной болезни, — заметил он не без гордости. — После авиадиспетчеров.

— Трудности, которые привели к моему срыву, были... особого рода, — сказал Джим.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: Андрей Лазарчук

О том, что одеваться надо нарядно, Руська вспомнил в последний момент.

— Мама! — позвал он. — Слушай, нам Галя Карповна вчера сказала, что вместо уроков мы пойдем в театр и надо надеть что-нибудь такое...

— Галина Карповна, — автоматически поправила мама, не отрываясь от плитки. На сковородке скворчали картофельные оладьи. — Подожди, а какой такой театр?

— Не знаю. В театр да и в театр. Какая разница?

— Всегда предупреждали... — нахмурилась мама. — Что же ты вчера-то молчал?

— Забыл, — вздохнул Руська.

— Забыл... ах, ты же...

— Да ну, чего особенного? Подумаешь, в театр. Бывали уже в театрах, и ничего...

— Может, и ничего, — мама смотрела куда-то в угол, — а может и чего... и отец ушел...

— Да ладно тебе, — Руська не понимал, из-за чего, собственно, расстройство. — Ты мне лучше дай какую-нибудь деньгу, я там в буфете чего-нибудь посмотрю...

— Господи, — сказала мама. — Добытчик ты наш...

Оладьи, понятно, подгорели. Впрочем, Руська именно такие и любил, но мама почему-то всегда старалась делать бледные, мягкие. Оладьи он запил большой кружкой приторного морковного чая.

— Вот это наденешь, — сказала мама.

— Он колючий, — запротестовал Руська. — И жаркий.

— Потерпишь, — отрезала мама.

— Но ведь в театр же...

— О, господи, — сказала мама предпоследним голосом. — Не будешь забывать вечерами... сказал бы вчера, попросила бы Раду Валерьевну, чтобы выписала тебе освобождение...

Это уже было настолько ни к селу, ни к городу, что Руська перестал сопротивляться — даже мысленно — и натянул «секретный» свитер. Секретным свитер был потому, что в него мама ввязала сплетенный косицей волос, так что от некоторых чар и от дурного глаза свитер оберегал неплохо.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Дело было в деревне лет десять назад. После тяжелого учебного семестра мы приехали к бабушке на дачу, где, напившись отборного самогона, заснули. Нужно отметить, что самогон у бабки обладал такой особенностью, при которой ты пьешь, пьешь, потом опа — и уже утро. Еле-еле открыв глаза, мы всей делегацией отправились на водопой, где и встретили заплаканную пожилую постоялицу дома возле скинутых в одну кучу дохлых кур. Потравили, сказала она. Покивав головами с глубоким осуждением завистливых соседей, вся наша банда направилась дальше отлеживаться.

Ближе к обеду сложилась следующая картина:

— Бабушка бегает по двору с криком;

— Из кучи бездыханных куриных тел начинают выбираться одна за другой курицы, при этом шатаясь по двору, как зомби;

— Через полчаса по двору уже ходило 10-15 зомби-кур.

Экспертиза показала, что один из друзей, напившись, не смог выдержать всю крепость фирменного самогона и вырвал все на огород. Куры утром этого добра наелись и попадали пьяными.

Всю оставшуюся часть лета самогона мы больше не видели.
Автор: Яна Петрова

Музей был так себе, краеведческий — горстка хлама областного значения. Несколько изъеденных молью дворянских платьев, крестьянская утварь, каменные обмылки, именуемые языческими идолами, реконструированная изба, понурое чучело мамонта — уверен, в каждом городе найдётся подобный чулан культуры. Хотя была там и своя «прима-балерина» — китайская принцесса, вернее то, что от неё осталось.

Могилу китаянки археологи обнаружили случайно, во время раскопок в одной заброшенной деревеньке. Находка была куда интереснее обычных для таких мест монет и ломких медных украшений. Девушка покоилась в богатом национальном одеянии, её вечный покой охраняла фигурка воина, выпиленная из слоновой кости. Скелет окружало несколько сундуков с незаменимым в загробной жизни содержимым. Эпизод, естественно, быстро оброс теориями и легендами.

В принципе, китаянка запросто могла побывать в наших краях. На заре времён предки действительно вели здесь торговлю с поднебесными соседями. Да и воевали, наверно, маленько. Таким образом, принцесса запросто могла встретить тут свою смерть, совершая очередную дипломатическую поездку. От неизлечимой тогда болезни, или холода, например. Ничего необычного. Но точно и достоверно утверждать что-либо невозможно. Экскурсоводы нашего музея крайне любили напустить побольше таинственного тумана, расписывая этот экспонат редким зевающим посетителям. Якобы именно в нашей глуши зародилась Русь, а знатная особа была невестой местного главы великого града, и стать бы ей непременно царицей, да вот умерла бедняжка. Бред мутнейший, такие истории очень любят городки-неудачники вроде нашего. Ходили байки, будто это телесное воплощение какой-то азиатской богини, служительница тайного культа, разведчица. Все эти истории одинаково смешны, нелепы и далеки от истины.

С принцессой мне лично пришлось познакомиться весьма тесно.

В студенческие годы я работал в краеведческом музее сторожем. Точнее платно спал, читал, играл на гитаре, прерываясь на плановые обходы. Пользуясь моими слабохарактерностью и голодом, напарник подтасовывал смены — я постоянно дежурил в праздники и выходные. Так было и в тот раз.

Похмельное начало января я застал на работе. Фальшиво побренчав на гитаре до двух ночи, я пошёл на обход. Изба, манекены в костюмах, идолы — всё было на месте и никуда не торопилось. Ради порядка решил напоследок заглянуть и к принцессе на огонёк. Лениво поводив лучом фонарика по стеклянному коробу, я уже было развернулся в сторону уютной подсобки. Я встречался с этим скрюченным скелетом почти каждый день, в течение нескольких месяцев, правда, всегда мимоходом, не уделяя этому ритуалу больше нескольких минут. Вследствие этих причин, полной уверенности у меня не было, но всё же… Череп принцессы выглядел сегодня будто более румяным, чем обычно. Я снова внимательно оглядел экспонат — кости, прежде бывшие пористыми, ссохшимися чуть ли не до состояния пыли, теперь выглядели гладкими и слегка блестели тонкой плёнкой жира. Да уж, китаянке «здоровилось» в ту ночь. Зрелище было мерзким. Естественно, я решил, что нарушился температурный режим или каким-то образом был повреждён короб и мумия подгнивает. Такой поворот сулил фатально сказаться на моей карьере сторожа, но звонить директорам в два часа ночи ещё и второго января я не решился. Как говорится, утро вечера мудренее — за несколько часов китаянка полностью раствориться не успеет.

На следующий день битых два часа я пытался связаться хоть с кем-то из начальства. Музей открывался только четвертого числа и, по всей видимости, руководству не хотелось портить заслуженный отдых рабочими вопросами. Да и что могло приключиться? Сторож был фигурой номинальной. Кому придёт в голову грабить нищий музей, который даже не в силах позволить себе сигнализацию?

А метаморфозы принцессы тем временем продолжались. На костях появились какие-то волокнистые наросты, макушка черепа побурела. Всё это выглядело очень скверно. Я уже догадывался, кто станет крайним в этой истории. Не смог дозвониться — не слышали, не знаем. Ты ответственный, с тебя и спрос. Сумерки я стоически встретил в обнимку с коньяком из заначки директора с мыслями о том, что хуже уже всё равно не будет. Предстояло продержаться ещё две ночи.

Я избегал приближения к опочивальне китаянки — боялся увидеть, до какой кондиции дошла деградация экспоната. Решился только под вечер третьего, когда устал сотый раз слушать про недоступного абонента.

Процесс преображения скелета был практически завершён. Только сейчас я понял, что ошибся с постановкой диагноза — это был не распад, а регенерация.

В стеклянном коробе вместо искорёженной мумии лежала девушка. Белая кожа, чёрные волосы, измождённое лицо. Казалось, эта китайская «панночка» вот-вот проснётся. Всего за двое суток это существо обросло плотью, будто так и нужно, словно какое-то насекомое на новой фазе жизненного цикла. Только представьте себе картину: пустой музей, зимние сумерки, трясущийся парнишка, холодный свет фонарика, гуляющий по лицу покойницы. Да, я сам видел подобные мизансцены в десятках второсортных фильмов ужасов. Обычно жертва до последнего тупит с выражением ужаса на лице и предсказуемо становится лёгкой добычей монстра. Думаю, именно эта ассоциация помогла мне мгновенно выйти из ступора. Я выбежал из музея в чём был, даже не прихватив куртку. Благо ключи от всех помещений в здании я всегда носил с собой, иначе не решился бы вернуться за ними и оставил двери открытыми нараспашку.

Телефон тоже оказался при мне и, о чудо, директор снял трубку после первого гудка. Из всей моей истеричной, срывающейся на крик и заикающейся речи Тимофей Андреевич понял только, что дело плохо. Через полчаса он с милицией уже был на месте. Меня они подобрали на дороге, бегущего в неадекватном состоянии. В музее всё было мирно, на своих местах, кроме мумии китаянки — осколки стеклянного короба усеяли пол, постамент пуст.

Нет особого смысла рассказывать, как я стал подозреваемым в краже и меня таскали по допросам, пытаясь выдавить имена сообщников. Об увиденном я не рассказывал, придумал историю про трёх взломщиков, которых решил запереть в музее до приезда милиции. Удивительно, что мне всё-таки удалось остаться на свободе, учитывая, какую огласку получило это дело в местных сводках новостей.

Принцессу так и не удалось найти. Ещё бы, ведь все ищут скелет, а не девушку. Если честно, я уже давно не осуждаю её за тот суеверный, а после казённый ужас, через который мне пришлось пройти. У каждого жителя нашего захолустья найдётся достаточно причин для того, чтобы покинуть этот гиблый город. Было бы только желание, остальное прирастёт.
Из книги А. Бушкова «НКВД. Война с неведомым»:

------

Сержант застрелил венгра. Всадил в него длинную очередь из ППШ шагов с десяти. Событие было не бог весть какое, не вызвавшее, если честно, ровным счетом никаких эмоций. Сержант воевал давненько, с сорок второго, то есть два с лишним года, и на счету у него было немало вражья — немцы, румыны, уже здесь — парочка венгров, еще до этого, нынешнего. Не безоружного шлепнул, в конце-то концов, и уж безусловно не мирного жителя — венгр был военный, в полной форме, в каске, с автоматом, не цветочки собирать вышел, не прохлаждаться…

Наши брали небольшой городок на самой границе с Австрией. Немцы отступали, Венгрию они уже потеряли, и ловить им тут было нечего. Венгры тоже уже выдохлись — но вот местные партийцы еще кое-где пытались сопротивляться.

Выскочивший на сержанта мадьяр был как раз партийным, судя по повязке со скрещенными стрелами на рукаве — салашисты долбанные, ничего удивительного, уже видали таких… Упрямый, как все фашисты. Вылетел из-за угла, вскинул автомат здешнего производства, судя по перекосившемуся лицу, собирался рубануть по сержанту очередью решительно и всерьез.

Ну, а сержант опередил. Для него это был далеко не первый уличный бой. Мадьяр завалился на кучу кирпича возле угла полуразрушенного дома, чуть-чуть подергался и кончился. Убедившись в этом быстрым опытным взглядом, сержант махнул своим, и они бросились дальше, к окраине.

Но этот «стрелочник» оказался последним. Больше сопротивления они нигде не встретили, городок был взят окончательно, и войска принялись в нем осваиваться.

А с темнотой — началось…

На ночлег взвод расположился в каком-то складе, капитальном строении с крохотными окнами в решетках. Венгерского никто не знал, но, судя по большим аляповатым вывескам и тому, что склад примыкал к домику, который определенно был магазином, принадлежала эта хоромина какому-то торговцу не из мелких. Грустно только, что и в магазине, и на складе было хоть шаром покати — не нашлось ничего, подходившего бы под категорию полезных в хозяйстве военных трофеев. И бесполезных тоже не было — лабаз, такое впечатление, вымели под метелку. Быть может, отступавшие немцы постарались, движимые тем же хозяйственным рефлексом. На складе все еще стоял слабый, но стойкий запах колбасы, копченостей и еще чего-то съестного — а мимо таких вещей ни один расторопный солдат любой армии ни за что не пройдет…

Ночью сержант проснулся оттого, что в ноздри настойчиво лез другой запах, гораздо более неприятный, насквозь знакомый — душный, сладковатый запашок разложения.

Он открыл глаза. Непонятно было, как это получается, что он видит окружающее, что твоя кошка — внутри огромной коробки с парой крохотных окошечек под самым потолком должно быть темно, как в погребе. И все же он отчетливо видел, что рядом вместо Васьки Кондакова лежит давешний мадьяр, и не просто лежит, а поглядывает. Лицо у него было определенно неживое — этакой восковой белизны, стянутое гримасой, рот приоткрыт, да так и застыл — но глаза смотрели, как живые. Воняя знакомым запашком начинавшегося разложения, венгр явственно издал звук, что-то вроде: «Хыр-хыр-хыр».

Это был никакой не кошмар. Слишком реально бил в нос запах, и покрытый шинелью дощатый пол был жестким, пыльным, и все прочее, абсолютно все, свидетельствовало, что это не сон…

Сержант заорал — чисто машинально. Поднялись две-три головы и тут же упали, никто не проснулся, привыкли, каждую ночь кто-нибудь вот так да орал во сне…

Однако сам сержант не просыпался — а значит, и не спал вовсе, и покойничек в том самом мундире, с фашистскими стрелами на рукаве, со знакомой рожей, ухоженными усиками лежал рядом, все так же издавая свое «хыр-хыр-хыр»…

Здесь был даже не страх, а что-то другое — быть может, ощущение острой неправильности момента. Сержант в жизни с таким не сталкивался, не верил ни в какую загробную жизнь и бродящих ночами мертвецов. Однако дохлый мадьяр был здесь, совсем рядом, лежал, таращился и хыркал…

Сержант осторожненько приподнялся, переступая меж лежащими, отступил бочком-бочком, отошел в угол. Старательно пытался себе внушить, что все это ему только мерещится, бывает такое из-за расстроенных нервов. Закрыл глаза, прилег на свободное местечко, прижался к стене и попытался задремать.

Очень быстро ноздри вновь ощутили противный запашок, и рядом послышалось: «Хыр-хыр-хыр»… Покойный опять был тут. Лежал, таращился в лицо и издавал прежние звуки, то ли хрюкал, то ли фыркал. Сержант крепко зажмурился, надеясь, что как-нибудь само собой обойдется. Время шло. Мертвец так его и не коснулся, и на том спасибо — но его присутствие чувствовалось совсем рядом: окоченевшее, распространявшее холодок тело — или только казалось, что веет этот холодок? — запах, хорканье…

Сержант вскочил и решительно вышел во двор, под звезды. Видно было неподалеку бдительно прохаживавшегося часового. Достав кисет, сержант проворно, на ощупь свернул себе цигарку. Высек огонь, припалил, затянулся.

Рядом послышалось хорканье, потянуло тлением. Чертов мадьяр торчал рядом, у самого плеча, фыркая и таращась. Часовой смотрел прямо на них, но никак не реагировал — и сержант понял, что тот не видит странного гостя…

Так и прошло несколько часов до рассвета — когда сержант уходил внутрь, ложился и пытался задремать, мадьяр возникал рядом, укладывался — непонятно, как он оказывался меж сержантом и его соседом — и снова начиналось фырканье. Когда сержант выходил на свежий воздух, покойник очень быстро появлялся рядом…

К утру он как-то незаметно улетучился. Выспаться сержант, как легко догадаться, не смог совершенно. День прошел кое-как, в обычных заботах командира отделения в только что взятом неприятельском городе.

Ночью сержант добровольно напросился в караул, сославшись на бессонницу и на то, что выспался днем.

С темнотой мадьяр опять возник неведомо откуда. Повернувшись, сержант обнаружил его прямо перед собой. На бледной роже появились темные пятна, как и следовало ожидать, кожу еще больше свело, так что рот кривился в застывшем оскале — одним словом, мертвец прошел следующую стадию разложения.

И, пока сержант прохаживался вправо-влево — шагов двадцать в одну сторону, шагов двадцать в другую — венгр таскался за ним, как приклеенный. Все так же тянул свое дурацкое «хыр-хыр-хыр», придвигаясь почти вплотную, но не касаясь. Он вовсе не был полупрозрачным видением, он выглядел вполне реальным, разлагающимся помаленьку мертвецом — только этот мертвец вместо того, чтобы лежать смирнехонько, вторую ночь таскался за тем, кто его застрелил, чуть ли не наступал на пятки…

Сержант уже не боялся. Он попросту был злой, как черт. Раздражало его как раз то, что покойник ничего не предпринимал — не пытался сгрести за горло окостеневшей рукой, не проявлял никакой агрессии, вообще не прикасался. Торчал рядом, таращился неотрывно и тянул свое «хыр-хыр-хыр».

Под утро он опять как-то незаметно пропал.

На третью ночь снова заявился, пристроился к лежащему, еще более обезображенный, еще сильнее воняющий… В эту ночь смертельно уставший сержант смог все же уснуть. Спал урывками, видел короткие, какие-то дерганые сны. Просыпался то и дело, вдыхал трупную вонь, слышал хорканье… Проснулся с рассветом совершенно разбитый.

Поделиться своим несчастьем он ни с кем не решался. Кто бы ему поверил? Никто ведь, кроме него самого, ночного гостя не видел. Деваться было некуда — они так и обитали в том складе. Краем уха сержант слышал, конечно, что подобных гостей испокон веков отгоняли молитвой либо наговорами — но, человек сугубо атеистический, он не знал молитв. И уж тем более наговоров. Вырос он в небольшом уральском городке, в рабочей семье, не имевшей никаких родственников в деревне, а ведь давно известно, что в городах знатоки заговоров, наговоров и прочей чернокнижной премудрости попадаются крайне редко, если они и есть, шифруются надежно. В деревне таких, ходили слухи, вроде бы побольше, даже несмотря на двадцать с лишним лет Советской власти — но не поедешь же в деревню их искать, даже если возникла такая житейская необходимость…

Одним словом, сержант превосходно понимал, что совета, помощи и поддержки ему отыскать негде. Не к политруку же идти, не жаловаться, что убитый им фашистюга вопреки твердым установкам марксистско-ленинского мировоззрения три ночи подряд не дает покоя некрещеному советскому воину, кандидату в члены ВКП(б)… Вряд ли политрук мог бы чем-то помочь.

Хорошо еще, на четвертый день их подняли по тревоге и передислоцировали в другой городок, километрах в десяти западнее. Вот там чертов мадьяр уже не появлялся. Никогда.

Сержант клялся и божился, что все с ним произошло на самом деле. Больше всего, даже спустя многие годы, его бесило то, что он не мог понять: почему вдруг? Ему и до того венгра приходилось убивать врагов, да и после на его счету появилось еще с десяток — но ни один из них, ни до, ни после, не тревожил по ночам.

А вот этот усатый фашистюга, чтоб ему ни дна, ни покрышки, отчего-то повадился беспокоить по ночам, и объяснения этому решительно не имелось. Ни материалистического, ни какого-либо иного. Случилось так однажды, вот и все.