Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЖИВЫЕ МЕРТВЕЦЫ»

Расскажу про себя в детстве. Я тогда учился в первом или втором классе, а летние каникулы проводил у бабушки в деревне. Деревня представляла из себя пять домов, из которых жилыми были только четыре. Все эти хибары находились посреди леса, и в радиусе нескольких километров не было ни одного другого поселения.

Рядом с бабушкиным домом был закопанный колодец — как говорили, в нём каким-то образом ухитрился утонуть какой-то охотник, да ещё и вместе с лошадью. А чуть дальше находился большой пруд, в котором какого-то «везунчика» утянуло на дно, а труп так и не нашли. Когда мне рассказали об этом, по ночам меня стали мучить кошмары — ко мне в комнату заходил какой-то сгнивший утопленник тянул ко мне свои трухлявые руки с крючковатыми пальцами, всё пытался меня куда-то утащить. Мне было страшно; я очень боялся наступления ночи, ибо опять смотреть это «шоу ужасов» во сне совсем не хотелось.

Самое жуткое случилось через неделю моего пребывания в деревне. Я обычно просыпался в холодном поту, когда этот мертвец меня хватал, но в тот раз мне удалось снять с него что-то вроде иконки (во всяком случае, какую-то прямоугольную деревяшку), с которой в руках я и проснулся. Я вытащил этот кусок дерева прямо из сна! Я едва не умер тогда с перепугу, но деревяшку догадался выкинуть в печь во дворе, где бабушка днём готовила еду, и она там благополучно сгорела. После этого кошмары перестали мне сниться.
Студенткой я была на практике в родильном доме. Нас повели в отделение реанимации новорождённых. За час до нашего прихода там скончался новорожденный ребёнок.

Когда в больнице умирает человек, полагается два часа его держать в отделении, констатировать биологическую смерть и уже потом увозить в патолого-анатомическое отделение. Как правило, через два часа тело коченеет. Подходим мы через положенное время к ребёнку вместе с медсестрой, она его осматривает, чего-то пугается и начинает звать врачей. Мы не можем ничего понять. Тогда она говорит: «Весь ребёнок закоченел, а шея и голова — нет!». А это, по её словам, означает, что ребёнок «смотрит по сторонам, кого бы ещё забрать с собой».

Только она это произнесла, как рядом в реанимационной палате «даёт остановку сердца» другой новорождённый ребёнок. Все бегут к нему, начинают реанимировать. Ещё рядом в кувезе лежал 26-недельный малыш. У него всё было относительно нормально, он хорошо развивался вне тела матери, и были все шансы на его дальнейшую выписку в здоровом виде. И в эти самые минуты он тоже «даёт остановку»!

Две бригады врачей усиленно пытаются спасти им жизни, а та медсестра распоряжается: «Срочно увозите мёртвого ребёнка из отделения!».

Через некоторое время состояние этих двух малышей улучшилось, и они благополучно пошли на поправку. Мы, студенты, испытали страшный шок. А та медсестра сказала, что в её практике так было несколько раз. Иногда даже эти меры не помогали, и мёртвый ребёнок всё-таки кого-нибудь забирал.
Это случилось летом 2006 года. Я тогда работал в детском лагере. В ночь с 24 на 25 июля первый отряд должен был идти встречать зорьку — это место находилось в двух километрах от лагеря. Это была большая поляна, с трех сторон ее окружал лес, а с четвертой стороны находился искусственный ставок. Пришли мы туда около часу ночи и, быстро поставив палатки (благо ребята до этого полдня учились этому), разожгли костер и начали готовить картошку. В отряде было 26 человек плюс двое вожатых и воспитатель, а также я и охранник. Воспитатель, пожилая женщина, сразу спать отправилась, а ребята и персонал сидели у костра. Дождавшись картошку, все поели и стали страшные истории рассказывать. Но это занятие быстро надоело, и все пошли спать (у нас было пять больших палаток — четыре для детей и одна для вожатых). Мы же с вожатыми тихонько пили пиво.

Тут одной девчонке из отряда захотелось в туалет. Волей-неволей одной из вожатых пришлось идти с ней. Я им дал фонарик и сказал, чтобы далеко не ходили. Через минуту они прибежали с криком и заявили, что «там» кто-то ходит. Мы поначалу подумали, что это парни запаслись спиртным и сидят в лесу, но, пересчитав детей, поняли, что все на месте и мирно спят. В этот раз уже я с ними пошел, так как девчонке еще больше захотелось справить нужду от страха. На этот раз всё прошло нормально, все вроде успокоились.

Вожатые пошли спать, а мы с охранником пиво пили и костер поддерживали. Начало потихоньку светать. Мы решили, что через полчаса пора будить ребят. Вот эти полчаса и были самыми страшными. Допив пиво, я выбросил бутылку в кусты и через секунду вскочил как ошпаренный, когда она прилетела обратно и ударилась мне о бедро. Подбежав к кустам, мы начали светить фонариками. Никого не увидели, но ясно слышали шум и хруст веток. Думая, что это ребята дурачатся, мы опять решили их посчитать. Когда подходили к палаткам, охранник, вздрогнув, начал показывать в сторону ставка. Я увидел, что там кто-то стоит, облокотившись об иву. Одет он был в какие-то лохмотья, а лица мы не смогли рассмотреть. Этот «кто-то» рукой явно показывал в воду. Причем, показывая, не отрывал от нас взгляда — мы это чувствовали. Когда мы начали приближаться, он, отойдя от ивы, зашёл за кусты.

Подойдя к тому месту, где он стоял, и взглянув в воду, мы пришли в ужас. В воде лежал мертвец, одетый в те самые лохмотья — мужчина лет 30-40. Я отправился будить ребят, а охранник тем временем пошёл вызывать милицию. Подходя к палаткам, я обернулся, опять увидел того самого человека у озера и быстро отвернулся. По спине мурашки бегали, я весь вспотел, сердце билось как бешеное. Разбудив вожатых, я сообщил, что пора возвращаться в лагерь. Про труп не говорил — сказал, что надо идти, и все.

Потом ребята с первого отряда рассказывали, что что-то долго скреблось позади палатки ночью. Они смотрели в окошко, но ничего не видели. Милиция потом приезжала — выяснилось, что этого мужчину утопили...
На самой окраине нашего городка находилось заброшенное польское кладбище. Старожилы старательно обходили его стороной, хотя, как на каждом католическом погосте, здесь имелась масса очень красивых памятников и склепов. После войны городок оказался по нашу сторону границы, многие поляки уехали из него на свою историческую родину. Уезжая, большинство вскрыли семейные склепы и увезли останки дорогих сердцу предков на новое место упокоения. Таким образом, не менее двадцати этих мрачных кладбищенских строений пустовали, распахнув проржавевшие металлические двери. Их створки при малейшем ветерке начинали издавать заунывные, поистине погребальные скрипы.

Но эта история относится не к ним, а к одному из немногих склепов, оставшихся нетронутыми. Располагался он на самом краю кладбища, мимо которого проходила моя дорога в школу. Я его отлично помню — высеченный из серого камня, украшенный скорбными фигурами ангелов и почему-то львов, с хорошо сохранившейся доской, на которой было указано имя владельцев — графов Радзинских. Склеп этот остался нетронутым по очень простой причине: потомков Радзинских, способных позаботиться о прахе предков, не существовало, их род давно прервался. Тогда я об этом, конечно, не знала, да и не задумывалась. Но однажды наступил день, когда не только мое внимание, но и помыслы и разговоры всего городка оказались сконцентрированными вокруг этого средоточия скорби.

Вначале поползли слухи: вроде бы по ночам из склепа доносятся отчетливые стуки, протяжные вздохи, леденящие душу стоны. Разумеется, русская часть городка (в основном это были семьи военных) посмеивалась: чепуха, нелепость. А вот верующие гуцулы и украинцы отнеслись к слухам всерьез, и дети поневоле слышали их разговоры о беспокойном склепе. Удивительно ли, что подростки нашей школы в один из вечеров отправились к склепу Радзинских.

Несчастье произошло из-за того, что среди них оказался 14-летний парнишка со слабым сердцем — сын очень большого, по местным понятиям, начальника. И когда из склепа — в самом деле! — донеслись отчетливые стуки и стоны, и мальчишки бросились уносить ноги, парнишке стало плохо. Друзья удрали, бросив его рядом со склепом, взрослым об этом сказали не сразу. Итог оказался трагический — подросток погиб.

А уже наутро склеп был окружен милицией и военными. Поодаль собралась большая толпа, наблюдавшая за подготовкой к вскрытию мрачного обиталища мертвых — отец мальчика, уверенный, что его сына напугали какие-то бандиты, избравшие склеп местом своих хулиганских сборищ, приказал его открыть и изловить негодяев.

Почти сразу всем присутствующим стало ясно: к дверям давным-давно никто не прикасался — пожалуй, не менее полувека. Наконец, они поддались. Зрелище, представшее глазам солдат, вошедших внутрь (среди них находился и приятель моего отца), было не менее жутким, чем звуки, о которых рассказывали в городке. Гробов оказалось восемь, в том числе очень старый, со свинцовым стеклом-окошечком. И ни один из них не стоял как положено! Два — вертикально, отчего из них вывалились чьи-то скелеты в полуистлевших нарядах прошлого века. Еще один оказался перевернутым, у остальных сдвинуты крышки, из-под которых свешивались руки и ноги погребенных.

Несчастных солдат, позеленевших и трясущихся от страха, начальство немедленно заставило навести порядок, расставив все гробы на предназначенные им места — по специальным каменным скамьям вдоль стен. Потрясенный горем отец погибшего не желал верить, что, кроме покойников, в склепе никого нет и не было, а потому к вечеру по его приказу вокруг объекта выставили военную охрану, дабы доказать, что мистика тут ни при чем.

Дружный вопль и топот мчавшихся прочь часовых жители близлежащих домов услышали около полуночи: как выяснилось, никакое начальство не могло заставить солдат, заступивших на пост, остаться там после того, как из охраняемого склепа послышались стуки и стоны...

Остается добавить, что когда утром в присутствии не только военных, но и представителей городского парткомитета склеп вновь открыли, гробы находились в том же беспорядке, что и накануне. Приходя в ужас от мысли, что сия мистика может докатиться до ушей киевского начальства, после чего в городке «полетят головы», в горсовете приняли отчаянное решение. В тот же день к склепу подъехало несколько военных грузовиков, и гробы были вывезены в неизвестном направлении — надо думать, перезахоронены.
Моя подруга Инна отучилась в университете и, сняв небольшой частный дом с аккуратным ремонтом и устроившись на хорошую работу, стала жить в своё удовольствие. В доме было светло и уютно, но была одна странность: почему-то под ванной оставили небольшую щель в пару кирпичей, как будто не хватило материала, чтобы её заделать. Инна спрашивать у хозяйки дома об этом не стала — подумала, что щель появилась из-за влажности. Но со временем она поняла, что с этой щелью связано что-то странное. Каждое утро около неё под ванной Инна обнаруживала либо мусор, либо сырую землю, либо другой мелкий хлам, а иногда недавно потерянные вещи. Списывала на то, что всё падало на пол, когда она снимала одежду и обувь, чтобы залезть в ванну. Но однажды кое-что заставило девушку задуматься, так ли это.

Инна спешила утром на работу — надо было быстро вымыть голову, на всё оставалось около 20 минут. Девушка наклонилась, стала втирать шампунь в волосы и тут почувствовала, как к пальцам её ноги прикоснулось что-то холодное. Девушка отдёрнула ногу, протёрла намыленные глаза и в последний момент заметила боковым зрением, что в щели промелькнуло что-то светлое. Инна почему-то подумала, что это крыса. Вечером она купила отраву для крыс и закинула её в щель. Всю ночь девушка спала плохо — ей казалось, что в ванной происходит какая-то возня...

На следующий день Инну задержали на работе. Домой девушка пришла поздно и очень уставшая. Когда она начала смывать косметику, то вдруг явно ощутила, как её щиколотку что-то обхватило. Инна с ужасом увидела, как её за ногу держит бледная костлявая рука с фиолетово-серыми отросшими ногтями, а под ванной стали раздаваться звуки, будто оттуда пытается кто-то выбраться. Инна в ужасе закричала, выбежала из ванной и постучалась к соседке — одинокой старушке. Отпоив шокированную девушку валерьянкой, а потом чаем, та стала расспрашивать, что случилось. Инна рассказала всё, как было, трясущимися руками держа чашку с чаем. Бабка с каждым словом всё больше выкатывала глаза и крестилась, а завтра прямо с утра пообещала пойти в ближайшую церковь за советом.

Пройдя в помещение, батюшка осмотрел его и заглянул в щель. Оттуда веяло затхлостью и сыростью вперемешку со странным едва уловимым приторным запахом разложения, но не таким сильным, чтобы его заметить с более-менее дальнего расстояния. Стали решать, что делать, вызвали милицию...

Как оказалось, в доме жили муж и жена. Муж очень много пил, и однажды жена в порыве ссоры проломила мужу череп топором для разделки мяса. Испугавшись, она со своим братом разрыли в ванной комнате яму и поместили туда тело, заделав всё досками, поставив сверху ванну и замуровав все щели. Соседям было сказано, что муж бросил жену и уехал. Новоиспечённая вдова ушла жить к брату и по прошествии нескольких лет решилась сдавать дом, уже не боясь, что запах разложения даст о себе знать, а в деньгах они нуждались.

Как под ванной образовалась щель и какая мистика заставила труп дать о себе знать, остаётся за гранью понимания. Но если бы не это отверстие, дело бы так и не вышло на поверхность — муж-алкоголик был бы признан сбежавшим от жены, его бы никто и не искал.

Инна теперь истерически боится разных отверстий и дырок в помещениях. Всё произошедшее с ней не укладывается в голове, но она до сих пор с содроганием вспоминает тот момент, когда рука мертвеца схватила её за щиколотку.

Верить в эту историю или нет, решать вам, но на меня она произвела ужасное впечатление, когда мне её рассказали.
Одна моя родственница 20 лет проработала в судмедэкспертизе. Когда я была маленькая, я ее спрашивала: «Не боишься с покойниками работать?». Она мне всегда отвечала, что нужно бояться живых, а не мертвых. Но был один случай, когда она была в замешательстве.

Дело было в начале июля 90-го года. Привезли к ним на вскрытие ребенка полутора месяцев. Мать была деревенской, часто бегала к скотине и на огород, а ребенок, видно, шевелился и с подушки сполз, а чепчик завязанный на шее натянулся. Когда она пришла, лицо у ребенка уже было синим, признаков жизни не подавал. Вызвали «скорую» — пока она из города до деревни добиралась, прошло много времени. Ничего сделать не могли, констатировали смерть.

В это же время у нас у одной «шишки» утонул сын на Волге. Весь город на ушах стоял, искали его несколько дней, не могли найти. Отец каждый день ходил на берег и сидел там часами. И вот однажды сидит, в воду смотрит, и прямо перед ним сын всплыл. Достали и привезли на вскрытие, а день был выходным. Утопленник уже вздутый весь, пахнет, мясо отваливается, ну этот шишка главврачу позвонил, чтобы сегодня же вскрыли, а утром похоронят. Пока мою родственницу и врача нашли, пока на работу их привезли, уже темнеть стало. Заплатили им, чтобы после вскрытия тело обработали, обмыли, вещи оставили, чтобы сразу переодели.

И вот как она рассказывает: «Замотали мы головы простынями, одни глаза остались (потому что бывает невозможно вскрытие делать из-за запаха). Врач вскрывает, я помогаю и сразу пишу. Ночь уже на дворе, но деньги заплачены и начальству отказать нельзя. Вдруг слышу, как ребенок плачет из соседней комнаты. Одним глазом смотрю на врача, реакции у него никакой. Ну, думаю, показалось. Через какое-то время опять плач — уже громче, врач голову поднимает и на меня смотрит, я на него. Не сговариваясь, шагаем в соседнюю комнату, открываем холодильник. Этот ребенок полуторамесячный лежит с открытыми глазами и открытым ртом. Страшно было, но достали его и осмотрели — мертв, никакого летаргического сна. Глаза закрыли и опять в холодильник положили. Пошли дальше вскрытие доделывать. Через какое-то время опять плач ребенка, и все громче и громче. Испугались мы сильно, переоделись и ушли оттуда. Решили рано утром прийти, вскрытие доделать. Я одна домой боялась идти, и врач меня проводил до самой квартиры. В пять утра пришли на работу, надели халаты, фартуки клеенчатые, на головы простыни — и сразу к холодильнику. Открываем, а там ребенок этот опять с открытыми глазами лежит. Вытащили, еще раз осмотрели — нет, он мертв уже более суток...

Потом, когда вскрытие заканчивали, врач говорил, что бывают в практике такие случаи, когда у покойных наблюдаются рефлекторные реакции — сжимание и разжимание конечностей, век глаз и так далее. Все по-научному по полочкам разложил. А я не спорю, головой киваю, а про себя думаю — ну глаза, бывает, что у покойников открываются, монеты даже кладут, и рот иногда за подбородок к голове привязываем, чтобы не открывался, но плач?!».
В американских больницах на запястье пациентов цепляют браслет определённого цвета с указанием имени. Цвет браслета указывает на состояние больного и характер заболевания — например, красные браслеты цепляют на скончавшихся.

Однажды хирург, который работал в ночную смену, закончил сложную операцию и, немного отдохнув, направился в подвал (где, помимо прочего, находился морг). Он вошел в лифт вместе с одной женщиной. Когда лифт доехал до подвала и двери открылись, они увидели другую женщину, которая ожидала лифт. Но не успела она сделать шаг, как доктор силой захлопнул дверь лифта и нажал кнопку самого верхнего этажа. Женщина в лифте удивилась такой грубости и спросила, что случилось. Хирург ответил:

— Это была женщина, которую я только что оперировал. Она умерла под наркозом. Разве вы не заметили красный браслет на ее руке?

Женщина улыбнулась, подняла руку и сказала:

— Вроде такого?
Раньше в Ирландии было принято делать гробы с отверстиями, в которые просовывалась трехметровая медная труба с колокольчиком на конце. Труба позволяла дышать людям, которые были по ошибке признаны мертвыми и похоронены, а с помощью колокольчика они могли подавать сигналы.

Однажды Гарольд, гробовщик в маленьком городке, услышав ночью звон колокольчика, пошел проверить, были ли это в очередной раз проделки детей. Порой колокольчики звенели и из-за сильного ветра. Но не в этот раз. Срывающийся женский голос снизу умолял Гарольда раскопать могилу.

— Вы — Сара о'Баннон? — уточнил Гарольд.

— Да! — ответил приглушенный голос.

— Вы родились 17 сентября 1827 года?

— Да!

— Хм... на надгробном камне написано, что вы умерли 20 февраля 1857 года.

— Нет, я жива! Произошла ошибка! Пожалуйста, скорее, выкопай меня!

— Простите, мэм, — сказал Гарольд, ломая колокольчик и засыпая медную трубу землёй. — Сейчас уже август, и чем бы вы там ни были внизу, вы, черт возьми, больше не живы, и вы не выберетесь оттуда.
Первоисточник: proza.ru

На часах было 22.58. Мария занервничала: стол накрыт, все расставлено, а гостей всё нет и нет... Подвыпившие соседи гудели уже битый час, на улицах то и дело взрывалась китайская пиротехника, но ей было не до веселья. Одной, понимаете ли, совсем невозможно веселиться. Уже который раз набрала маринкин номер: недоступна и недоступна. А кто говорил, что они будут к десяти вечера? После Маринки набрала и всех остальных — тоже недоступны. Списав это на операторов связи, Мария открыла бутылку вина и налила себе бокал. Не успела она выпить и глотка, как зазвонили в дверь. Радостно улыбаясь, она открыла дверь своим гостям.

Начался обычный веселый шум и гам, который присущ русскому Новому году. Маше тут же подарили огромную красивую открытку, но прочитать поздравление не дали. Все уже были порядком подвыпивши, кроме водителя Алексея. Маринка уже успела поцапаться со своим мужем Николаем (для них это было привычным делом, и как только они живут вместе). Катя еле держала своего неугомонного мужа Михаила, который то и дело пытался поджечь из ниоткуда взявшийся бенгальский огонь.

Наконец, Марии удалось всех успокоить и усадить за стол. Она посмотрела на часы: 23.18. Первой подняла свой бокал: «Давайте уже поскорее старый год проводим, до нового сорок минут осталось». Тост был принят на ура, и скоро был сказан и второй, и третий, и четвертый. Не успели и оглянуться, как было уже 23.56. Сразу же резко начали искать пульт: все верещали про поздравление президента. Отговорив свою короткую речь, президент поднял бокал шампанского. На телевизоре появились куранты. Вся компания дружно подняла бокалы и начала скандировать: «С Новым годом!». Когда куранты пробили двенадцать раз, Мария кричала одна. Остальные с улыбкой на лице замолчали.

— Ребята, вы чего? — удивлённо спросила Мария.

После недолгого молчания ответил Николай:

— На посошок!

— На какой еще посошок? Ребята, вы что, Новый год же! — улыбнувшись, ответила Маша.

— На посошок! — вторили Николаю все остальные.

Мария изумлённо смотрела на своих друзей:

— Это что, розыгрыш какой-то?

— Знаешь, Машка, — сказал трезвый водитель Алексей. — Нам пора уже. Извини. Потому на посошок и пили.

— Да-да! Нам пора уже! — поддержали остальные.

Мария лишь удивлённо захлопала глазами. Подумала: «Сюрприз, что ли, какой-то приготовили?». Все пожелали ей счастья, удачи и любви в Новом году и удалились. Она ждала десять минут. Двадцать. Тридцать. Никто так и не вернулся. Взяв бутылку шампанского, Мария села на диван и стала её потихоньку распивать в компании с телевизором. Когда она допила ее, на глазах выступили слёзы; «За что они меня...так?».

Вдруг зазвонил телефон. Она улыбнулась: все-таки меня не бросили. Но нет, на экранчике высветилось: «Аня».

— Алло?

— Машка! Это просто кошмар какой-то! До тебя уже второй час дозвониться не могу! Ты почему мне не позвонила и не сказала?

— Что позвонила? Что сказала? — изумлённо спросила Мария.

— Ты что, с ума сошла?! Нет больше ни Марины, ни Коли, ни Кати, ни Миши, ни Леши!

— Как нет? Они от меня полчаса назад ушли...

В трубке начали плакать.

— Маш, что с тобой? Зачем издеваешься? Они же в двадцать минут двенадцатого разбились, машину в кювет кинуло, загорелась, никого спасти не смогли... А ты говоришь... — захлебнувшись рыданиями, Аня бросила трубку.

Ничего не понимающая Маша отправилась на кухню за бутылкой водки и, проходя по коридору, она заметила на столике открытку. Ах да, ей же так и не дали её прочитать. Теперь ей это удалось. Закрыв открытку, на ватных ногах она прошла на кухню, налила себе рюмку и тут же её выпила. В открытке, кроме банального напечатанного поздравления, значилось:

«Извини, что так получилось, это не наша вина. Но не волнуйся. Скоро увидимся, ведь ты забыла закрыть дверь. С Новым годом!».

Около входной двери послышались какие то странные звуки, одновременно похожие и непохожие на звук шагов в привычном понимании. Это было больше похоже на шаги сломанного манекена. Дверь открылась. В квартиру проник запах паленого мяса. Маша отвернулась от двери, наполнила рюмку. «Шаги» приближались. Маша закрыла глаза и подняла рюмку.

«Шаги» остановились у неё за спиной.

— На посошок! — одними лишь губами успела прошептать она.
Как-то пришлось мне устроиться ночным дежурным в один из моргов. Работа непыльная, сутки через трое, да и клиентура, как говорится, покладистая. Поначалу, конечно, было страшно и противно, а потом ничего, привык.

Однажды заступаю на дежурство. К вечеру появился Митрич — он в морге этом лет, наверное, двадцать проработал. Приходит и говорит:

— Ты сегодня на ночь в дежурке закройся и не выходи, чтобы там ни случилось. Ночь сегодня плохая. Всякое может быть...

Тут меня, естественно, прорвало. Какими только эпитетами я Митрича не наградил. Обидно мне показалось, что малообразованный сторож меня, человека с высшим образованием, пугать задумал. Митрич молча выслушал и говорит:

— Как знаешь, я тебя предупредил, — потом развернулся и ушёл.

К концу рабочего дня об этом инциденте я, наверное, и не вспомнил бы, только насторожила меня одна деталь: Митрич был трезвым и говорил вполне серьёзно. После работы старший прозектор задержался со мной поговорить на философские темы. Сидим в дежурке, спорим, а мне деталь эта — Митрич трезвый и спокойный — покоя не даёт.

Поздно вечером мой собеседник ушёл. Я запер за ним дверь и остался один. Проверил морозильную установку, посмотрел, всё ли в порядке в прозекторских, потушил свет и вернулся к себе в дежурку. Там схема следующая: входная дверь, рядом дежурка и длинный Т-образный коридор, в конце которого расположены двери, ведущие в трупохранилище, прозекторские и другие помещения. Всю ночь в коридоре горит несколько ламп. В дежурке тоже свет гореть должен, но сторожа, если спать ложатся, всегда его выключают. Двери, кроме выходной, нигде не закрываются, просто плотно прикрыты. В дежурке на двери есть задвижка, но дверь всегда оставляли настежь открытой.

Так же было и в ту ночь. Было тихо: ни ветра, ни шума машин. На небе низкая луна. Читаю Гримельсгаузена, но нет-нет да и прислушиваюсь к тишине. В полночь в сон потянуло, решил прилечь. И тут слышу, как в коридоре скрипнула дверь. Осторожно, почти неслышно, но скрипнула. Выглянул из дежурки. В коридоре свет тусклый, рассеянный: там, где двери, темно, и ничего не видно. Как-то не по себе стало. Думаю, пойду, погляжу, почему дверь открылась. Пошёл, а чтобы уверенности себе придать, ступаю твёрдо, шаги отдаются глухим эхом. И тут замечаю — нет, даже скорее чувствую — впереди в темноте какое-то едва уловимое движение. Отчётливо вспоминаю: «Закройся и не выходи, что бы ни случилось!». Медленно отступаю в дежурку, захлопываю дверь и щёлкаю задвижкой.

По коридору проносится шорох быстрых шагов, обрывающихся у самой двери. Потом снаружи дверь сильно тянут за ручку. Она поддаётся на несколько миллиметров — дальше не пускает задвижка. В щели мелькает неясный тёмный силуэт, и в дежурку просачивается явственный сладковатый трупный запах.

В следующее мгновение я с дикой силой вцепляюсь в дверную ручку. А из коридора что-то жуткое пытается проникнуть ко мне. Царапает дверь, дёргает ручку, шарит по косякам и стенам, и всё это происходит при полном молчании. Не слышно даже тяжёлого дыхания. Только тянет из-за двери запахом формалина.

Вместе с рассветом в коридоре наступает гробовая тишина. Никто больше не царапает, не рвётся в дверь. Но я ещё долгое время не могу выпустить ручку: так и стою, вцепившись в неё побелевшими от напряжения пальцами...

Настойчивый звонок возвращает меня к действительности и заставляет распахнуть дверь. Коридор обычен и пуст: оттого кажется, что всё происходящее ночью было диким кошмарным сном. Замок, как всегда, заедает, и я долго не могу его открыть. Наконец, мне это удаётся. На крыльце стоит сменщик.

— Ну, ты здоров спать! Битый час звоню! — изумляется он.

Я невнятно мычу о том, что здорово перебрал спирта, ничего не слышал и что вообще меня лучше сегодня не трогать.

Рабочий день в самом разгаре, а я никак не могу заставить себя уйти домой. Нервно курю на крыльце служебного входа и отчаянно пытаюсь понять, что было ночью — реальность или сон. Рядом курит старший прозектор, о чём-то меня спрашивает, я ему что-то отвечаю, а у самого в голове только одна мысль: «Это был сон, этого не может быть».

Тут на крыльцо выходит практикант:

— Андрей Андреевич, тут странный случай. Готовлю на вскрытие труп утопленника — ну, того, что привезли позавчера, — а у него под ногтями полно белой краски.

— Что же тут странного? — лениво спрашивает старший прозектор.

— Краска засохшая, старая, но надломы и срывы ногтей на руках трупа, по-моему, посмертные, свежие.

Они уходят, а я подхожу к двери в дежурку. На высоте человеческого роста, на гладкой белой поверхности отчётливо проступают полукруглые царапины и неровные сколы…