Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЖИВЫЕ МЕРТВЕЦЫ»

Автор: Юрий Гаврюченков

Если бы не тяжёлые финансовые обстоятельства, последовавшие за развалом фирмы, я бы никогда не оказался в этой деревне, в грязном, тесном домишке с безнадёжным названием «изба». Пищей мне служат картошка и вермишель, а чтением — толстенькая чёрная Библия, вручённая на вокзале свидетелем Иеговы. Другого имущества, кроме гардероба, от прошлой жизни у меня не осталось, а посуду и кухонную утварь я купил вместе с домом. Приходится жить здесь, деваться некуда, и теперь я медленно становлюсь крестьянином.

Поселение, где я обречённо вложил средства в недвижимость, относится к разряду переживших пик расцвета лет сто назад и ныне естественным образом угасающих. Тому есть памятные свидетельства. У реки, за околицей изъязвлённым перстом царской эпохи тычет в небо колокольня сгоревшей церкви. Красный кирпич и вымытые дождями остатки побелки придают ей отвратительное сходство с больной плотью, отчего церковь кажется живой. Её осквернили и сожгли приехавшие на уборку урожая пэтэушники. Говорят, раскалённые купола две ночи светились во тьме, пока не рухнули прогоревшие железные балки. Случилось это в шестьдесят девятом году, а в семидесятом появился Пётр Кузыка.

Этого нелюдимого старика я успел застать, при мне он и окончил дни жизни своей. Лет тридцать назад пришелец с диковинной румынской фамилией был злым и энергичным мужчиной, и председатель совхоза сразу назначил его бригадиром. Кузыка отстроился на окраине деревни, женился, и через год жена родила ему сына. Василий Кузыка характером удался в мать. Говорят, добрая была женщина, смирная, она умерла задолго до моего переезда. Василий вырос тихим. Учился он в школе-интернате, отслужил в армии, однако в город не подался, а возвратился к родителям. Было ему двадцать семь, когда он женился. Два года светились в потёмках души молодой невестки накалённые яростью купола её терпения, пока железные балки нервов, подточенные огнём зловредности престарелого свёкра, не рухнули.

При каких обстоятельствах испустил дух Пётр Кузыка, никому не ведомо. Приехавший из райцентра врач засвидетельствовал смерть от инфаркта. Старика похоронили на заброшенном кладбище у осквернённой церкви, где не погребали уже давно. Так меж покосившихся заржавевших оград, покрытых мхом и серым лишайником надгробий возник свежий холмик с пахнущим смолою временным деревянным крестом. Поминки были смурными. Даже водка не веселила мужиков. Никто не любил Кузыку, и, кажется, со смертью старика надо всей деревней нависла туча неуверенности и боязни.

Месяца примерно полтора прошло со дня смерти Петра Кузыки. Мы справили по нём поминки на девять дней и на сорок. Василий оказался совестливым сыном. Он чтил память отца. Или, как будто заранее зная, ждал и опасался чего-то… Сейчас можно многое напридумывать, всё будет соответствовать правде. Хотя кто будет читать записки коммерсанта, которого в своё время «окучили» бандиты, и теперь он сам вынужден окучивать картошку на скудной почве нечерноземья средней полосы России? Меня больше нет в сети Интернет, я ношу ватник и кирзовые сапоги, а кожаное пальто надеваю только зимой. Я пал очень низко. Мой скорбный пример может служить наукой другим желающим вкусить сомнительную сладость предпринимательского хлеба. А то, что я здесь наблюдаю и участником чего невольно стал сам, является, в определённом смысле, расплатой за непростительную беспечность, проявленную мной в лучшие дни.

Казалось бы, что может нарушить пасторальную скуку маленького села? Ни пожара, ни прочих бед. Главный скандалист — Пётр Кузыка — умер и не ругался больше ни с кем. Только жаворонки пели над могилой мерзкого старика. Но жарким летом високосного года смерти суждено было собрать обильную жатву. Нежданно-негаданно умер Иван Хомутов, здоровый мужик тридцати восьми лет. Тихо усоп. Жена его повторяла, что спать легли они вместе, а проснулась она одна. Иван был уже холодный. Должно быть, всю ночь на подушке рядом с её головой лежала голова мёртвого мужа, и бедная женщина, не подозревая, привычно обнимала рукою его коченеющую грудь.

Мы и поминок справить не успели, как почил старик Михайлов. Буквально угас, истаял как свеча всего недели за две. Кладбище под стенами осквернённой церкви запестрело свежими могилами. Следом скончалась тётка Наталья. Прямо на огороде. Ткнулась лицом в грядку, врач сказал — острая сердечная недостаточность. Скорбь накрыла деревню своей серой пеленой. В большом городе люди мрут куда чаще, но здесь напасть ощущается острее, все на виду. И одна смерть — событие, а тут сразу четыре! Горести обошли меня стороной. Я не жил десятилетиями рядом с этими людьми и не был, как многие из них, никому роднёй, пусть даже дальней. Однако я заметил то, чему никто не придал значения: умирали соседи Кузыки, чьи дома стояли на краю деревни, у леса, будто маятник смерти опустошающим взмахом — против часовой стрелки — выкосил жильцов трёх ближайших участков. Пора было всерьёз задуматься над причиной, как вдруг пастух Гена огорошил нас вестью, что видел Петра Кузыку.

Заночевав со стадом на дальнем выгоне, Гена перед рассветом откочевал к деревне. Овцы шли тихо, и он обогнал их. На опушке Гена заметил странную фигуру, бредущую от дома Кузыки в сторону церкви. У пастуха был острый глаз и он отчётливо разглядел старого Кузыку, удаляющегося на кладбище. Гене никто не верил. Решили, что спьяну померещилось. Я самым внимательным образом выслушал его сбивчивый рассказ и спросил, крещёный ли он. Пастух закивал и показал серебряный крестик на грязном капроновом шнурке. По его словам, водки он не видел уже неделю. Я купил у него парной баранины и спровадил суеверного пастуха к совхозному стаду. А потом я пошёл к Хомутовой.

Она старалась не показывать, что ей неприятны мои странные расспросы. Тем более, что она и не знала ничего. Нет, Иван на сердце не жаловался. Недомогание? Да, появилась слабость дня за три до кончины… О Петре Кузыке не вспоминал? Нет!

От неё я направился к братьям Михайловым, недавно схоронившим отца. Там на меня поглядели неприветливо, поговорили коротко и сурово. Женатые братаны обитали в домах по соседству, так что беседа состоялась в большом семейном кругу. Суть её можно свести к простому резюме: «А кому какое дело?» Рассказу глупого пастуха мне настоятельно порекомендовали не доверять. Спорить я не стал — Игнат и Валера были ребята крепкие. К родне Натальи Филатовой я заглядывать не стал.

Результат моих визитов последовал быстро и оказался совершенно не таким, как я предполагал. Я копался в огороде, пропалывал огурцы, когда со стороны леса быстрым шагом подошла к моему забору Валентина, супруга Василия Кузыки.

— Ты чего народ мутишь? — вместо приветствия спросила она.

Я счёл нужным промолчать.

— Ходишь, вынюхиваешь, — запальчиво продолжила Валентина. — Городская дурь из тебя не вышла, вот что. Будоражишь людей почём зря. Всё тебе неймётся. Из города выгнали, мало тебе? Нос суёшь… Генки наслушался и теперь баламутите на пару. Хватит. О себе подумай лучше.

— А что о себе? — спросил я.

— А ничего. Не простудись, смотри. А то зачахнешь, да помрёшь! — Валентина рассмеялась, оскалившись, и вдруг, резво отпрянув от забора, пошагала назад нервной припрыгивающей походкой.

Разумеется, после такой беседы ни о какой прополке и речи быть не могло. Я занялся плотницкими работами. Забил гвоздями окна и вставил вторые рамы. Укрепил входную и внутреннюю дверь. Смазал на них задвижки, а для внутренней вытесал крепкий засов. Успел до темноты. Ночь я встретил за чтением Ветхого Завета. Нет более душеспасительного занятия для одинокого мужчины в сельской глуши, где двигатель внутреннего сгорания и телевизор плотно соседствует с древними суевериями, о которых не рекомендуется говорить вслух, потому что иногда они воплощаются. Под рукой был топор. Я с трудом разбирал мелкий шрифт карманной Библии, когда почувствовал, что на меня смотрят. Я поднял голову. В окне, еле видимое, белело страшное лицо мёртвого Петра Кузыки, на него падал отсвет настольной лампы. Он поднял руку. Костяшками пальцев настойчиво побарабанил по стеклу. Требовал, чтобы его впустили. Я покачал головой. Наши взгляды встретились.

Однажды мне довелось видеть глаза трупа, это был мой компаньон, его застрелили. Но глаза Кузыки вовсе не были мёртвыми. Они были застывшими, не влажными, но сухими глазами трупа, блестевшими, словно хорошо отполированный камень, и глядели сквозь меня, однако в них не было пустоты. Они выражали мысль! Существо, стоявшее по ту сторону окна, думало, чувствовало, хотя и не жило. Оно даже двигалось и, вероятно, было способно на осмысленные действия. И оно хотело общаться со мной!

— Я тебя не впущу. Уходи! — приказал я.

Старик как-то странно помотал головой. Изо рта его вырвалось невнятное мычание.

Я вдруг подумал, что мертвецу ничего не стоит сильным ударом проломить хрупкие двойные стекла и вторгнуться в мой дом, но именно этого он почему-то не мог. Ему требовалось моё разрешение. Осознание этого нахлынуло на меня освежающей волной, я глянул вниз и увидел, что вместо топора моя рука лежит на Библии, подаренной на вокзале свидетелем Иеговы. «Нет уж, — решил я, — что-что, а приглашать к себе в дом упыря я не буду!»

Я медленно поднял руку и перекрестил окно.

Кузыка ещё некоторое время смотрел на меня, словно крестное знамение не оказывало на него никакого воздействия, а потом медленно отступил в темноту. Я слышал его шаги за стеной, как он, шурша травой, обходил дом, зачем-то скрёбся в дверь, потом перестал. Он не уходил, будто выжидал чего-то. Подмоги? Не знаю. Наконец, его старческая поступь замерла вдали. Я представил, как он ходит по пустынной ночной деревне, освещённой луной, а в избах не спят люди, дрожат и молятся, справляя нужду под себя. И ещё я понял, почему такая нервная стала Валентина. У неё почти до истерики дошло, а ведь она прибежала меня предупредить, но не могла сказать, от чего. Каково ей сейчас?

Утром я помчался к Михайловым. Валеру я застал во дворе. Он посмотрел на меня чуточку с удивлением и — виновато. Он знал! Такое покорное умолчание меня взбесило, и я заорал. Можно сказать, что благим матом, если мат используется на благое дело. На вопли выскочил весь клан Михайловых, к забору приплёлся Игнат и встал рядом со мною, глядя в землю. Вскоре я выдохся и охрип.

— Пошли к Василию, — сказал я.

К дому Кузыки мы шли молча. Говорить не хотелось, да и сказано было уже всё. Зашли в сени, Валера постучался.

— Можно к вам? — требовательно спросил он и, не дожидаясь ответа, дёрнул дверь.

— Можно, — ответил Василий.

На кухне, у свежевыбеленной русской печи, нас ждали Василий и Валентина.

— Давай рассказывай, — хмуро обронил Валера.

То, что Василий Кузыка поведал об отце, ужасало своей умопомрачительной сельской обыденностью. На третий день после смерти Пётр Кузыка явился ночью к сыну и попросил впустить. Тот, естественно, не мог отказать. Старый Кузыка зашёл в дом и сказал, что голоден. Валентина быстро накрыла на стол. Старик поел с хорошим аппетитом и ушёл, не сказав ни единого слова. Он стал приходить каждую ночь, его впускали и кормили. Об этом вскоре узнала вся деревня, но ничего не говорили между собой — боялись. Пётр Кузыка при жизни был скверным человеком, а после смерти стал и вовсе упырём. Соседей он угробил за то, что они нередко вздорили раньше.

— Оправдание можно найти даже вурдалаку, — подвёл я итог. — До других он пока не добрался, но это вовсе не значит, что не доберётся и впредь. Вы намерены терпеть его и дальше? Вижу, намерены… Ну, подумаешь, завёлся в деревне упырь! Можно ночью из дома не выходить, можно переехать, в конце концов! Верно?

— Ты прав. Извини за вчерашнее, — сказала Валентина.

— Сегодня он к вам опять придёт. Что думаете делать?

— Да ничего. Покормим, как всегда, — ответил Василий.

Я поглядел на братьев Михайловых.

— А мы что? — потупился Игнат. — Надо, конечно, чего-то делать.

— Вы хоть на могилу к нему ходили? — осведомился я. — Землю смотрели? Может, он и не умер вовсе, а просто живёт в лесу.

— Я часто хожу, — вступился Василий. — Нормальная земля, не тронута. Как мы его закопали, так и осталась.

— Ты сам в милицию пойдёшь? — набрался храбрости Валера.

Я только сплюнул. Определённо, в милицию я больше не ходок. Я ей не верю. А наших тихих поселян туда на аркане не затащишь — ехать далеко, да хозяйство не на кого оставить… то да сё… Вместо милиции я отправился на кладбище. Могила Петра Кузыки уже поросла травой. Просевший холмик был заботливо выровнен, у креста лежали чуть увядшие цветы. Высокие красные стены церкви нависали пугающей кирпичной громадой. Без купола и креста она казалась большой грозной башней, скрывающей до наступления темноты злобный, тупой и почти осязаемый сгусток тени. Возвращаясь с погоста, я подумал, что только в земле осквернённого храма из недобрых умерших стариков выводятся упыри. Дома я стал торопливо заниматься хозяйством — надвигалась ночь.

Они пришли ко мне вчетвером, Пётр Кузыка и его злокознённые соседи. Даже после смерти вурдалак сколотил в загробном мире свою бригаду. Они мотались под окнами белёсыми чучелами. В деревне даже собаки не лаяли. Я понял, что им тоже страшно. И ещё я понял, что мне надо возвращаться в город. Пусть без денег, но там я буду ходить по улицам без опаски. А работу себе найду…

Перед рассветом вурдалаки сгинули. Вслед за тем раздался великий грохот и сотрясение земли. «Уеду!» — окончательно решил я.

Утром, напоследок посетив кладбище, я надел кожаное пальто и отправился пешком на станцию. Идти было шестнадцать километров, но я надеялся поймать попутку. У околицы ко мне присоединилась Валентина. Она отправлялась в милицию. Это было уже бесполезно, потому что на рассвете рухнула церковь, навеки погребя под развалинами могилу упыря и всех его безвинных жертв, лунными ночами стремящихся прочь из своих тесных гробов.
Автор: Камилла

Катя, весь день прогуляв по магазинам, вернулась домой. На пороге её встретила мать, она явно была чем-то обеспокоена.

— Что случилось? — спросила девушка.

— Тётя Таня звонила... Олег... — мать начала плакать.

Катя невольно выронила пакеты с обновками из рук.

— Олег... Его мотоцикл обнаружили на выезде из города... Авария... Телефон не отвечает...

Олег был двоюродным братом Кати, 20-летний парень, байкер. Тётя Таня, сестра мамы, не раз высказывала недовольство по поводу увлечения сына. Опасалась, что когда-нибудь он получит травму, так дико гоняя на своём железном коне. А именно там, на выезде из города, и любили устраивать ребята свои гонки.

— Погоди, мам. Не плачь. Что с Олегом? Он в больнице?

Женщина ещё сильнее разрыдалась. У Кати появилось нехорошее предчувствие.

— Недалеко возле мотоцикла обнаружили тело... — сквозь рыдания, наконец, молвила мать. — Таня просто в ужасе, мне надо к ней...

Только тут Катя заметила, что мать стоит в плаще, в сапогах.

— Я с тобой, — сказала девушка.

— Ты... Нет, — перевела дыхание женщина. — Звонила полиция. Нужно прийти в морг, на опознание. Таня не в состоянии, а мне надо к ней, успокоить хоть как-то... Ты съездишь?

— В морг? — переспросила Катя.

— Да. Опознать... Нужно...

— Да... Я сейчас поеду... — молвила девушка.

* * *

Морг... Не самое приятное место. Если не сказать больше.

Эта мысль пришла в голову Кате уже в маршрутке. Но что делать... Олег, братик, да как же так?..

На дворе стоял конец октября, поэтому, ввиду того, что на часах было уже 20.10, было темно. Катя вышла на нужной остановке и через дворы направилась к больничному городку. Улица практически не освещалась фонарями, три или четыре горело. Моросил противный мелкий дождь, дул холодный ветер. Катя одиноко брела по безлюдной улице, цокая каблуками по асфальту, и этот звук эхом откликался вокруг.

Вот и больничный городок. Несколько зданий — корпусов больницы, а чуть поодаль — одноэтажное строение, обшарпанное, обнесенное забором — морг.

Катя остановилась и закурила.

Страшно. Страшно зайти внутрь... Ведь там Олег... Она должна опознать его... Девушка до конца не осознавала, что же происходит.

Олег... Двоюродный брат был младше нее на три года. Они были очень дружны, доверяли друг другу самое сокровенное, поддерживали во всем... Как будто родные брат с сестрой. А сейчас... Где весёлый, добродушный, улыбчивый кузен?..

— Девушка, вам чего? — вдруг услышала Катя голос и вздрогнула. Сигарета упала в грязь. Она обернулась. На крыльце морга стоял мужчина лет 32-35, в медицинском халате. Он курил.

— Я... Я на опознание, — направилась к нему Катя.

— Мотоциклист? — мужчина щелчком отправил окурок в урну.

— Да...

— Пойдемте со мной.

Катя зашла в здание. Обыкновенный вестибюль, коридор, ведущий куда-то вглубь, в темноту. Там, в этой темноте, что-то гудело. Холодильники для трупов? Катя мало что знала о моргах.

— Вы ему кто? — бросил взгляд на девушку мужчина.

— Я... Я сестра. Двоюродная.

Из глубины тёмного коридора вдруг вынырнул ещё один мужчина, по виду немного младше, лет 28, но более крепкий. Он волочил какой-то чёрный полиэтиленовый куль. Он появился так неожиданно, что Катя вздрогнула.

— Ты куда? — спросил мужчина в халате.

Катя решила, что он врач, а тот, второй, с пакетом — санитар.

— Сейчас, — коротко бросил крепыш и вышел из здания.

— Так, — вновь обратился врач к Кате. — Следуйте за мной, на опознание.

— А... А что-то заполнить не нужно?

— Потом, — врач уже шёл вглубь тёмного коридора.

Девушка засеменила за ним следом.

Они остановились возле двери, за которой что-то сильно гудело.

— Процедура опознания не из лёгких. В психологическом плане, — повернулся доктор. — Но возьмите себя в руки. И сделайте это.

Катя не успела ничего ответить, в ту же минуту врач открыл дверь, и они вошли в небольшую комнату. Какие-то столы, инструменты, несколько медицинских каталок вдоль стен. На одной из них было тело, накрытое простыней. Олег?...

Катя посмотрела вверх, на источник гудения. Лампа. Она тускло горела, и казалось, вот-вот лопнет от напряжения.

Девушка вновь перевела взгляд на каталку. Затем вопросительно взглянула на доктора.

— Смелее, — кивнул тот.

Катя подошла к каталке. Трясущейся рукой взялась за край простыни...

— Я не могу, — отдернула она руку. — Мне плохо.

— Вам надо успокоиться. Я дам вам воды, идемте.

Они вышли из помещения, и доктор повёл Катю в кабинет.

Катя села на стул, взяла протянутый врачом стакан с водой.

— Понимаете, я...

— Понимаю, — оборвал тут же доктор. — Но сделать это нужно.

В дверном проеме мелькнул крепыш, санитар. Он снова возник из ниоткуда.

— Ну что? — повернулся к нему доктор.

Крепыш кивнул. Врач, как показалось Кате, подмигнул ему.

Санитар вновь исчез во тьме коридора.

Катя поежилась. Какой-то необъяснимый страх нарастал в ней все больше и больше... И она не совсем понимала, почему. Не от того, что она сейчас увидит мертвого Олега, это точно. Мрачная атмосфера морга? Странный санитар? Немногословный доктор? Что заставляло её тревожиться?

Размышления девушки прервал врач.

— Вы успокоились немного? Пойдемте.

Они вернулись в маленькое помещение с лежавшим на каталке трупом.

Врач подошёл к каталке и отдернул простыню. Катя отвела взгляд.

Доктор встал возле двери и обратился к Кате:

— Подойдите и взгляните. Это ваш брат?

Катя на ватных ногах проследовала к каталке. Дрожа от страха, она остановилась. В тусклом свете ничего толком не было видно. Девушка наклонилась. Мёртвый парень лежал с открытыми глазами и смотрел прямо на нее. Катя в ужасе отпрянула. У него было разбито все лицо, но девушка поняла.

— Это не он! — облегченно выдохнула она и повернулась к двери. Доктора там не было.

В этот же миг лампа, как-то отчаянно загудев, затрещала и погасла.

Катя оказалась в полной темноте. Её моментально стал окутывать дикий, панический страх, переходящий в леденящий ужас.

Лампа снова загудела и мигнула тусклым синим светом. И опять темнота.

Катя на ощупь стала продвигаться к двери. Её всю трясло от ужаса. В тишине раздался какой-то шорох и скрип. Катя замерла, чуть дыша.

Лампа снова мигнула. В этой вспышке света Катя увидела нечто невообразимое — мёртвый парень не лежал, а сидел на каталке!

— Мама! — закричала девушка в диком ужасе.

Лампа снова погасла. И в этот же миг скрип повторился, только гораздо отчетливей, а затем послышались шлепающие шаги.

Лампа быстро замигала. В этих истерических вспышках девушка увидела, как труп стоит уже на полу. А точнее, ковыляет по направлению к ней.

Катя завизжала и ломанулась к выходу.

Она выбежала из помещения в коридор, нащупала первую попавшуюся дверь, забежала внутрь и закрылась на задвижку. Вокруг была кромешная тьма.

Катя обессиленно прильнула к стене. Что это все происходит?..

Вдруг дверь дернулась. Послышался знакомый голос доктора:

— Вы там? Откройте!

— Я не выйду! — закричала в ответ Катя.

— Что случилось? — спросил доктор.

— Там у вас... Мертвец оживший!

Доктор засмеялся:

— Это шутка! Вас снимала скрытая камера! Выходите!

Катя расплакалась, то ли от облегчения, то ли от внезапно накатившей злобы. Она потянулась к задвижке, но тут в её сумочке зазвонил мобильник. Мама. Будто бы почуяла, что дочь её звала.

— Алло, Катюш, ты где?

— В морге, мама. Я...

— Послушай, я сама съездила, — перебила её мать. — Это не Олег, слава Богу! У него угнали мотоцикл, а сам он был в деревне, там связи нет... Вот недавно приехал домой, Таня позвонила. А я только вышла из... Подожди, где, ты сказала?

— В морге, — Катя прошептала, почуяв что-то неладное.

— Но я тебя не видела. В каком ты морге?

— Во второй больнице...

— Так она на ремонт закрыта. В третью больницу нужно было ехать, я тебе забыла сказать совсем из-за паники, что с Олегом несчастье... Как же хорошо, что все обошлось, — мать на том конце провода облегченно улыбнулась.

Катя всхлипнула.

— Мам... Я...

Тут связь оборвалась. Дисплей потух. Батарейка сдохла.

— Ну что там? — послышался снова голос, и дверная ручка задергалась.

Катя застыла.

Она представила, как этот врач дергает дверь, представила его руку... И вспомнила! Вспомнила, что её смутило тогда, там, в его кабинете! Что заставило её тревожиться на подсознательном уровне. На что она не обратила внимания!

Когда он протянул ей стакан с водой... Его рука... Она была в трупных пятнах.

Катя похолодела от ужаса.

— Вы там что, всю ночь сидеть будете? — снова голос доктора.

Катя зарыдала.

— Ну и не выходи, — за дверью вдруг мерзко захихикали. — Думаешь, там ты в безопасности? Как бы не так!

Катя не верила, что все это происходит наяву, с ней.

А «доктор» между тем продолжал:

— В этой комнате, где сейчас ты... — снова хихиканье. — Там вас шестеро. И они уже хотят познакомиться.

Катя тут же, в подтверждение тому, услышала знакомый скрип каталок и шлепанье босых ног по кафельному полу.

Девушка закрыла глаза...

«Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя твоё...»

* * *

Шквалистый ветер бушевал во мгле ночи. Деревья роняли последнюю пожухшую листву, качаясь из стороны в сторону. Возле забора больничного городка валялась сорванная ветром табличка «Ремонт!». Дождь обрушивался холодными потоками на тёмные, пустые здания больницы №2.
Автор: Саша Т.

Расскажи мне, мой дорогой,
Отчего вернулся седой?
Отчего глаза — два рубца
На бескровной коже лица?

Отчего вместо рта провал,
Вместо голоса сип да хрип?
Отчего к ледяным рукам
Смрад могильный смолой прилип?

Расскажи мне, сердце мое,
Отчего ты пахнешь гнильем?
Отчего не гнешься в ногах,
Отчего ты белей рубах?

(Накрахмаленных, хрустких, как снег,
Но намного снега свежей.
Бледный призрак военных лет —
Непоношенный ситец мужей).

Расскажи мне, мой дорогой,
Где нашел ты вечный покой?
Кто на веки клал пятаки,
И от чьей ты умер руки?

Расскажи мне, радость моя,
Тяжела ли была земля?
Расскажи, да слов не жалей,
Сколько ты пролежал в ней дней?

А еще расскажи, дорогой,
Как ты шел, чем питался в пути,
Как искал дорогу домой
Расскажи, меня не щади.

А потом скажи, дорогой,
Что теперь мне делать с тобой?
Первоисточник: paranoied.diary.ru

Автор: Oriella

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику и жаргонизмы. Вы предупреждены.

------

18 — 19.11.2013

Раньше я и представить себе не могла, что конец света можно не заметить.

Точнее, даже не так. Я никогда не думала, что я не замечу признаков того, что надвигается что-то страшное. Считала, что уж кто-кто, а я точно не пропущу ни одного предупреждения — не зря же я перечитала в свое время уйму постапокалиптических историй и пересмотрела миллион, наверное, фильмов о глобальных катастрофах.

Правда, не думала я и о том, что к тому моменту, когда он действительно придет, мне будет совсем не до него. Это прежде я не вылезала с сайтов, на которых обсасывались подробности теорий, доказывающих, как скоро наш мир может обрушиться по кирпичикам — убери один, остальные посыплются сами.

Сейчас приоритеты сменились. Когда сидишь дома с ребенком и должна при этом еще как-то выкручиваться — рассчитывать не на кого, декретных не хватает, а расходов стало куда больше, не до фантазий о конце света. Конец света кажется обычным, каждодневным явлением.

То есть, мне так казалось до тех пор, пока меня грубо не ткнули носом в суровую реальность и я не поняла, что мой личный ад не дотягивал даже до Лимба, не говоря уж о девятом круге… Теперь, когда мы все оказались в аду, мне есть с чем сравнивать.

Накануне того дня, когда все началось (во всяком случае, для меня), мне как раз прислали на почту какой-то очередной фрилансерский текст из раздела «подготовьте-к-печати-как-можно-быстрее-он-был-нужен-еще-вчера». Жуткая графомания, если честно — я всегда удивлялась, как кто-то может такое печатать, даже за деньги, но… за это платили, так что к качеству текста старалась не придираться, даже издевательские комментарии, сочинившиеся сами собой, из примечаний вычищала. К чему обижать того, кто платит тебе деньги?

Приводила нестройный ряд предложений в божеский (относительно, конечно — если сравнивать конечный продукт с богами, на ум приходит скорее Гефест и никак не Аполлон) вид, и отсылала заказчику. Старалась — в срок.

А вечером я обнаружила, что Сонька разболелась — лицо красное, лоб горячий. Я всю ночь протанцевала у ее кровати, успокаивая, отмеряя ложечкой желтый детский парацетамол, а с утра, когда вызвала врача, была слишком усталой, чтобы среагировать на то, что и у докторши вид тоже не цветущий. Просто постояла рядом, выслушала и записала рекомендации и проводила девушку с посеревшим измученным лицом к двери, пропустив мимо ушей ее жалобы на то, что вызовы следуют один за другим и все их отделение просто зашивается — из дома выдернули даже тех, у кого был законный выходной…

Днем у меня хватало забот и без того, чтобы думать о словах доктора. У меня перед глазами был свой больной ребенок, о котором нужно было заботиться, и времени думать о других жертвах осенних простуд не было. Круговерть дел. Ни минутки свободной.

Когда же к вечеру жар у Соньки, наконец, спал, а я почти подобралась к концу 200-страничного вордовского документа, я решила почитать избранное дневников…

Вот так я, наконец, услышала о том, что наш мир совсем по-кинговски сдвинулся с места и едва ли его удастся — уже по-фраевски — задвинуть на место.

Дневники пестрели короткими постами, написанными капсом. Люди выплескивали туда свое отчаяние: кто-то признавался, что не может дозвониться до родных, с утра ушедших на работу, кто-то делал перепосты роликов с ютуба, где окровавленные люди медленно, но неотвратимо надвигались на камеру стеной, а кто-то уже прощался со всеми, набирая пестрящие ошибками посты о том, что в его дверь уже стучат десятки ладоней, тяжело наваливаются десятки тел, а дверь деревянная, ей долго не выстоять…

По телевизору говорили о том же самом, хотя — как я сейчас выяснила, лихорадочно пробегая по популярным блогам, сначала ни один канал не хотел рассказывать правды.

------

Jane_ Patrick, 19.11.13, 10:21

Сегодня на лестничной площадке соседка разодрала своего ребенка :'-( Я абсолютно уверен — мне не показалось. Вывела его, кое-как одетого, потом прислонилась к стене, как будто у нее просто закружилась голова, а потом отлепилась от стены и, шатаясь, пошла на него. Так что вы поосторожнее. Не выходите на улицу! Или хотя бы вооружитесь, чем придется. Битой. Охотничьим ружьем. Всем, что найдется дома.

Zvezdochka, 19.11.13, 11:15

Да, и мы тоже видели :-o =O… Около качелей в нашем дворе бродят двое, я сначала думала — бухие, а потом нашла бинокль мужа и посмотрела… У одного выпущены кишки, тянутся за ним, как лента… А по телевизору ничего об этом не говорят. Специально дождалась блока новостей по Первому…

White Stripe, 19.11.13, 11:28

Теперь понимаете, какие твари находятся у власти? Они в жизни вам ничего не расскажут — им на вас плевать!!! >:-) Хоть все сдохните — им все равно будет… С…е медвепуты!!! Сами, небось, уже давно сидят в бункерах, жрут президентские пайки… И все правительство, б…, уже в безопасности. Х…сы… А нам никто не поможет, и не собирается помогать. Помните, как было с торфяными пожарами? Это были цветочки!!! Ягодки вам щедро отсыплют в ладони сейчас. Кушайте, не обляпайтесь!

(Юзер White Stripe отправлен в бан на неделю за употребление криптованного мата)

------

Однако сейчас об этом осторожно заговорили и по телевизору. Объявили, что у правительства «все под контролем» и людям просто стоит оставаться дома до тех пор, пока ситуация не будет нормализована. Сказали, что принято решение остановить движение общественного транспорта, ставшего угрозой общественной безопасности. Заявили, что власти работают над решением проблемы, а значит, она будет решена в ближайшие дни.

РПЦ обвинила во всем Америку — ее официальный представитель отметил, что то, что происходит, было, оказывается, закономерно. Нас наказывают. На нас обрушился божий гнев — за то, что мы, глядя на Запад, забыли о том, каким должен быть православный человек.

Онищенко посоветовал запретить ввозить в Россию американские и европейские продукты, которые, оказывается, могут нести потенциальную заразу.

А я застыла у компьютера, не веря в то, что происходящее — действительно реальность. Мне часто снились сны про зомби-апокалипсис прежде…

Может, это очередной сон? Судя по уровню бреда и отсутствию логики — вполне на то похоже.

В том, что это как раз реальность, меня убедила проснувшаяся и закричавшая Сонька…

Я взяла ее на руки и подошла с ней к окну. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как нашу председательницу ТСЖ повалили на землю двое — судя по виду, молодые ребята, бывшие — и впились в нее зубами, разбрызгивая вокруг ярко-красные капли. Они отъели солидный кусок плеча, почти полностью оторвали левую руку и основательно покопались в животе, однако это не помешало ей спустя несколько минут подняться и двинуться следом за своими палачами.

Ромеро, Фульчи, Снайдер и кто-там-еще были правы. Когда жертва умирает, она перестает быть едой. Становится… чем-то другим.

Сонька выплюнула грудь и тихо, как котенок, пискнула.

Я прижала ее к себе. Она — единственное, что у меня было. Единственное, что я ценила.

Я готова была отдать ради ее будущего всю себя.

А теперь, кажется, никакого будущего уже не будет. Ни для кого.

* * *

24.11.2013

За дверью, которая ведет к лифтам и лестнице, ходят мертвецы. Один, кажется, попал сюда на лифте, когда те еще ходили, и теперь не знает, как ему выбраться с нашего этажа. А еще, кажется, он чует нас. Когда кто-то из нас подходит, чтобы заглянуть в глазок, он кидается к двери, рычит и бьется об дверь всем телом. Даже не знаю, как это ему удается — мы стараемся идти тихо. Может быть, он ориентируется по запаху. Может, поэтому и не уходит. Знает, что здесь живые. Еда на ножках. Консервы в банке, которую надо вскрыть, чтобы получить приз. Двери — банка. Мы — приз.

Кажется, я начинаю заговариваться. Мы все уже начали.

Пять дней назад я проверила все свои запасы еды. Понимала, что на улицу прорываться едва ли рискну. Не оставлю Соньку одну — ни за что: вдруг меня убьют и она останется одна. Будет кричать, умирая с голода… Нет. Никогда.

Но и брать ее с собой я тоже не могла. Я не знала, что там. Если Анну Михайловну съели прямо у парковки возле дома, и я сама это видела, то кто знает, как далеко я смогу пройти, тем более с Сонькой. Она в любой момент может начать кричать. Привлечет внимание. Ей не объяснить, почему этого делать нельзя. Да и идти мне некуда. Как уходить без машины?

Поэтому я просто пересчитала банки. Тушенка, сгущенка, тунец, скумбрия, шпроты. Еще — пачки с макаронами и крупами в шкафу. Батареи бутылок с водой — вода у нас в доме отвратительная, ржавая, ее тяжело пить, даже когда ее прокипятили и отфильтровали.

Родителям все-таки удалось сделать меня хоть немного дальновидной. Помню, у нас дома — в том самом доме, который сейчас находился в полутора тысячах километров от меня, и я не могла об этом не думать, каждый день, каждую минуту — у нас всегда был солидный запас продуктов. Поэтому, когда они приезжали… еще в сентябре, мы съездили на их машине в Метро и закупились. Тогда я и представить не могла, для чего именно понадобятся эти консервы…

Стараюсь не думать о том, почему родительский телефон не отвечает. Пока телефоны еще работали, я пробовала дозвониться — на городской, на мобильные. Бесполезно. Городской не отвечал, мобильный все время выдавал сообщения о перегруженности линий… в точности как новогодней ночью.

С сегодняшнего дня в трубке — тишина.

Я пытаюсь успокаивать себя тем, что у них маленький город, ни аэропорта, ни железнодорожного вокзала нет — до них это не должно было добраться слишком быстро. Но… как-то не очень выходит. Когда я пыталась отыскать по форумам — и нашим, и не-нашим — причину того, с чего же все началось, я выяснила, что никакой конкретики нет. Все называют разные, и с пеной у рта отстаивают свою… Правда, два факта никто, кажется, не оспаривал.

1. Первые случаи заражения были в США. По всей вероятности, в Нью-Йорке.

2. Беспорядки в аэропорту Джона Кеннеди, от которых и ведется отсчет Судного дня, происходили в ночь с 13 на 14 ноября, а я узнала о том, что происходит, лишь 19-го…

Чувствую себя жутким тормозом. В прошлом году так внимательно читала об атаках «голых зомби в Майами»… только для того, чтобы в этом году так позорно продолбать настоящие, а не фейковые новости.

Пожалуйста, Господи, пусть с родителями все будет хорошо… Пусть найдется кто-то, кто их защитит. Пожалуйста.

* * *

29.11.2013

Электричество уже отключили, около недели назад, а воду — дней пять назад (кажется?). Хорошо, что я все время держала ванну и все емкости заполненными. Очень боялась остаться без воды… Вот и осталась. Теперь пополнять запасы нечем. Рассчитывать придется только на то, что удалось сохранить.

Отопление было лишь в первые дни, но и тогда оно не приносило облегчения — чуть теплая батарея грела не слишком хорошо… Просто до этого на улице было достаточно тепло, а вот сегодня резко похолодало — до плюс трех-четырех, не больше.

Достала из шкафа шерстяные одеяла, укрываюсь ими. Грею Соньку своим теплом, но она все равно мерзнет. Да и я мерзну тоже.

Соседи приняли мою идею объединиться, раз уж мы оказались запертыми вместе: никто из нас не может выйти за общую дверь — не слишком радостно. Переживают, что их сын пропал еще 18-го ноября — не вернулся из института, а сейчас они могут только гадать, где он сейчас, забаррикадировался ли где-то, объединившись с одногруппниками и преподавателями, или же уже бродит по улицам с наполовину съеденным лицом.

Иногда, когда мне совсем невмоготу и хочется услышать человеческий голос, я стучу к ним в дверь. Иногда — они стучат ко мне. Это бывает реже: они все-таки вдвоем, им есть о чем поговорить. Стучат, лишь когда становится невыносимо оставаться наедине друг с другом и с воспоминаниями.

Но чаще всего мы просто сидим по домам. Каждый — на своем островке одиночества.

Ноутбук сдох, а Интернет сдох еще раньше, но я пишу в тетради. Нашла какую-то старую, наполовину заполненную текстом лекций… Пишу там. Это как-то… помогает. Если бы только не мерзли так руки…

Наверное, стоило бы в этих записях обращаться к кому-то родному и дорогому, но я пишу просто так, без обращения. Те, к кому хочется обратиться, их не прочтут.

* * *

8.12.2013

Сегодня сосед не выдержал. Решил попробовать спуститься вниз по лестнице, тем более мертвец, сторожащий лифтовую площадку, уже пару дней как исчез. Не то сообразил все-таки, как спускаться по лестнице, не то просто дошел до общего балкона и, не удержавшись, свалился вниз с восьмого этажа.

Я не знала, что он собирается делать. Услышала только звук хлопнувшей двери, которую Лена закрыла за Сергеем. Я бы сказала, что это — плохая идея, но он вряд ли бы меня послушал. Раз уж не стал слушать жену, а я ему — вообще никто.

* * *

9.12.2013

Все плохо.

Вчера мы, конечно, не стали расходиться по домам. Остались у двери — Лена пояснила, что муж сказал, что хочет проверить, свободна ли лестница до первого этажа, а если нет, попробовать расчистить ее. Для этого он взял какую-то железку — то ли металлическую ножку стола открутил, то ли добыл где-то обрезок трубы. Не знаю…

В любом случае у него ничего не вышло.

Лестница оказалась забита трупами до отказа, а он даже не сразу это заметил — ждал зомби на первых же пролетах и после пары пустых расслабился и дальше шел уже спокойнее, подсвечивая тусклым фонариком ступеньки.

А они были там. В темноте. Стояли неподвижно, сберегая энергию.

Нам он рассказал, что не успел зайти далеко… Увидел только ряды наших бывших соседей, деревянно выпрямившихся, как дуболомы Урфина Джюса, которым пока не досталось порошка. Ударил парочку своим оружием и сразу же метнулся вверх по лестнице.

То есть, это он делал упор на «сразу же». Нужно было доказать нам, что сам не пострадал, повезло…

Лена, плача, бросилась к нему на грудь, попросив пообещать, что он никогда-никогда больше не будет так рисковать и если они куда и уйдут, то уйдут вместе.

На вид он и правда выглядел не пострадавшим (хотя свет пары фонариков в темном коридоре — не самый надежный помощник), а посмотреть внимательнее я не успела. Лена потащила его внутрь их квартиры, а потом повернула ключ в замке изнутри.

Это был последний раз, когда я видела эту дверь открытой…

На следующий день я стукнула к ним, но никто мне уже не ответил. Шарканье. Вой. Скребущие звуки.

Не знаю, когда точно он обратился и что там у них произошло… Когда он заразил ее. Когда она погибла.

Да и так ли это важно? Важен факт: они мертвы. Они воют за дверью, и я слышу это даже сейчас.

Теперь мы с дочкой — совсем одни.

* * *

15.12.13

Жгу последнюю свечку. Когда-то, когда все было еще нормально, мне дарили ее на Новый год. Красивую, в виде поезда, «Полярного экспресса». Хотела бы я, чтобы она была настоящим поездом. Тогда мы смогли бы на него сесть и унестись отсюда подальше.

Туда, где из соседней квартиры не доносятся жуткие хрипы и никто не стучит в стену, пытаясь добраться до тебя…

Дома страшно холодно. Кажется, наш дом умирает — после отключения света, воды, отопления он сам стал чем-то вроде зомби и существовать дальше в таком виде у него нет никакого желания. Запах тут, по крайней мере, стоит соответствующий.

Сонька все время кричит. Она сильно похудела — того, что я могу ей сейчас дать, уже недостаточно. Впрочем, я и в страшном сне не могла представить, что мне придется питаться одними консервами и в то же время кормить ребенка.

Я пытаюсь ее успокоить — мне страшно, что она может привлечь своим криком внимание, но понимаю, что вряд ли получится. Да и как тут успокаивать? У нее очень много причин плакать. Моя бедная замерзшая девочка…

* * *

21.12.13

Все. Теперь закончились и консервы тоже. Последние банки: говядина с гречкой, свиная тушенка, языки в желе… все оказалось бракованным.

Теперь варианта только два.

Просто умереть здесь.

Попробовать пройти путем Сергея.

Не знаю, что лучше. Голова совсем не соображает.

Надеяться могу только на то, что еще одно правило фильмов про зомби сработает… Как там было? Они мертвые, поэтому от низких температур застывают и перестают шевелиться?

Только что выглянула в окно. Насколько могу видеть, то там, то здесь виднеются бугорки, чуть занесенные снегом. В последние дни очень похолодало — судя по градуснику на улице, там около минус пятнадцати, а по ощущениям — еще больше…

В доме температура сейчас тоже существенно ниже нуля — не выпускаю Соньку из рук, прижимаю к себе, укутанную в шубу. Если так, очень может оказаться, что с трупами на лестнице произошло то же самое, что и с уличными. Или они хотя бы замедлились достаточно, чтобы мы успели мимо них проскочить.

Поэтому я сейчас надену на себя самую толстую одежду, которую сложно будет прокусить.

Приготовлю молоток — самое страшное оружие, что мне удалось отыскать дома.

Положу Соньку в слинг и завяжу его так, чтобы она была у меня за спиной.

Попробую спуститься вниз. Если доберусь туда, где сейчас мороз, все будет проще. Главное — спуститься…

Надеюсь, нам повезет.

Когда-то ведь должно, ведь правда? Правда?
Автор: Юлия

Жили у нас в селе муж с женой — пьяницы беспробудные. Что ни день, то шум, гам, соседям от них никакого покоя нет, и, главное, оба не работают, а на вино деньги где-то находят. Около дома у них всегда бардак, грязь, всё валяется, забора нет, траву не косят, бурьян уж с человеческий рост вырос.

Шла я однажды по улице, а навстречу мне дедушка старый идёт, в селе у нас все его знают, потому как ведьмак он, колдовством занимается. Кого лечит, а кого и калечит. Посмотрел на меня и говорит:

— Больше денег ей не давай, — и дальше пошел.

Я остолбенела, откуда он об этом узнал? Накануне подходила ко мне Галя в магазине, трезвая абсолютно, денег на еду попросила. Не смогла я отказать, дала, она даже отдать обещала, только на это особо не надеялась.

Ночью видим мы зарево, слышим — трещит пожар у кого-то, ужас какой! Соседи все на улицу выбежали, спрашиваем друг у друга — кто горит-то? Пожарных вызвали, приехали они, да только поздно: машина тяжёлая, ветер сильный — пока из района доехали, всё сгорело.

Утром уже узнали, что пьяницы эти очередную попойку устроили, «друзей» пригласили, гудели до часа ночи, да и подожгли свой дом. Уж не знаю, как там у них это получилось, но четыре гроба было. Мясом горелым от них за версту несло. Сладковатый такой запах, тошнотворный. Когда страсти улеглись, Надя продавщица мне рассказала, что после того, как я Гале денег дала, та действительно на них еду купила, а вечером Серёжка пришёл, муж её, и водки накупил, целый ящик взял. Приехали к нему гости из другой области, напились, заснули, да и дом сдуру спалили.

* * *

Прошла неделя. Иду я на автобусную остановку, смотрю, а там на скамеечке ведьмак сидит.

Подошла я, поздоровалась, отвернулась и стою. Он молчал, молчал, а потом вдруг посмотрел на меня из-под бровей и говорит:

— Долг сегодня жди.

У меня от таких слов аж мурашки по спине пробежали. А тут и автобус подъехал.

День прошел как-то незаметно в заботах да хлопотах: пока по организациям побегала, в очередях постояла, из головы всё о ведьмаках выветрилось, да и не до этого мне было. А как вечер настал, дома вспомнила. Перед тем, как спать лечь, зашла в интернет, пообщалась с друзьями, фильм ещё посмотрела, глянула на часы. Сиди не сиди, а ложиться надо.

Тут кот мой пришел, о ноги трётся, волнуется, мяучит, да дурным таким голосом, что мне не по себе стало. Хотя он сиамский у меня, они вообще шумные, а тут он недавно ещё глаз себе то ли наколол, то ли с котом каким подрался, в общем, болел глаз у него да гноился, я ему капли капала и чаем промывала. Погладила я кота и на место отнесла, он диване спит. Свет выключила и легла.

На диване кот спать не захотел. Ко мне пришел. Раньше он никогда не залезал, я ему не разрешаю, а тут не хочет уходить и всё. Пожалела я его, не стала гнать, пусть со мной спит, раз приболел.

И тут слышу в окно стук, у меня прямо сердце ёкнуло, принесло кого-то.

Встала я, надела халат, выхожу, а там соседка пришла. У её пожилого мужа, как и у моего отца, давление скачет, вот она и пришла спросить, нет ли у меня таблеток в запасе.

Пошла она домой, а я вижу — ворота за собой не захлопнула. Я обулась пошла закрывать за ней. Подхожу к воротам, а она назад идет. Чего, думаю, возвращается?

Медленно так идёт, когда почти вплотную подошла, смотрю, а это не соседка вовсе, а Галя покойная стоит! Лицо обгорело, волос на голове нет, глазами мёртвыми из-под полуопущенных век в меня уперлась, прямо в упор смотрит. И жареным мясом на меня так пахнуло... и перегаром.

Ноги у меня подкосились, в голове всё смешалось, стою. А она мне говорит, медленно, с трудом разжимая черные губы:

— Долг.

И смятые бумажки мне в карман положила.
Автор: Vurdalach

У меня нет никакого рационального объяснения тому, что произошло. И главное — я не знаю, почему это произошло именно со мной. Никакой логики в этом нет!

Я уверен: уже к зиме, когда дни станут значительно короче ночей, меня не будет в живых.

Меня зовут Павел. Мне 17 лет, скоро будет 18. Я живу с родаками в двухкомнатной квартире на «Авиамоторной». Мама — в прошлом врач, отец — бывший инженер-технолог. Сейчас оба на пенсии. Я — не поздний ребенок, я детдомовский. Меня усыновили, когда им обоим было уже под пятьдесят.

Родаки и раньше большую часть времени проводили на даче, а после окончания мною школы сказали, что теперь там и останутся. У нас там утепленный дом, практически построенный отцом своими руками, со всеми коммуникациями.

Девушки у меня пока нет. Близких друзей — по крайней мере до такой степени близких, чтобы они, узнав мою историю, не покрутили пальцем у виска, тоже нет.

Окончив школу, я поступил по совету родителей в МИФИ. Почти все мои друзья на лето разъехались, а я оставался в Москве. Торчать с родителями на даче мне казалось уж совсем детством, поэтому я сидел в основном дома, переписывался со всеми подряд в соцсетях и иногда выползал с чуваками побухать куда-нибудь в центр.

Развлечений особых не было, я ждал, чтобы поскорей началась учеба. И вот недели две назад мне написал один из моих бывших одноклассников, который так же, как и я, скучал в Москве.

Мы обсудили, кто куда поступил из наших знакомых, потом поговорили, какие сериалы смотрим и где качаем, договорились на неделе бухнуть у меня дома. А затем он сообщил мне, что конкретно подсел на крипипасты и кинул ссылку на пару сайтов.

Я тогда вообще не имел понятия о том, что это такое. Он принялся описывать, как, оставаясь один в квартире, по ночам любит везде выключать свет и читать крипипасту, а после ссыт даже встать на кухню воды попить.

Я посмеялся. Это же просто текст, как можно его бояться? Я и над ужастиками в кино-то чаще всего ржу, а тут просто буквы. Он обиделся, сказал, что мне надо хотя бы сначала прочитать, а потом спорить, и перестал отвечать.

Я кликнул по одной из присланных им ссылок, хотя нисколько не сомневался, что ни одна крипипаста меня не испугает. Прочитал штук пять этой дребедени, но даже этикетки с составом продуктов, которые покупаешь в магазине, чтобы пожрать, порой пугали меня больше. У меня и в памяти ничего не отложилось, кроме, пожалуй, последней истории.

Нет, я не ощущал страх, когда ее читал, но факты в ней мне показались интересными. Речь шла об африканцах, страдающих альбинизмом, при которой у людей от рождения отсутствует пигмент меланин, придающий окраску коже, волосам и глазам. Негров-альбиносов зверски убивают их же сородичи — в буквальном смысле рубят на куски и разбирают на органы, поскольку африканцы верят, что части тела больных альбинизмом даруют силу и здоровье. Ноги, руки, гениталии, глаза, волосы и все прочее продают на амулеты.

Из-за мертвенно-белого цвета кожи танзанийцы называют альбиносов «зеру», что переводится как «призрак». И автор крипипасты описывал, как охотники за телами альбиносов при помощи мачете убили одного местного рыбака. Перерезали ему горло, слили кровь, распороли живот и выпотрошили, а затем расчленили, забрав все самое ценное — язык, руки, ноги и голову. Короче, разделали человека, как мясник — свинью. Но «зеру» вернулся с того света и расправился с каждым, у кого был амулет из его частей тела.

Не спорю, это было увлекательное чтиво, но не более того. В абсолютно спокойном состоянии я закрыл ноутбук и лег спать.

Мне стала сниться рекурсия моего сна — будто я лежу в постели, но что-то меня будит. Я не могу понять что. Меня просто мучает необъяснимая тревога. Я встаю с кровати и иду в коридор — по неосознанной причине меня туда тянет, как магнитом. Я знаю, что там сконцентрирована причина моей тревоги.

В коридоре темно, все вещи разложены как обычно, но мое внимание привлекает светящаяся точка — дверной глазок, который заполнен светом с лестничной площадки. Я медленно ступаю по холодному полу коридора, не отрывая взгляд от дверного глазка. С каждым шагом тревога моя растет, превращаясь в панический ужас, хотя никакого источника я не вижу.

Наконец, наступает момент, когда я заглядываю в сияющее отверстие.

На лестничной клетке — пусто. И все равно я чувствую, как меня переполняет страх, когда я всматриваюсь в это деформированное оптикой дверного глазка пространство. Я хотел бы отойти и побежать обратно в постель, спрятаться с головой под одеяло, точно мне семь лет. Но мое веко! Оно приклеилось к дверному глазку!

И вдруг кто-то... хотя там нет никого... кто-то закрывает отверстие!

Я проснулся весь липкий от пота. Еще долго я слушал, как громко — мне казалось, что на всю комнату — бьется сердце у меня в груди. Где-то глубоко в моем мозгу сидела мысль, что это был не обычный кошмар из тех, что нам всем временами снятся. Хотя объяснить, с чего мне пришла такая мысль, я не мог.

Да я и не пытался. Наоборот. Я старался заглушить ее всеми силами. И даже, только не смейтесь, тихонько спел песенку, которую пела мне мама, когда забрала из детдома.
Снова заснул я только после рассвета, и спал плохо, неглубоко, зато без сновидений. Проснулся я все равно рано и разбитый, как будто бухал.

Целый день я ходил вареный. Выпил цитрамон от головы. И хотя до жути хотел спать, воспоминания о сне про дверной глазок побуждали меня бодрствовать как можно дольше.

Часов до двух ночи я бродил по пабликам в «ВКонтакте» со смешными картинками, надеясь поднять себе настроение. Пока не сдался в борьбе со сном и просто уронил голову на подушку.

И опять я нахожусь в той же рекурсии собственного сна. Просыпаюсь в постели и, трясясь от нестерпимого страха, крадусь к дверному глазку, чтобы найти источник своего ужаса.

Минуты, а может и часы — во сне это неясно — я изучаю через глазок зловеще пустую лестничную клетку. Внезапно я сознаю, что мне следует перестать смотреть в глазок и нужно вернуться в постель.

Я поворачиваюсь и подхожу к кровати. Какой-то могильный холод овевает меня, я замерз до такой степени, что зубы стучат, будто у меня судороги челюстных мышц, я боюсь прикусить язык.

Я рад, что сейчас могу залезть под одеяло и согреться.

Я ложусь, укрываюсь и хочу уснуть, но чувствую что-то твердое под подушкой, что мешает мне. Запускаю туда руку. Нащупываю нечто странное, отчего все внутри меня сжимается. Я откидываю подушку...

Я проснулся от собственного крика.

Вернее, это я так думал, что я ору во всю глотку, но на самом деле я то мычал, то хрипел, потому что у меня перехватило горло и тело мое одеревенело от страха.

Я полностью оцепенел и не мог пошевелить даже пальцем. Я думал, что задохнусь и умру, потому что ни один орган в моем организме наверняка не работал в этот момент правильно. Несколько секунд я так и лежал, вытянувшись в струну, вращая глазами и хрипя.

Что я увидел у себя под подушкой? В моем сне под подушкой была отрубленная рука. Белая, как личинка-опарыш. Со скрюченными в последней судороге пальцами и запекшейся под обкусанными ногтями черной кровью.

Не было и речи о том, чтобы опять спать. Хотя часы показывали всего 3:30. Я включил ноутбук и запустил фильм, в комментариях к которому люди писали, что он очень веселый.

Я и сейчас не помню его названия, а тогда и подавно пялился в монитор, точно в стену — не улавливал ни одного события, которые происходили на экране.

И все же, ночь я скоротал, а следующий день провел как в тумане из-за того, что два дня так хардкорно не высыпался. Например, сгонял в магазин за едой, где ковырялся, наверно, час, поскольку не мог сообразить, что купить.

Лег я рано, еще и десяти вечера не было. Знаю, что идиотизм, но я практически машинально заглянул под подушку. Там ничего не было. Чтобы хоть немного прийти в себя, я стал вспоминать, как с отцом перетаскивали на даче вещи на чердак, и он свалился на меня со стремянки. Тогда было больно, теперь — смешно.

Проспал я часов двенадцать. Какое это было блаженство! И когда открыл глаза, то счастью моему не было предела — я спал без снов. Проклятые кошмары, которые изводили меня последние ночи, не повторились.

Я бы спал еще и еще, если бы не звонок на мобильник. Телефон куда-то запропастился. И все трезвонил и трезвонил, пока я его искал — когда так долго звонят, то значит, что-то стряслось.

Я четко помнил, что перед сном положил мобильник на тумбочку рядом с кроватью, но сейчас звонок раздавался из пыльного угла комнаты за кроватью, как будто кто-то швырнул его туда, пока я спал. Я его точно не трогал, и, поняв, что звонок исходит именно из угла, занервничал. Протянув руку за телефоном, я увидел на экране, что это мама.

Родители звонили с дачи и спрашивали, как у меня дела. Утром мама обнаружила у себя на телефоне пропущенный звонок. Звонили глубокой ночью. И знаете, что... Родители утверждали, что этот пропущенный звонок был от меня!

Мне очень хотелось сорваться и уехать к родителям на дачу, но, сам не знаю, почему, я боялся, что этим могу навлечь беду на них, а я любил их сильнее всего на свете. К тому же, я надеялся, что пропущенный звонок от меня — лишь какой-то глюк телефона, ведь кошмары прошедшей ночью мне не снились.

Полностью убедив себя в этом, я приободрился. Понял, что давно не виделся ни с кем из своих друзей, позвонил старому приятелю и забился с ним встретиться завтра.

До ночи я досмотрел целый сезон одного сериала про чуваков со суперсобностями — в целом, говно, но я бы от таких не отказался. А перед сном принял душ, чтобы крепче спать.

Вспенив шампунь на волосах, я встал под душ, чтобы помыть голову. Когда струи воды потекли по лицу, неожиданно даже сквозь закрытые глаза я различил движение в ванной комнате. Что-то закрыло мне часть света.

Пена еще не смылась, одной рукой я начал протирать лицо, а другую выставил вперед, чтобы нащупать шторку для ванной. Но вместо занавески мои пальцы дотронулись до бугристой кожи. Я чуть не умер от ужаса. Отпрянув, я поскользнулся. И, потеряв равновесие, рухнул в ванной, моя голова ударилась об стенку. Сознание отключилось.

Пролежал в ванне я, видимо, совсем-совсем недолго. Вода лилась мне на лицо, когда я очнулся. В ванной комнате никого не было. Затылок болел и чесался, я подозревал сотрясение мозга.

Обтершись полотенцем, я перебрался к себе и завалился на кровать. Я думал о том, как нелепо мог погибнуть, долбанувшись головой о стенку в ванной, когда услыхал странный шум на кухне. Шорох. Потом шлепок. Еще шлепок. Как будто мокрые ноги идут по полу. И тут свет во всей квартире погас... Боже! Я чуть не заплакал от страха, от того, что все это говно творится со мной.

На кухне кто-то был. Я включил фонарик на мобильном телефоне и, как в ночном кошмаре, побрел к источнику своего страха, по коридору и дальше, но не к входной двери, не к дверному глазку, а на кухню. Потому что ЭТО уже было внутри моего дома.

Я держал фонарик, а другой рукой зажимал себе рот, чтобы не закричать.

И вот я поворачиваю по коридору и оказываюсь перед входом в кухню. Темный силуэт!

Жуткий темный силуэт ждет меня там. Я вижу огромного человека. Он стоит. Он такой огромный, что никакого отпора я дать ему не смогу, он легко убьет меня, если захочет.
Но я и так не чувствую своего тела от ужаса. И только моя рука предательски поднимает луч фонаря от пола кверху, высвечивая темный силуэт. ЭТО стоит босыми склизкими ногами, с налипшей на них рыбьей чешуей, на полу моей кухни. Вместо одежды на нем грязное тряпье.

Из-под тряпья виднеется бледная кожа. Она усыпана омерзительными, бугристыми красными и коричневыми пигментными пятнами — невусами. Вместо левой руки у него свисает гниющая культя.

Мой фонарик вырывает из тьмы лицо урода. Оно все как будто в язвах — покрыто невусами. У него белые волосы. И наконец, глаза... Он смотрит на меня. Смотрит застывшим взглядом светло-голубых прозрачных глаз.

Урод шевелит губами, но ни одного слова я разобрать не могу. Вместо этого какое-то тошнотворное бульканье, и изо рта начинает течь жижа — тина вперемешку с полупереваренными водорослями.

ЭТО берет кухонный нож со стола. А я... Я парализован страхом и готов умереть. Но он вспарывает брюхо самому себе. Из отверстия валятся кишки и еще живая рыба. Рыба плюхается на пол и бешено раскрывает рот, хватая им воздух, извивается и бьет хвостом, разбрызгивая слизь от кишок по стенам кухни и по мне.

Капли слизи попадают мне на лицо. Ощущение самого себя возвращается ко мне и я бегу.

Бегу, что есть силы, с кухни к себе в комнату. Я подпираю дверь стулом и падаю без сил рядом. Меня рвет и колотит озноб. Все кружится, я уже не понимаю, где я...

С тех пор я часто слышу по ночам, как он ходит. Иногда он идет из соседней комнаты, иногда из кухни. Он делает своими склизкими ногами шаг, другой. Если у тебя закрыты глаза, то он подойдет совсем близко к тебе.

И я знаю, чего он хочет, потому что в конце концов я услышал его голос — понял, что он хотел мне сказать, когда шевелил губами тогда на кухне.

Поздно вечером я возвращался в метро и высматривал поезд, когда он покажется в тоннеле. На перроне, не считая какого-то бомжа на скамейке, я был совсем один и подошел близко к краю платформы.

— Сам сдохнешь или тебя подтолкнуть? — услышал я глухой голос.

Бомж поднял голову. Его белое лицо со светло-голубыми застывшими глазами было сплошь покрыто невусами. Я влетел в вагон подъехавшего поезда. Теперь я знал, чего он хочет.

Другой раз я бросился бежать, когда услышал эти слова вечером, переходя дорогу по мосту. Сам сдохнешь или тебя подтолкнуть?..

Может быть, я сошел с ума. И все это плод моего воображения. Но вы, когда читаете эти рассказы в интернете... Откуда вы знаете, что пробудят они в вашем подсознании? И может то, что авторам таких рассказов кажется удачным вымыслом, на самом деле существует?

Мне кое-что стало известно о том, что меня преследует: ЭТО избегает дневного света.

Поэтому я решил спать днем. Но что будет потом, когда мне надо будет ездить в институт?

Откуда-то я точно знаю: когда ночь станет долгой, а убывающий день — совсем коротким, меня уже не будет в живых.
Когда моей бабушке было лет четырнадцать, она очень любила плавать. Благо, жила в деревне, и речка была рядом. Обычно бабушка далеко не уходила и купалась в проверенном месте.

Как-то раз подружки позвали её на речку. Их привычное место было занято рыбаками, потому они отошли подальше. Подружки плавать не любили (а быть может, просто не умели), поэтому больше ходили по берегу и разговаривали. Нагулявшись, они пошли домой, а бабушка осталась, так как хотела ещё поплавать.

Она пробыла в воде около пяти минут, когда вдруг начала тонуть. Бабушка уверенно держалась на воде, но что-то стало тянуть её за ногу вниз, в глубину. Вода была тёмной, было невозможно разглядеть, что это. Бабушка росла в атеистическом СССР, но говорила, что в тот момент пыталась вспомнить какую-нибудь молитву, так как не представляла, что ещё можно сделать. Вдруг всё прекратилось так же резко, как и началось. Бабушка свободно выплыла и вышла на берег.

Сев на траву, она начала обдумывать случившееся, пытаясь понять, что же произошло. Это не могла быть какая-то коряга — будучи отличным пловцом, бабушка бы не стала тонуть, зацепившись одной ногой за что-то неподвижное. Если это рыба, то каких же размеров она должна быть? Да и по ощущениям это было что-то другое, что-то с руками…

Её мысли прервал проходящий мимо рыбак:

— Не боишься одна тут сидеть? — усмехнувшись, спросил он.

— А чего бояться? — спросила бабушка, хотя сама дрожала от пережитого волнения.

— Да тут парень недавно утонул. Искали труп — не нашли. Ждут, пока сам всплывёт…

Рыбак явно не ожидал, что его слова так подействуют на бабушку: из сидячего положения она как-то неестественно перешла в лежачее, глаза её стали закатываться. Мужчина кое-как привёл её в чувства, после чего она чуть снова не потеряла сознание, но он сумел успокоить её, попутно узнав, что она успела искупаться в этом месте.

Если бы бабушка просто чуть не утонула, она бы спокойно купалась и дальше, вскоре забыв о происшествии, но она была уверена в том, что всё было не так просто. Она уверена, что за ногу её схватил мертвец, причём, не просто схватил, но и тянул — вниз, к себе, чтобы она стала такой же, как он.
Автор: Галиновский Александр

— Знаком с ним?

Андреев кивнул:

— Да. Учились вместе. В школе.

Вновь и вновь он всматривался в черты знакомого лица, пытаясь уловить что-нибудь узнаваемое, но натыкался на одни ссадины и ушибы, которым было не место на этом юношеском лице.

Парень лежал на спине, руки раскинуты в стороны. На рубашке в клеточку выступили широкие кровавые пятна, такие же были на коленках и под самым подбородком. Там, где шея соединялась с корпусом тела, наружу вылезла кость — Андреев не знал, какая именно — вроде бы ключица, а может, и первое ребро.

— Виноват водитель, — прокомментировал собеседник, — Здесь поворот глухой, ничего не видать из-за деревьев.

Андреев отвлекся от трупа и посмотрел на ту сторону дороги, где работники ГАИ и милиционеры допрашивали водителя грузовика. На срезанном плоском капоте «Мерседеса» виднелись пятна крови. Спустя секунду взгляд Андреева самопроизвольно упал на лицо мертвеца. Да, они учились в школе — с пятого по десятый класс. Леня Марченко. Такой тихий, забитый был, с рыжей копной волос и темными веснушками, как на пережаренном блине. Помнится, всегда ходил в дурачках. Из плохой семьи, недалекий, плохо одевался. И всегда ездил на своем велике.

Сейчас покореженный велосипед лежал в пяти метрах на дороге.

«Он почти не изменился, — подумал Андреев, — Сколько лет прошло? Десять? Двенадцать?»

После школы они виделись всего один раз. Оба не посещали вечера встреч выпускников, но однажды столкнулись на улице. Бурной встречи не было. Они просто кивнули друг другу — Андреев спешил на работу, а Леня гнал на своем велосипеде. Что у него за страсть была такая к двухколесному транспорту?

Андреев встал. Его собеседник, старший лейтенант Будков, почтительно отошел в сторону.

— Скажи медикам, чтобы забирали тело. Нам здесь делать больше нечего.

— Хорошо.

Андреев пошел к машине. Какая вероятность того, что тебя вызовут на место автомобильной аварии, где погиб твой бывший одноклассник? Очень небольшая. Или, может быть, очень высокая, поскольку городок маленький? Он думал об этом, пока не дошел до машины. В отражении стекол были видны врачи в белых халатах, которые грузили изуродованный труп на носилки. Позже его отвезут в морг и определят в одну из холодильных камер. Вскрытия, понятно, не будет — причина смерти и так ясна.

Андреев попытался вспомнить, были ли у Марченко родственники. Кажется, он жил вдвоем с матерью, от кого-то уже после школы он слышал, что Леня так и не учился нигде, не женился и не обзавелся детьми. Он работал кем-то вроде курьера, гоняя на своем велике по городу. Это подтверждала и толстая сумка, набитая рекламными проспектами, которую они обнаружили на месте происшествия.

Андреев мотнул головой, будто пытался выбросить дурные мысли из головы. Знал, ну и что с того? Мало ли кого я знаю в этом городе? А что, если они все погибнут как этот парень — что тогда? Если по каждому неудачнику в этой стране сокрушаться, можно очень быстро уйти на пенсию.

Садясь в машину, он твердо решил сегодня больше не вспоминать о происшествии.

С работы Андреев поехал прямо домой. Все равно до конца рабочего дня оставалось не больше часа. Дома он разулся, скинул с себя рубашку и стянул неудобные брюки, затем залез под душ. Бьющие в лицо и грудь струи горячей воды расслабляли. Андреев оставался в душе около получаса, предоставив воде возможность смывать с кожи грязь дня. Пальцы еще слишком хорошо помнили прикосновение к холодному трупу, а последовавшая за этим дрожь до сих пор бродила по телу.

Каково оглянуться на тридцать лет назад, подумалось ему. И действительно, теперешний Леня Марченко так сильно напоминал тогдашнего Леню, что казался сошедшим с фотографии, запечатленной в шестом классе. На секунду Андрееву подумалось, что он даже видел край пионерского галстука, выпирающий из кармана, и абсурдная мысль «он снял его, прежде чем врезаться в этот фургон», — забилась в мозгу. Андреев добавил горячей воды, и напор стал сильнее. Струйки пара окутывали его ноги, поднимаясь по телу выше, до самой макушки. Он стоял в живом и трепещущем коконе из призрачного материала, отрешившись от всего окружающего мира, и старался не думать больше о мертвеце. Однако мысли лезли в голову сами собой.

«Ты видел когда-нибудь на той дороге машины? И почему водитель «Мерседеса» сказал, что не заметил никого на перекрестке?» Андреев выдавил на ладонь несколько капель шампуня и принялся тщательно тереть голову, будто надеялся перетасовать мысли, как это с кубиками делают игроки в кости.

Леня. Леня Марченко. Это имя всплыло на поверхности сознания, как всплывает утопленник, раздутый трупными газами. Дима Гробов, Леша Сосковец, Кирилл… черт, как же его звали-то?

Внезапно Андреев понял, что стоит под струями кипятка. Его кожа стала красной, как у вареного рака, наиболее чувствительные участки обжигало огнем. Он поспешил прибавить холодной, но, казалось, из крана вместо воды вдруг полилась кислота. Он смыл остатки пены с тела, завернул оба крана, и вылез из душа.

Уже в комнатах, обернутый полотенцем, Андреев прохаживался из угла в угол и курил. С такой работой, какая у него наличествовалась, трудно было оставаться сентиментальным, да он и не стремился. В доме хранилось не больше десятка фотографий — почти все семейные, и только две из них школьные. Именно на этих фотографиях был запечатлен класс, начиная от пятого и заканчивая девятым. Только где они лежали? Андреев порылся в письменном столе, затем в прикроватной тумбочке — ничего, потом вспомнил, что когда-то небрежно бросил снимки в антресоли, где хранился всякий хлам.

Там они и нашлись. Десяток глянцевых фотографий, завернутых в простой лист бумаги.

Нужная фотография оказалась третьей по счету. На ней — около двух десятков лиц, в которых Андрееву сложно было узнать даже самого себя. Шестой класс. Разве этот ушастый мальчишка — и есть он? Улыбка скользнула по серьезному лицу следователя. Рядом — такие же детские неоформившиеся физиономии Димы Гробова, Лешки Сосковца, Кирилла… как его там по фамилии-то? В нижнем ряду — девочки и пара мальчиков в старомодных школьных костюмах, третий справа…

У Андреева перехватило дыхание. Леня Марченко. Ворот пиджака потрепан, галстук болтается, как веревка на шее висельника, нестриженые волосы торчат в разные стороны. Даже сейчас его внешний вид внушал отвращение.

— Ну и урод! — Андреев не заметил, как слова сорвались с языка.

В спальне он надел свежее белье, натянул трико и майку. В домашней одежде было намного уютнее, словно ткань излучала спокойствие и размеренность быта. Через десять минут он уже сидел перед телевизором, потягивая холодный «Вайс». На экране несколько подростков задиристого вида преследовали другого — тощего и неуклюжего мальчишку, гнавшего на велике во весь опор.

Андреев переключил канал. Затем еще. Ничего интересного. При этом мысли его постоянно крутились вокруг одного-единственного имени, нетрудно догадаться, какого. Леня Марченко.

Тридцать с лишним лет назад они заперли в холодильнике на свалке Мурку — Ленину кошку, а самого мальчика заставили прокатиться на велосипеде по крутому склону. В результате тот сломал себе обе ноги и руку, а кошка, не продержавшись и нескольких часов, задохнулась.

Имена тех, кто был тогда с ним, Андреев не вспоминал целых три десятка лет, но теперь они пульсировали в его сознании как старое больное сердце, вдруг давшее слабину. Дима Гробов, Леша Сосковец, Кирилл Как-его-там…

На телеэкране разворачивалось бурное действие — шел какой-то очередной бандитский сериал. Минуту-другую понаблюдав за развитием сюжета, Андреев отвлекся на свои мысли. Пиво в банке незаметно кончилось, и он откупорил еще. Хорошо, что предварительно захватил из холодильника весь блок.

Их никто не ругал за то, что они сделали. Леня так никому и не рассказал. Последнюю четверть шестого класса, все лето и осень он провел в больнице, заново учась ходить и двигать поврежденной рукой. Все забылось.

Нет, не забылось.

Андреев скомкал в руке банку и отшвырнул ее в сторону. С глухим звуком та шлепнулась о ковер.

Теперь Леня Марченко лежал в морге, только на этот раз не было крутого склона, а была дорога, где на скорости восьмидесяти километров в час его сбил тяжеленный грузовик, груженый напитками в пластиковых бутылках. Что это? Невезение?

Пиво уже достаточно сильно ударило ему в голову, так что между тем, как телефон зазвонил в первый раз, и тем, когда он наконец-то добрался до аппарата, прошло не менее десяти вызовов.

— Алло?

Бывают два варианта тишины. Первый — это когда в трубке абсолютно глухо, звонок не прошел, соединение не установилось и все такое прочее. И другой — когда не слышишь собеседника, но явственно ощущаешь, что он там. Именно это сейчас и происходило.

— Кто это? Алло?

Молчание.

— Вас не слышно.

Андреев уже собирался повесить трубку, как вдруг собеседник на том конце провода заговорил:

— Привет.

Это был детский голос. Мальчик лет одиннадцати-двенадцати, может быть, старше.

— Ты ошибся номером…

— Не ошибся, Денис.

«Алкоголь, сигареты, все эти кровавые дела — я просто устал. Какой-нибудь ребенок шутит или ошибся номером…» Андреев посмотрел на часы. Десять. В такое время другие дети уже спят, а этот нарушает покой мирных граждан.

— Отдай Мурку. У тебя моя кошка. Ты ее взял. Отдай.

— Послушай, мальчик…

— ОТДААААЙ! — мальчик захныкал.

— Хватит шутить, парень. Я сейчас позвоню твоим родителям, и они тебя хорошенько выпорют.

Внезапно голос на том конце трубки стал необычно серьезным. Убийственно серьезным, если говорить о двенадцатилетнем мальчике:

— Никуда ты не позвонишь, Денис Андреев. Пока не отдашь мне кошку.

Мороз пробежал по коже Андреева, пальцы, сжимавшие трубку, похолодели.

— Кто это?

— А ты не знаешь?

Он знал.

— Догадайся, кто должен мне две ноги и руку?

— Послушай…

— Ты знаешь, ОТКУДА я звоню?

АОН. Определитель! В самом деле, он же глядел на цифры — красные, горящие, словно глаза дьявола. Семизначный номер. И какой-то знакомый…

Андреев понял, что инстинктивно сжимает в кулаке мошонку, чтобы не обмочиться. Член съежился и похолодел, яйца безвольно болтались.

Это был телефон городского морга. Множество раз Андреев набирал этот номер, чтобы уточнить детали следствия.

— Я еду к тебе, Денис. Автобус скоро будет.

Андреев не успел ничего ответить, в трубке раздались гудки.

Автобус! Сорок первый или двадцать четвертый — как раз до его дома. На минуту у следователя закружилась голова. Мертвец, едущий в общественном транспорте, уже вскрытый, зашитый, обернутый в саван. С остекленевшим взглядом, улыбающийся. Конечно, он будет добираться на автобусе, ведь его велосипед превратился в металлолом.

«О чем я думаю, черт возьми? Неужели я верю во все эти глупости? Просто какой-то мальчишка решил подшутить…»

Однако такое объяснение казалось чуть ли не более фантастическим. Дрожащими руками Андреев нашарил пачку сигарет. Закурил. Немного успокоился.

От морга до его дома было полчаса езды на сорок первом автобусе, и около тридцати пяти-сорока минут на двадцать четвертом. Дело в том, что маршрут второго пролегал через длинный бульвар, в то время как первый автобус заворачивал, до него не доезжая. Какой из двух выберет мертвец? Ясно, тот, что придет первым. В любом случае у него полчаса времени.

Андреев бросил взгляд на часы. Пока он курил, минутная стрелка переместилась на восемь делений вправо. Значит, он потерял почти треть отведенного ему времени…

Когда они заставляли Леню сесть на велосипед и проехать на нем вниз по крутому склону, мальчик заливался слезами. Дима Гробов, Леша Сосковец, этот «Кирилл», фамилии которого Андреев уже не помнил — все стояли и смотрели, как велик катится под уклон, заваливается на бок, переворачивается, подминает под себя тщедушное Ленино тельце, оба летят вниз, ударяясь о выступающие из земли острые камни… В это время кошка в холодильнике задыхается и орет, как сумасшедшая…

Андреев опять бросил взгляд на часы. Семнадцать делений.

Его рациональный мозг пытался найти объяснение. Как же другие? Те, которые были тогда с ним?

— Засунем тварь в железный ящик, — сказал Димка.

Кошка выла, изворачивалась, пыталась царапаться, но все без толку. Ржавая дверца, которую не открывали уже лет сто, захлопнулась с оглушительным грохотом…

Неужели все эти люди мертвы? Убиты?

«Я еду к тебе, Денис. Автобус скоро будет». Нет, ерунда. Какая все-таки это ерунда. Вообразить, что мертвецы могут звонить по телефону, ездить в автобусах, угрожать расправой… Нет, фигня все это. Просто литр пива, немного больше сигарет, чем обычно, и небольшое напряжение на работе. Примитивная шутка ночной смены морга. Идиоты чертовы.

Как бы невзначай Андреев бросил взгляд на часы. Половина.

И как раз тогда в дверь позвонили.
Первоисточник: ficbook.net

Присутствие двоих новеньких — двоюродных братьев Лехиного зятя — никого особенно не смущало; тем более, выехали мы в действительно выразительное место.

Мы — это что-то вроде клуба, вот только на чем этот клуб специализируется, сказать сложно: я, например, предпочитаю полазать по горам, Саня — фотограф и вечно возится со своим до неприличия дорогим стеклом, Вадику лишь бы загнать свой внедорожник в максимально непролазную грязь, а тот же Леха — рыбак до мозга костей. Короче, объединяет нас только одно — страсть к нерастерзанным еще цивилизацией уголкам — но объединяет железно уже больше десяти лет.

Как я говорил, Сорочья Балка — старый расползшийся зигзагом овраг со ступенчатыми стенами, лежащий недалеко от вымершего в прошлом веке села — была местом выразительным.

При том, что ехать до него нужно было километров за триста, а по описаниям единственной привлекательной деталью для нормальных туристов являлось «озеро где-то рядом», одних взглядов на фото, сделанные общим нашим знакомым — этнологом Борисом Кондратьевичем, заезжавшим как раз таки в вымершее село — хватило, чтобы мы единогласно высказались «за!».

Когда-то, наверное, когда еще живо было село, Сорочья Балка была стареющим, умирающим оврагом с опутанными корнями стекшими стенками. И заровняться бы ей, превратиться в плоскую долину между холмами, каких в этой местности немало, но почему-то свернул овраг с честной дороги, и земля начала растрескиваться заново, еще глубже и резче, превратив заглохнувшую балку почти в каньон со ступенчатыми отвесами, множеством отнорков и неожиданно пологим, мягким дном, местами заболоченным, судя по торчащим из-под снега сухим рогозинам. Об истинной протяженности оврага можно было только догадываться — ведь он рос уже несколько лет, прошедших с создания карты, которая запечатлела его почти двухкилометровым.

Хотя расщелина эта с топорщившимся со дна черным ворсом кустарника выглядела вполне в духе старины Фрейда — пару вполне ожидаемых шуточек на этот счет мы от Вадика уже услышали — Сорочья Балка притягивала не только размерами. Ее чуть скошенные желтые глинистые склоны, местами запятнанные снегом, обрывались вниз, словно карабкающиеся гигантские черепахи, спасающиеся из затянувшей их трясины дна, а редкие деревья, с приземистыми и ассиметричными из-за ветров кронами и иссеченной корой, изо всех сил цеплялись корнями за их спины. Казалось, все в окрестностях Сорочьей Балки постоянно боролось с какой-то дикой, разрушительной древней силой. И сила эта неудержимо влекла потягаться с ней, преодолеть ее.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: Илья Данишевский

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику и жаргонизмы. Вы предупреждены.

------

Это напоминает глаз. Белое горящее око, лишённое век, уставившееся в пустоту. Оно не заметит тебя, если ты выскочишь ему навстречу, лишь белоснежным лучом прошьёт и устремится дальше — в далёкий путь между холмами, увлекая за собой железнодорожный состав. Прожектор выхватывает маленьких снежных мух из бесконечного потока снегопада, освещает их со всех сторон. Лучезарная звезда вырывается из-за поворота раз в два-три часа, освещает путь, разгоняет мглу, а затем с грохотом удаляется прочь. Через минуту и не вспомнишь, а пока едет, стёкла сторожки дребезжат, да чашка на блюдце подскакивает. Чай за край так и норовит выплеснуться.

Состава уже не видно, лишь остывающая дрожь шпал, да остаточные толчки.

Я откинулся на спинку стула. Не удобно долгое время сидеть в одной позе, а именно так обычно проводят время ночные сторожа.

За стеклом только снег. Беснуется и резвится — порывы ветра подкинут его то вверх, то вновь обрушат вниз, на маленькую покосившуюся избушку. Рельсы через минуту превратятся в белые холмики, пока очередной фонарь не разорвёт цепкий мрак.

Сашка спит за спиной, на продавленной кушетке. Футбол давно закончился, и телевизор вещает спящему лишь белый шум.

Ко многим вещам слишком быстро привыкаешь — к белому снегу, к одиноким рельсам, а также одной постели на двоих.

Нет, всё вовсе не так, как вы подумали — просто сторожим мы по очереди. Я и Сашка. Сашка и я. Деньги, так сказать, зарабатываем. Работа не сложная, сидячая по большей части, платят не так, чтобы много, но хватает, удобства правда в ведре, но и к этому привыкаешь. Как и к одиночеству.

Когда тебе нечем заняться, ты выходишь курить как можно чаще, пусть и холод пробирает до костей. Даже сквозь синий ватник. Затягиваешься по-быстрому, радуешься жизни и свистящему ветру, чистым звёздам, а затем по-быстрому назад, в тепло, в каморку с жёлтенькими обойками. Тут Сашка похрапывает, телик бубнит, а на столе остывает чай.

Розетка одна — под телефон, бритву и электрический чайник. Но и на этом спасибо. Метель так бушует, что не видно дальше собственного носа. Сижу, смотрю в белые протуберанцы и радуюсь такой вот доле. Без скандалов, битой посуды, придирок к мелочам и прочего — всего того, чего в прошлой жизни предостаточно было. А тут — сказка просто. Покой, мерное дыхание напарника, да снег.

Гаражи, к которым мы якобы относимся как охранное предприятие, никому к дьяволу не сдались в такие морозы, поэтому работы у нас с гулькин нос — в неделю раз пройтись, замки потрогать, петли проверить, поглядеть, чтобы всё на месте было, а затем отзвониться на базу. Мол, так и так, всё отлично, живём дальше.

Кроссворды по вечерам, потом дрёма в кресле. Покурить на стуже, подышать кислородом и внутрь, словно мышкой в норку. В тепло. Чайку. И снова спать. А если что — сигнализация пробудит в один миг. Да собаки лай поднимут — можно не дёргаться даже.

Вновь проехал поезд, стёкла задребезжали. Прогоны тут длинные, ближайшая станция километрах в ста отсюда, туда Сашка в неделю раз за хавчиком ездит. Для нас и собак. Последних, кстати, у нас целых пять. Ну не нашенских, точнее, а местных.

Поезд скрылся за поворотом. Так постоянно. Изо дня в день.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...