Предложение: редактирование историй

Истории с меткой «ЖИВЫЕ МЕРТВЕЦЫ»

Автор: Рэй Брэдбери

Мистер Бенедикт вышел из своего домика. Постоял на крыльце, мучительно стесняясь солнца и чувствуя себя приниженным перед ближними. Мимо протрусила собачонка с умными глазами — такими умными, что мистер Бенедикт не решился встретиться с ней взглядом. В кованые железные ворота кладбища у церкви заглянул мальчишка, и рассеянно-цепкое любопытство ребенка заставило мистера Бенедикта содрогнуться.

— Вы — похоронщик, — произнес мальчик.

Мистер Бенедикт, внутренне съежившись, ничего не ответил.

— Эта церковь ваша? — поинтересовался наконец ребенок.

— Да, — сказал мистер Бенедикт.

— И все это место, где хоронят?

— Да, — растерянно подтвердил мистер Бенедикт.

— И дворики, и все могилы, и надгробия?

— Да, — не без гордости согласился мистер Бенедикт.

Это было чистой правдой. Просто на удивление. Удача улыбнулась ему после того, как он долгие годы тянул лямку, не зная ни сна, ни покоя. Сначала он приобрел в собственность здание церкви и кладбище с немногими надгробиями, поросшими мхом вслед за переселением баптистской общины с окраины городка. Затем собственными силами соорудил изящную небольшую покойницкую — разумеется, в готическом стиле, увитую плющом, — а позднее на задах построил домик и для себя. С мистером Бенедиктом умирать было одно удовольствие. Он улаживал вопрос о вносе и выносе тела, сочетая максимум комплексных услуг с минимумом доставляемого беспокойства. «Никакой необходимости в похоронной процессии!» — гласили его набранные крупным шрифтом рекламные объявления в утренней газете. Из церкви прямо в землю — легко и просто. Используются только первоклассные препараты!

Ребенок не отрывал от мистера Бенедикта глаз — и тот затрепетал, будто пламя свечи на ветру. Он остро ощущал свою приниженность. Все живое и подвижное внушало ему чувство подавленности и желание пуститься в извинения. Он только и делал, что соглашался с окружающими, даже не помышляя вступить в спор, повысить голос или сказать «нет». Кем бы вы ни были, мистер Бенедикт робко устремлял застенчиво блуждающий взгляд на кончик вашего носа или на мочку вашего уха или принимался изучать ваш пробор, не осмеливаясь встретиться с вами глазами, бережно держал холодными руками вашу руку, точно какой-нибудь бесценный дар, и твердил одно:

— Вы совершенно правы, безоговорочно и неоспоримо правы.

Однако в разговоре с ним вы неизменно догадывались, что из сказанного вами он не слышал ни слова.

И сейчас, стоя на крыльце, мистер Бенедикт, из опасения не понравиться глазевшему на него ребенку, сказал:

— Ты — славный, чудесный малыш.

Сойдя с крыльца, мистер Бенедикт вышел за калитку, ни разу не взглянув на свою небольшую покойницкую. Оттягивал удовольствие. Во всем крайне важно соблюдать правильную последовательность действий. Не стоит пока радоваться, думая о телах, дожидающихся там применения его талантов. Нет, лучше заняться привычной ежедневной рутиной. Надо посильнее себя завести.

Мистер Бенедикт знал, куда направиться, где можно толком себя взвинтить. Полдня он пробродил по городку, посещая разные места и позволяя живым согражданам давить на себя своим превосходством, растворялся в собственной приниженности, обливался потом, скручивая сердце и мозг в трепыхавшиеся узлы.

Он поговорил с мистером Роджерсом — аптекарем: пустая, бессмысленная утренняя болтовня. Но сохранил и затаил в себе все мелкие шпильки, пренебрежительным тоном подпущенные мистером Роджерсом в его адрес. У мистера Роджерса всегда находилась в запасе какая-нибудь издевка над представителями похоронного дела. «Ха-ха!» — заливался хохотом мистер Бенедикт над очередным измывательством, хотя готов был завопить, раздираемый унижением и жаждой расправы.

— А, вот и вы, уже совсем, поди, окоченели? — поинтересовался сегодня мистер Роджерс.

— Точно, окоченел, — откликнулся мистер Бенедикт. — Ха-ха-ха!

У входа в аптеку мистер Бенедикт наткнулся на мистера Стюйвезанта, подрядчика. Мистер Стюйвезант взглянул на часы — прикинуть, сколько времени он сможет потратить на Бенедикта до назначенной встречи.

— Приветствую, Бенедикт, — пробасил он. — Как там твои подопечные? Держу пари, ты зубами и ногтями в них вцепляешься. Работенки хватает? Ей-богу, держу пари — зубами и ногтями, а…

— Да-да, — неопределенно хмыкнул мистер Бенедикт. — А как у вас идут дела, мистер Стюйвезант?

— Послушай, Бенни, старина, а почему у тебя руки такие холодные? Точно лед. Ты что, только что бальзамировал фригидную бабенку? Хе-хе, это не так уж плохо — слышишь? — грохотал мистер Стюйвезант, хлопая его по плечу.

— Неплохо, неплохо! — бормотал мистер Бенедикт, пытаясь изобразить улыбку. — Всего вам доброго!

Встреча за встречей… Мистер Бенедикт, пинаемый от одного знакомого к другому, напоминал собой озеро, куда швыряют всякий мусор. Начиналось с мелких камушков, а поскольку мистер Бенедикт не покрывался рябью и не возмущался, в ход пошли камни, кирпичи, валуны. До дна мистера Бенедикта никто не доставал, не было ни всплеска, ни кругов на воде. Озеро не отзывалось.

По мере того как день подходил к концу, обессиленный мистер Бенедикт проникался все большей яростью к жителям городка, однако брел от дома к дому, заводя все новые и новые разговоры и испытывая к себе ненависть пополам с самым неподдельным мазохистским удовольствием. Главное, что толкало его вперед, — это мысль о предстоящих ночных утехах. И потому он снова и снова растравлял себя насмешками этих заносчивых болванов, кланялся им, бережно держа их руки перед собой на уровне груди, словно бисквиты, и желая только одного — чтобы над ним побольше глумились.

— А, вот и мясорубка пожаловала, — приветствовал мистера Бенедикта мистер Флигнер, кондитер. — Как там у вас с солониной и маринованными мозгами?

Крещендо растоптанности нарастало. После финального удара литавр и нестерпимого самоуничижения мистер Бенедикт, лихорадочно глянув на циферблат наручных часов, опрометью ринулся домой. Теперь он достиг пика, был во всеоружии, полностью готов приступить к работе — исполнить необходимое и насладиться вволю. Жуткая половина дня осталась позади, счастливая — только начиналась! Мистер Бенедикт проворно взбежал по ступенькам покойницкой.

Поджидавшая его комната напоминала свежевыпавший снег. В сумраке под холмиками простыней угадывались неясные впадины и бугорки.

Дверь распахнулась.

Мистер Бенедикт возник на пороге в раме света: голова гордо вскинута, одна рука простерта в торжественном приветствии, другая с неестественной твердостью оперта о дверную ручку.

Повелитель кукол явился домой.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: Сектор СВАТ

Поделюсь с вами своей историей. Так, кажется, начинаются все страшилки от первого лица? Было это год назад в поселке *** Ашинского района, в Челябинской области. Название поселка я не стану говорить, дабы любопытствующие не тревожили мертвых. На судьбу самих любопытствующих мне плевать.

Я неплохо подзаработал на путине — хватило на новый «крузак». Вдобавок насолил двадцать килограммов камчатской икры для себя любимого, вот и решил поделиться с бабушкой. При выходе из дома прямо в подъезде мне перебежал дорогу черный кот, потом начал ластиться, словно уговаривал остаться. Я погладил его, почесал за ушком. Хоть и бездомный, а все живая душа. «По приезду надо будет себе забрать, — мелькнула мысль, — а то ж помрет, бедолага».

На выходе будущая жена прогревала наш новенький автомобиль. Я вспомнил, что забыл на выходе паспорт. Бросив в просторный багажник чемодан с икрой и вещами, я вернулся в квартиру, взял документы на тумбочке, снова закрыл дверь и с легким сердцем отправился вниз.

На одном из светофоров перешла дорогу тетка с пластмассовыми ведрами красного цвета, а на следующем перед нами остановился черный «Скайлайн» с номером 666.

— То баба с пустыми ведрами, то вон тачка с таким номером, — пошутила Юля.

— Ага, а еще черный кот в подъезде, — я лениво закурил. — Ах, я ж еще возвращался. Ты, мать, больше в приметы верь.

До аэропорта добрались без приключений, тепло попрощались. Уже находясь в Уфе, я узнал, что электрички в Челябинскую область отменили давно, и добираться только на автобусе. Добравшись сначала до нужной мне станции, а потом с заводским автобусом до поселка, я вдохнул ароматы детства.

Бабушка встретила меня тепло. Вечером весь поселок собрался на икру. Бабка у меня была щедрая, не куркульничала, и если внук присылал что-нибудь с далекой Камчатки, непременно угощала всех соседей. В прошлом активная коммунистка, теперь она вела домашнее хозяйство, вечерами вязала. В ее доме не было ни единой иконы.

Я мотался на станцию или в город на старой дедовской «Ниве». Левый руль — штука непривычная, но все же привыкнуть легко. Две недели отдыха в глуши, что может быть лучше. Но...

На вторую ночь я услышал шорох в сенях. Бабушка спала в комнатке, отгороженной шкафом, дед уж года два как помер. Я взял кочергу на всякий случай и пошел проверить запоры. Все было на своих местах. Успокоившись, я вышел на крыльцо, закурил, взял ковш и зачерпнул из ведра молочка, как в детстве. Черт, скисло. Однако, странно. Я ж сам доил корову вечером по старой памяти, а молоко сцеживал именно в это ведро.

— Внучок, дай бабушке папиросок своих, фирменных, — я вздрогнул от бабкиного голоса.

— Чего не спится-то, бабуль?

— Да дед, алкаш окаянный, снился — соскучился, говорит. А я ему — че ж, мне теперича помирать, что ли, соскучился он, видите ли. Все звал за собой, упрашивал, а от самого дерьмом каким-то воняет, аж глаза режет. А ты чаво не спишь?

Я сослался на смену поясов, хотя стало слегка не по себе.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
У меня был друг, и он мне рассказывал одну историю. Было это в Мариуполе, на Украине. На окраине города в частном секторе жили у него прабабушка и бабушка. Так вот, прабабушка долго и мучительно умирала. Уже все устали провожать её в другой мир и ждали — скорей бы отошла... Ну, старенькая уже прабабушка, лет сто десять. Одуванчик. И никак не умрёт.

И вот сидит однажды бабушка у изголовья, а прабабушка вдруг открывает глаза и говорит:

— Навари борща!

Ага, так и говорит отчётливо — навари борща. Бабушка ошарашенно спрашивает:

— Куда ж тебе борща-то, с минуты на минуту богу душу отдашь, да и доктор сказал не кормить, зачем тебе борща?

— Борща хочу, и баста, — отвечает прабабушка и сердито смотрит на бабушку. Рука поднялась с кровати, и указательный палец показал вверх:

— Навари борща!

А бабушка своё твердит, не идёт варить борщ.

Прабабушку силы вскоре покинули, и она отошла в мир иной. А лицо у неё так и осталось сердитым, и палец указательный оттопыренным остался. Так и похоронили. Поплакали, помянули, как полагается, и спать легли. На дворе стояла тихая украинская ночь. Где-то вдали выли собаки, и за печкой стрекотал сверчок.

Вдруг стук в окно костяшками пальцев: «Тук-тук». Сначала бабушка подумала, что показалось — кто же ночью во дворе с собакой может стучать в окно? Но стук повторился и раз, и два, и три. Бабушка встала и подошла к окну. То, что она увидела, сделало её волосы полностью седыми. За окном, как ни в чём не бывало, стояла прабабушка в погребном белом саване и грозила пальцем:

— Наварила борща? — спрашивает. — Дай, не то я тебя съем!

Бабушка, едва не теряя от ужаса сознание, прошептала:

— Возьми борща на летней кухне, там целая кастрюля, — и, сказав это, она упала на пол без сознания.

Очнулась бабушка на полу от крика петуха. В окно светило солнце, и ночное происшествие казалось страшным сном. Но когда она пришла на летнюю кухню, ужас вернулся к ней снова: кастрюля со сваренным вчера борщом была пуста. Только обглоданная говяжья кость лежала внутри. Собаке больше всего не повезло — она наблюдала воочию процесс поедания борща мёртвой старухой. Её нашли в будке, она вся скукожилась и жалобно скулила.
Автор: Виктор Потапов

Лия была первой женщиной, с которой я не мог расстаться уже полтора года. Нет, это была не любовь, а ненасытное безумие. Покойная бабушка говорила мне: это половой подбор, то, что в сказках называют второй половиной яблока. Самое, самое. Не оторвешься.

Лия, наверное, на самом деле была для меня этим половым подбором. Я дурел от нее, сильней чем от водки. Как пламенный латиноамериканец хотел ее в любое время дня и ночи. И это несмотря на то, что ей было уже за тридцать и она имела двух детей от разных мужей. Последнее, я имею в виду детей, на Лие почти не отразилось.

Как с ней было хорошо… И как стало страшно в конце.

В тот памятный день я сидел за письменным столом и вымучивал абзац за абзацем очередной кусок своей научной поденщины. Стояло лето, за окном мальчишки играли в футбол. Павлик с Вадимом — Лиины сыновья — ушли купаться да Москва реку. Лия жила на Ленинградском проспекте возле метро «Водный стадион».

Сидел я, мучился, писал рывками какие-то фразы, а настоящие мысли были далеко. То вздохну, то о чем то задумаюсь, а о чем, бог его знает. Очнусь, оказывается гляжу на диван и перед глазами мелькает еще, тая, ее тело. Хлопнет дверь лифта, прислушиваюсь. Томлюсь…

Наконец она пришла. Услышав, как поворачивается ключ в замке, я кинулся к двери. Подхватил ее на руки и понес на диван. Она смеялась. Но недолго. Я успел лишь расстегнуть блузку, как в дверь затрезвонили, заколотили так, что сразу стало ясно — случилась беда.

Я отворил дверь: за ней стоял усатый парень в желтой майке и держал на руках Вадима — младшего Лииного сына. Вадим обвис на его руках, как мокрая тряпка, запрокинув мертвенно белое лицо.

Лия вскрикнула, зажала рукой рот, ее качнуло к стене.

Парень шагнул через порог и сказал тихо:

— Мальчик ваш утонул. Качали ему искусственное, ничего не помогает… Мужики хотели бежать — скорую вызывать, да брат говорит: тут рядом… Звоните.

И понес Вадима в комнату.

Это уже было странно: почему не вызвали скорую на место?

Парень положил Вадима на пол. Рядом Павлик скулит. Они очень разные были: Павлик — черноволосый, плечистый, а Вадим — светлый, щуплый.

Все перед глазами стоит, словно сейчас только случилось.

Павлик всхлипывает:

— Дяденька, дяденька, сделайте ему еще. Он оживет.

А Вадим лежит мертвый, в серой майке почему-то, рот разинул.

Парень зыркнул на меня, на Лию — она кинулась к телефону, трясется вся, пальцем в дырки не попадает.

Парень ни слова не возразил, опустился на колени и начал делать Вадиму искусственное дыхание. Только что толку: видно — мертвее не бывает.

А Лия никак не может дозвониться — на грани истерики. Я ее оттолкнул, сам начал набирать — занято!

Павлик на колени встал возле брата, бормочет что-то сквозь слезы, не разобрать ничего. Слышу краем уха только:

— Миленький, миленький, оживи…

Миленький взял да ожил. Глаза открыл, рот захлопнул, смотрит в потолок.

И настала тишина, как в немом кино.

Меня холодной волной с макушки до пят окатило. Мертвые не оживают! Да и глаза у него были не живые, хоть и глядели.

Так мне стало жутко, что имей я силы, убежал бы, сломя голову. Но меня словно гвоздями к месту прибило. Стою и повторяю про себя: «Быть не может, быть не может…». И так это необычно и страшно: как собака, чую мертвеца, а разум поверить отказывается.

Лия с Павликом бросились Вадима обнимать, а я не смог себя пересилить. Слава богу, они обо мне и не вспомнили. Зато он вспомнил: глянул на меня своими тусклыми стекляшками, словно кобра, и отвернулся.

Лия увела Вадима в детскую, я проводил парня. И сел за стол. Взял ручку, чиркнул какую то загогулину и застыл над листом. Сидел, разбирался в своих ощущениях. Ну вот, как собака чую! Но Господи, разве можно разумом поверить в такое! При нашей жизни, имея пять лет института за плечами. Бред! Бред! Поверить в это — значит признать, что мне пора идти сдаваться в «Кащенко».

«Бежать отсюда надо», — подумал я, и в этот миг вошла Лия.

— Спят, — шепнула она и прижалась ко мне.

Я дернулся.

— Ты что?!

— Перенервничал, — я покосился на ее руки, и мне померещился на ладонях неосязаемый, мне одному заметный след мертвечины.

Лия опустилась в кресло, бессильно откинула голову.

— Господи! Господи! — зашептала она. — За что мне такие муки! Ну что, мне его теперь всю жизнь за руку водить. Ведь он теперь уйдет куда-нибудь, а я с ума буду сходить…

— Тебе надо выпить, — сказал я, быстро вставая. — А то начнется истерика. Травмировать детей после такого ни к чему.

Я достал из бара бутылку коньяку и налил полфужера Лие и целый себе.

И с этого дня началась у нас какая то призрачная жизнь. За день накопится, и совсем уже было решусь — уйду завтра, соберу манатки и тихо смоюсь. А за ночь в Лииных объятьях вся решимость растает. Не могу! Не могу-у!

И остаться не могу. Ночью сквозь закрытые двери, в самый безумный момент страсти, чувствую его змеиный взгляд. И что ужасно: под взглядом мертвеца наслаждение мое возрастало! Я вонзался в Лиино тело, насиловал яростно, душил ее в объятьях, и все время при этом думал: она мать этого мертвеца, оборотня. А-а! А-а-а! А-а…

А чего он выжидает, стал думать я. Я один знаю о нем, значит, выжидание его касается меня. Раз ждет и следит, значит, у меня есть какая-то сила, которую ему пока не одолеть. ПОКА. Потому что уж больно спокоен. Словно знает, стервец, что и когда я сделаю, как подпаду под его власть.

Надо бежать! Бежать. Надо бежать!

НЕ МОГУ!

Прошли дни, неделя. И впечатался навечно в память его образ тех последних дней — мертвенно-бледного с тусклыми глазами, всегда в серой майке, в которой его принесли, словно она приросла к телу. А что под ней?

Как только я задал себе этот вопрос, так стал замечать: его фигура меняется. День ото дня, но замечаю это лишь я один. Плоть стекала с плеч, со спины к пояснице, собираясь в жирную рыхлую складку. Дрожала при ходьбе, как студень. Это при его-то худобе! Казалось… нет! Так и было на самом деле — он разлагался заживо. Позвоночник его проступал сквозь майку, как обглоданный хребет падали. Но никто не замечал этого, кроме меня.

По ночам я обнюхивал Лию, прежде чем взять ее. Но она пахла обычно — духами, телом.

Как же мне узнать? Как же мне узнать точно? Если я буду знать точно, я разорву эти сети.

И тогда мне пришла в голову мысль: если Вадим мертвец, значит, он не должен дышать! Нужно только подкрасться к нему ночью и послушать.

Паркет тихо поскрипывал под босыми ногами, сердце колотилось в горле, пот струйками тек по бокам от страха, но не было сил более жить в неизвестности. Не убьет же он меня в конце концов. При брате, при матери. Кругом люди, тысячи людей, тысячи квартир. Крикни — сбегутся сразу.

Вадим лежал на левом боку лицом к стене. Луна освещала его тощее плечо, руку, лежавшую поверх одеяла.

Я остановился в двух шагах от постели, прислушался. Не слышно! Очень уж громко сопит Павлик. Еще шаг, ноги отказываются идти.

Склоняюсь над ним. Затаиваю дыхание…

И вдруг его руки капканом сжимаются на моем затылке. Рот оскаливается страшно — зубы, ослепительно белые в лунном свете, неестественно большие, растут на глазах, вытягиваясь кривыми клыками.

Я дико закричал. Вырвался. Одним безумным прыжком проскочил комнату и через мгновенье уже сидел на постели. Лия, часто моргая спросонок, спросила испуганно:

— Что случилось?

— Кошмар, — говорю, — приснился. — А сам слышу тихий злорадный смешок в спину. И соображаю: это он смеялся мне в спину, когда я вырвался из его рук. ГАДЕНЫШ! И тотчас мерзкий смрад бьет мне в лицо. Спазма перехватывает горло. Запах лезет в ноздри, забивает легкие, и я бегу в туалет. Меня рвет.

Умывшись и прополоскав рот, возвращаюсь и без сил падаю на постель.

Павлик заглядывает к нам. В первый миг я напрягаюсь, думая, что гаденыш пришел насладиться эффектом. Но нет, у того, что стоит в дверях, волосы темные. Лия встает, машет на сына рукой:

— Иди, иди. Ничего интересного. Спать надо. А то завтра вас в школу не добудишься.

Захлопывает дверь и ластится ко мне. Я лежу безучастный, с похолодевшими руками и ногами, только тело дрожит не переставая.

Впервые я не ответил на ее ласки, впервые не захотел. И наконец решился: завтра же уйду.

Но с утра уйти не удалось. Утром ребята не пошли в школу. Павлик закашлял, зачихал, у него поднялась температура. Померял и Вадим, и у него оказалась повышенная.

Помню: отдает матери градусник, а сам краем рта скалится на меня.

— 37 с половиной, — говорит Лия.

Это у трупа-то недельной давности! Но этим меня уже было не пронять. В уме я уже разработал план. Лию отправлю в аптеку, а сам за это время вещички соберу и дам деру. Мальчишки в одной комнате, я в другой — несложно. Крикну от двери:

— Я ненадолго! На работу вызывают!

И все.

Но не тут-то было. Лия не пошла в аптеку, а вызвала врача. Сидит, ждет. Врач не идет. Я говорю ей: ступай, я один здесь прекрасно управлюсь. Она ни в какую: как же, я уйду, а вдруг врач. Он скажет все мне, отвечаю. А она: на вас, мужчин, полагаться — и машет рукой. Я тоже махнул. Жду. А врач все не идет и не идет.

Мальчишки притащили спальный мешок в нашу комнату и разлеглись на полу — дурачились. Лия сидела, читала, покрикивала на сыновей изредка, чтобы не слишком бесились, а то, мол, еще температуру нагонят.

И тут гаденыш отмочил шутку. Подошел и встал передо мной, гнусно ухмыляясь.

— Иди, иди! — замахал я на него, а он еще ближе. Я инстинктивно выставил вперед руки, а он повернулся спиной и прижался ею к моим ладоням. Как раз той жирной складкой над поясницей. И я ощутил, что тело его под майкой мягкое, как плохо застывший студень. В глазах у меня помутилось.

Пришел в себя: они опять возятся на мешке.

Сижу совершенно очумелый. Тогда все и случилось.

Вадим подмял Павлика и, впившись ему в горло зубами, рванул по-волчьи вбок. Кровь хлестнула фонтаном из перерезанного горла. Лицо трупа почернело: только глаза белели на нем и зубы розово блестели от крови. Ногти вытянулись желтыми когтями, и гаденыш с воем стал раздирать ими грудь брату.

Больше ничего не помню. Дальше все с чужих слов.

Оказывается, через секунду в дверь позвонил врач. Он услышал нечеловеческий вой, дикие истошные вскрики, и побежал за милицией.

Дверь взломали и нашли в квартире два трупа. Один еще не успел остыть, другой был давний, порядка двух недель. Возле дивана был найден я сам в бессознательном состоянии, весь перепачканный кровью. Главное — кровь была у меня и на губах. А в кресле сидела и выла, раскачиваясь из стороны в сторону, как маятник, сумасшедшая женщина.

Времени у меня много, и я часто задумываюсь над двумя неразрешимыми загадками: откуда у меня на губах кровь Павлика — это раз: как Вадим стал упырем, ведь для этого надо, чтобы ему прокусил горло и выпил кровь другой упырь. Так просто это ведь не передается, не грипп — это два.

Может быть, я когда-нибудь выйду отсюда, а может, и нет. А вдруг я теперь тоже упырь — и только затаился и жду, когда меня выпустят? Зачем кусать идиотов? Они и так хороши: шепчутся, знаки какие-то чертят в воздухе, оглядываются. Привязанные уже к незримому миру, видят его в полуслепую, он мучит их уже теперь.

А я — кто я? Затаившаяся тварь?

Говорят, я совсем седой. Не знаю — правда ли.
Первоисточник: ffatal.ru

Я прекрасно помню день, когда всё началось. Это был понедельник. Про него говорят, что это самый тяжёлый день недели, но тогда я почти не отличал вторник от субботы, а весну от зимы.

Тем хмурым вечером я сидел после работы перед телевизором с вечерними новостями и жевал безвкусные макароны, обильно поливая их соусом. На улице хлестал дождь, из окон моей квартиры на девятом этаже можно было наблюдать всполохи молний где-то над частным сектором за железной дорогой. Мы с женой купили эту двухкомнатную каморку три года назад — специально взяли жилплощадь на последнем этаже стандартной панельной брежневки в уютном спальном районе. Плюнули на протекание крыши, которым нас пугали родители, на возможную поломку лифта и слабый напор воды. Все эти бытовые ужастики обходили нас стороной, а безмятежное существование приятно дополняло то, что в этом бетонном муравейнике хотя бы над нами не было людей.

Мы строили планы на будущее, планировали родить ребёнка и, голубая мечта, объездить весь мир. Всё рухнуло 14 января 2012 года.

К Новому году город основательно замело. Пока население отрывалось в праздничном угаре, коммунальные службы пытались навести порядок на опустевших улицах. Местами им это удалось, но наледь, снежная каша и сугробы на обочинах по-прежнему оставались такой же фирменной чертой зимы, как и снежные шапки на деревьях. В субботу жена отправилась в супермаркет за съестной мелочёвкой, а я остался дома наводить порядок на балконе — за неимением гаража он служил у нас Местом-Куда-Складывают-Ненужные-Вещи.

Пока я перекладывал сломанные лыжные палки, а моя жена прокладывала себе путь через свежевыпавший снег, водитель автомобиля Ford C-Max несся по полупустой дороге вдоль проспекта, не забывая время от время прикладываться к бутылке с «горькой». Во время очередного глотка автомобиль подскочил на кочке, и крепкий напиток попал мужчине в дыхательные пути и нос, заставив его зайтись в кашле. Спустя четыре секунды он вернул расфокусированный взгляд на дорогу и увидел перед собой стремительно приближающиеся стоп-сигналы машин, вставших на светофоре. Недолго думая, он крутанул руль, вылетев на встречку. Там тонна металла и пластика на скорости 70 км/ч врезалась в людей, переходивших дорогу. Одна женщина заработала перелом ноги, двое школьников — сотрясение мозга и сломанную руку. Моя жена получила травмы внутренних органов, несовместимые с жизнью, и умерла в течении пяти минут от внутреннего кровоизлияния.

Честно сказать, я мало что помню. Сознание демонстрирует короткие размытые ролики — вот я бьюсь в истерике над остывающей телесной оболочкой самого дорогого для меня человека, а спустя некоторое время я бью в лицо мужчину, который в тот день решил, что совместить распитие водки и вождение автомобиля — это отличная идея. Я успел нанести два или три удара, после чего меня оттащили полицейские. Я не выкрикивал оскорбления, не грозился убить его, а только плакал в бессильной злобе, зная, что даже если я подвергну его сколь угодно жестоким пыткам, это не вернёт мою утрату.

С тех пор я почти не общался с родственниками и друзьями, на работе механически выполнял свои обязанности и уходил домой. Напиваться мне не хотелось, поэтому я отдался на милость охватившей меня безграничной апатии.

Раздался звонок домофона. Обычно я не подхожу к нему, если не ожидаю гостей. Этот раз не стал исключением, хотя звонящий был настойчив. Наконец, назойливый визитёр угомонился. Я подумал о том, что надо будет заплатить за интернет, поскольку на носу был конец месяца, и в этот момент позвонили в дверь.

Вы, наверное, уже догадались, что на звонки в дверь я тоже не отвечал. На всякий случай я заглянул в короб со стояками водопровода и ванную. Убедившись, что я не обеспечил соседям снизу халявный душ, я сел за компьютер. В дверь опять позвонили. Игра на выдержку продолжалась минут пять, потом я сдался, подошёл к двери и заглянул в глазок. Увиденное заставило меня часто заморгать, потереть виски и снова посмотреть на лестничную площадку. Моё присутствие осталось незамеченным, и стоящий человек опять протянул руку к кнопке звонка, не подозревая, что я нахожусь в полуметре от него.

Я открыл дверь и посмотрел на своего гостя. Дальше стены прихожей ушли куда-то вверх и вбок, пол подскочил, ударил меня в лоб, и тьма поглотила меня.

Очнулся я на диване, укрытый пледом, на лбу у меня лежал платок, смоченный холодной водой. Мгновение мне понадобилось, чтобы прийти в себя, потом я резко вскочил и в два прыжка очутился в прихожей. Входная дверь была закрыта, а коврик на полу был сдвинут, как будто по нему что-то протащили, а потом небрежно вернули его на место.

Не двигаясь, я осмотрел прихожую и проход на кухню. Не было видно ничего необычного, единственные звуки издавал яростный дождь за окном. Сделав шаг в комнату, я почувствовал босой ногой воду на полу и остановился. Коврик легко впитал влагу, но голый линолеум сохранил мокрые следы. Как будто кто-то пришёл с улицы, изрядно промокнув, а потом потоптался у меня дома. Автоматически, без малейших раздумий я прошёл в комнату и увидел лежащую на диване женщину. Простое чёрное платье, босые ноги, русые волосы до плеч, с которых на пол накапала вода. Практически нормальная картина за исключением того, что это была моя жена, и я точно знал, что она умерла десять месяцев назад.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Первоисточник: masha-koroleva.livejournal.com

Автор: Марьяна Романова

Жила в одной деревне женщина — Варварой ее звали. Её все считали дурочкой блаженной. Нелюдимой и некрасивой она была, и никто даже не знал, сколько ей лет — кожа ее была гладкой, а вот взгляд такой, словно все на свете уже давно ей опостылело. Впрочем, Варвара редко фокусировала его на чьем-нибудь лице — она была слишком замкнутой, чтобы общаться даже глазами. Самым странным было то, что никто не помнил, как она в деревне появилась. После войны путаница была, многие уехали, чужаки, наоборот, приходили, некоторые оставались насовсем... Наверное, и она была одним из таких странников в поисках лучшей участи. Она заняла крайний из пустовавших домов, у леса, самый ветхий и маленький, и за десяток-другой лет довела его до состояния полного запустения. Иногда сердобольный сосед чинил ей крышу, а потом бубнил в прокуренные усы: никакой, мол, благодарности, у нее дождевая вода гулко капала в подставленный таз, я все сделал, стало сухо, а эта Варвара мало того, что «спасибо» не сказала, так даже и не глянула в лицо. Никто не знал, на что она живет, чем питается. Она всегда ходила в платье из дерюжки, подол которого отяжелел от засохшей грязи, в одном и том же — но пахло от нее не густым мускусом человеческих выделений, которые не смывают с кожи, а подполом и плесенью.

И вот однажды в начале шестидесятых один из местных парней, перебрав водки, вломился к ней в дом — то ли его подначил кто, то ли желание абстрактной женственности было таким сильным, что объект уже не имел значения. Была майская ночь, тихая, ясная, полнолунная, с густыми ароматами распустившихся трав и проснувшимися сверчками — и до того всем селом отмечали Победу, играл гармонист, пахло пирогами, пили-ели-гуляли. Парня звали Федором, и шел ему двадцать пятый год.

Вломился он в дом Варвары, и уже сразу, в сенях, как-то не по себе ему стало. В доме был странный запах — пустоты и тлена. Даже у деревенского алкоголика дяди Сережи в жилище пахло совсем не так, хоть тот и пропил душу еще в те времена, когда Федор младенцем был. У дяди Сережи пахло теплой печью, крепким потом, немытыми ногами, скисшим молоком, сгнившей половой тряпкой — это было отвратительно, и все же в какофонии зловонных ароматов чувствовалась пусть почти деградировавшая в существование, но все-таки еще жизнь. А у Варвары пахло так, словно в дом ее не заходили десятилетиями — сырым подвалом, пыльными занавесками и плесенью. Федору вдруг захотелось развернуться и броситься наутек, но как-то он себя уговорил, что это «не по-мужски». И он двинулся вперед — на ощупь, потому что в доме было темно, окна были занавешены от лунного света каким-то тряпьем.

Ткнулся выставленными вперед руками в какую-то дверь — та поддалась и с тихим скрипом отворилась. Федор осторожно ступил внутрь, несильно ударившись головой о перекладину: Варвара была ростом невелика, и двери в доме были ей под стать. Помещение, в котором он оказался, было столь же темным. Федор быстро потерял ориентацию в пространстве, но вдруг кто-то осторожно зашевелился в углу, и животный ужас, какой наводит на большинство людей тьма в сочетании с незнакомым местом, вдруг разбудил в нем воина и варвара. С коротким криком Федор бросился вперед.

— Уходи, — раздался голос Варвары, тихий и глухой, и Федор мог поклясться, что слышит его впервые. Многие вообще были уверены, что чудачка из крайнего дома онемела еще в военные годы, да так и не пришла в себя.

Она протянула куда-то руку, отдернула занавесь, и Федор наконец увидел ее — в синеватом свете луны ее спокойное уродливое лицо казалось мертвым.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Автор: Андрей

Как обычно, я стоял на остановке, чтобы ехать на учебу. На улице было ужасно холодно. Люди, укутанные в море одежды и спрятавшие свои лица за громадные шарфы, стояли в ожидании автобуса. Я был среди этой толпы, как вдруг с противоположной стороны дороги я почувствовал ощутимое тепло и запах гнили. Обернулся в сторону остановки, но ничего подозрительного не увидел. Потом снова повеял этот теплый ветерок. Я оглядел рядом стоящих людей: они тряслись от холода, а мне стало невыносимо жарко. Я, наверное, выглядел как дурак, расстегивая свою куртку на морозе. Обернувшись снова, я вдруг заметил девушку. Она стояла лицом ко мне, на ней был сарафан фиолетового цвета, весь оборванный. Колени у неё были изодраны, а сквозь короткие, опущенные вперед волосы было видно месиво из крови и мяса... Это было не лицо, это действительно было месиво!

Я стоял и смотрел. Некоторые говорят, что в подобных неожиданных случаях не могут двигаться, но в моём случае ничего такого не было. Я мог отвернуться, мог идти, побежать, но не хотел этого делать. Я смотрел на девушку в ожидании, что будет дальше. Она глядела на меня, я чувствовал зловонный запах гнили, от которого меня чуть не вывернуло наизнанку, но я держался. Она сделала шаг, потом еще, и стала переходить дорогу. Мой глаз стал дергаться. Она приближалась, и тут я увидел надвигающуюся на нее машину. Я уже стал тянуть руку и открыл рот, чтобы крикнуть: «Стой!». Машина наехала на неё и промчалась дальше — она проехала сквозь нее, и девушка исчезла, словно её и не бывало.

Тут меня стошнило... прямо на стоящую рядом женщину. Ее злой взгляд я никогда не забуду. Я убежал оттуда и направился к себе домой. В носу всё стоял трупный запах. Я вбежал в подъезд, забрался на третий этаж и открыл дверь своей квартиры. Оказавшись внутри, я сполз по стене и сел на пол. Что это за чертовщина такая была? Никто ведь не видел её, только я один! Если расскажу ком-нибудь, то меня посчитают психом...

Я сидел, смотрел в одну точку, и тут словно почувствовал чье-то легкое дыхание на своей шее. Я тут же встал, успокаивая себя, что это самовнушение. Зайдя в спальню, я скинул ботинки и куртку и лег на кровать. Так и заснул.

Когда я открыл глаза, на часах уже было 03:00. Я посмотрел на телефон — там было семь пропущенных звонков от моего друга-одногруппника. Мы с ним вместе снимали квартиру. Его сейчас не было в квартире — наверное, заночевал у девушки.

Послышался шум из ванной. Я решил, что это вернулся Олег, но, выйдя из комнаты, не увидел света из-под двери ванной. А звуки доносились все отчетливее — как будто кто-то бил кулаком в стену...

Стараясь не паниковать и подойдя решительным шагом к двери ванной комнаты, я включил свет, открыл дверь — и просто рухнул на пол...

Там была она. Та самая девушка. Она стояла лицом к стене и билась головой о стену. На стене были видны отчетливые кровавые потеки. Ее месиво вместо лица выглядело теперь даже хуже, чем раньше. Привстав, я потянул руку к выключателю, отключил свет, медленно отполз от ванной и оказался на кухне. Там я стал вглядываться в темноту и вдруг увидел, как блеснули в темноте ее глаза. Она шла ко мне. Подошла очень близко, наклонилась, и ее лицо оказалось прямо напротив моего... Я отвернулся и прикрыл рот рукой. Я откуда-то знал, что она ничего не сделает со мной. Страх постепенно исчез, и я повернулся к ней. Подняв руку, я нащупал выключатель и включил свет. Она не исчезла (я даже удивился — ведь в рассказах о призраках они исчезают, когда включаешь свет). Она стояла всё так же, наклонившись ко мне.

Ее лицо, как я уже говорил, было ужасно, а тело было словно составлено из лоскутов кожи и мяса, местами было видно кости. Я смотрел, смотрел в её глаза, и меня пронзила жалость к ней. Она не отводила взгляд. Я протянул руку к ней. Дотронувшись, я понял, что она вполне реальна. Она была материальна, как и я. Я взял ее за плечи, приобнял и уложил на свои колени ее голову. Она послушно лежала, не двигаясь... Я гладил ее волосы, грязные от крови... и уснул.

Открыл глаза я от звука захлопнувшейся двери. Мой друг вернулся. Зайдя в кухню, он выронил пакет с продуктами и кинулся ко мне. Я был весь в крови, но кровь была не моя. Я знал, чья она была, а он — нет. Мои руки, лицо, ноги, шея — все было в крови. На руках у меня остались клоки ее волос. Кровавый след вел из ванной на кухню, ко мне. На стене ванной комнаты осталось пятно крови, образовавшееся, когда она лбом долбилась в неё. Звала меня, глупая... Я грустно усмехнулся, а Олег не понимал, что произошло.

Мы отправились на ту самую остановку, и я все ему рассказал. Он поверил мне. Мы стояли, и я смотрел вперед, на ту самую остановку. Я ждал, когда она появится. Мы простояли там почти весь день. Уже стало темнеть, и Олег, злой и голодный, уже хотел нести меня домой чуть ли не на руках, когда на остановке появился мужчина с букетиком искусственных цветов. Он положил их на землю и что-то говорил. Олег смотрел на него и крутил пальцем у виска, я же направился к мужчине. Олег дергал меня за рукав, но я скинул его руку.

Когда я подошёл к мужчин, он стоял, наклонив голову, и будто разговаривал с кем-то невидимым. Я знал, с кем он говорит. В тот момент я думал, что это отец девушки, но, как я узнал чуть позже, это было не так. Я тронул его за плечо. Он обернулся, и слезы блестели у него на щеках. Он быстро их вытер.

Оказалось, что сегодня ровно два месяца со дня смерти той девушки. Он был обычным водителем автобуса. Темным вечером ехал домой и не заметил девушку, переходящую дорогу. Автобус зацепился задним бампером за ее сарафанчик и волок ее по асфальту метров триста. Потом он остановился, но тело девушки уже было похоже на кусок мяса.

Он не был пьян, не уехал с места аварии, а повез в больницу. Там он в слезах рассказал, что натворил. Врачи с каталкой прибежали к автобусу, мужчина открыл дверь, и... внутри никого не было. Даже капель крови. Покрутив пальцем у виска, врачи посоветовали ему меньше пить.

Подавленный водитель уехал домой. Ровно в три часа ночи в ванной он услышал стуки. Он зашёл в ванную и увидел то же, что и я...

Я слушал рассказ водителя и ничего не понимал. Кто эта девушка? Почему, когда на остановке ее сбила машина, она исчезла, как призрак? И почему я смог дотронуться до нее в моей квартире, как к живому человеку?..

Мы пошли с Олегом домой. Я думал, а он просто шел рядом. Оба молчали до самого дома.

Через месяц я пришел на остановку с цветами, положил их на асфальт и еще долго стоял там в надежде снова увидеть ту девушку. Стоял всю ночь, стало светлеть, но ее не было. Она так и не появилась. Я был удивлен, почему водитель тоже не пришел сегодня с цветами.

Я стал уже забывать эту историю, но однажды вечером в дверь позвонили, когда я не ждал никого. Бросив взгляд на календарь, я как-то внезапно вспомнил, что сегодня прошло ровно четыре месяца с момент происшествия на дороге. Я подошел к двери, но остановился, услышав стук в ванной. Улыбнувшись, я направился к ванной комнате и открыл дверь. Там в петле висел мой друг. Его ноги судорожно били о стену. Я снял его так быстро, как мог, но было уже поздно. Я в ужасе обнимал его, как тогда обнимал ее. Что она сделала с ним?!

После этого ужасного дня я кое-как прожил месяц. Цветы я уже нес не ей, а своему другу. По прошествии месяца, сидя один в квартире, я боялся услышать вновь этот стук в ванной. Боялся, что она придет за мной. Ведь она забрала водителя — вот почему он не пришел тогда с цветами. Она убила его. И друга моего убила.

Время близилось к 03:00 ночи. Сердце билось быстрее. Я посмотрел на часы. 02:59. Минута длилась целую вечность.

Опять этот стук. Она пришла. Я не пошел в ванную. Лежал на кровати, смотрел на потолок. 3:05. Звук был все громче и громче, но через пятнадцать минут все резко стихло. Потом я услышал крик. Она кричала:

— Почему ты не идешь ко мне? Возьми меня к себе! Обними меня!

Я заткнул уши, не в силах этого терпеть. Дверь ванной тихо открылась. Я услышал медленные шаги босых мокрых ног. Она шла ко мне.

Я оцепенел от страха — вот теперь я действительно не мог пошевелиться. Она появилась в дверях. Со лба кровь капала на пол — она так сильно билась о стену, что разбила лоб до самого черепа. На полу в ванной, видимо, накапало много крови, и она босыми ногами стояла в этой луже, и теперь шла ко мне, оставляя красные следы. Я закрыл глаза, чтобы не видеть её. Она села на кровать, прилегла, обняла меня. Она дышала прямо мне в затылок, а ее рука обняла меня. Я посмотрел на ее сгнившую почти до кости руку, мне стало плохо. Пахло мертвечиной. Почему-то свежей, как будто она умерла не пять месяцев назад, а только сегодня этот чертов водитель протащил ее по асфальту. Она крепко сжимала меня, не хотела выпускать их своих гнилых рук.

Я знал, что она не виновата, что наполовину жива, а наполовину уже «там». Я был сам виноват в том, что она приходит ко мне. Но ведь она не убивает меня, как убила водителя или Олега — ей просто нужен кто-то рядом... Смирившись, я обернулся к ней и уже хотел обнять, но ее уже не было. Ещё долго я не решался встать.

Утром я нашёл на полу кровавые следы маленьких ножек, ведущих из ванной. Там меня встретила лужа крови, которая почти высохла.

Я съехал с квартиры, ничего не сказав об этой истории арендодателям. Я не носил больше цветов на эту остановку. Но именно в этот день ведь погиб Олег, и мне приходится ходить на кладбище с цветами к нему. И иногда, когда я стою у него над могилой, я чувствую, как она обнимает меня сзади своими кровавыми руками; как она дышит мне в спину на остановке своим могильным дыханием; как дуновение ветерка именно в этот день приносит запах свежей мертвечины...
Эту историю мне рассказала моя невестка. Произошло это больше десяти лет назад, ей тогда было 15 лет. Жила она со старшей сестрой, четырехлетней племянницей и отцом. Последний работал водителем и часто уезжал в рейсы. Получалось, что дети фактически жили с сестрой. Та уже успела выйти замуж, пожить отдельно, развестись и вернуться в отчий дом с дочкой. Мать моей невестки к тому моменту уже три года как умерла. Она очень тяжело болела, потом у неё обнаружили рак, лечить было уже поздно. Конечно, для них это была страшная потеря. Моя невестка рассказывала, что её мать была хорошим человеком, и что они все ее очень любили. Дальше буду излагать от лица невестки саму историю.

«Было обыкновенное утро — осень, пасмурно. Сестра уже уехала на работу, а я собиралась в школу и попутно должна была отвести племянницу в детсад. Мы были уже в коридоре, почти оделись, и тут раздался звонок в дверь. Я, конечно, удивилась. Глазка не было, и я спросила: «Кто там?». Тишина. И тут племянница, указывая на дверь, сказала: «Там тетя!». А она у нас, как многие дети в этом возрасте, видела то несуществующих дядь, то кошку, то просто говорила: «Он на меня смотрит». Мы, естественно, отвлекали её или говорили, что всех сейчас прогоним.

Но в то утро мне стало не по себе. Я понять не могла — она что, через дверь видит?.. Опять раздался звонок, и меня начал сковывать страх. Я на несколько шагов отошла от двери и встала. Меня слегка трясло. Племяшке показала жестом — тихо, молчи. А она мне шепотом: «Там тетя, она страшная», — и собралась заплакать. Я ей просто поверила. Схватила зонт и закричала: «Пошла вон, не пущу!». И тут услышала отчетливо шаркающие, удаляющиеся шаги...

Мы живем на 9-м этаже, и из квартиры шум лифта слышен хорошо. Через какое-то время я услышала, как лифт поехал вниз с остановкой на 8-м этаже. Я подошла к окну в состоянии, близком к лихорадке. Окна выходят во двор, и я стала наблюдать за дверью подъезда. Сначала вышел сосед с 8-го этажа. А за ним по лестнице стала медленно спускаться женщина. Пошла по двору в сторону дороги. Я оцепенела, слыша стук своего сердца. На женщине было мамино серое платье, в котором её хоронили, и, главное, походка была ёё, прихрамывающая — я бы её ни с чем не спутала!

Вдруг женщина остановилась, обернулась и стала смотреть вверх. Мне показалось, что она меня видит. Лица я разглядеть не смогла — слезы мешали. Не выдержав, я села на корточки. Из ступора меня выдернула племяшка — она дернула меня за рукав со словами: «Мы идем в детсад?».

В тот день я никуда не пошла, к двери не подходила вообще, мне было страшно. Сестра мне поверила — съездила в церковь, сделала все, что нужно. Мы и помянули, и на кладбище ездили. А племяшку я как-то раз потом спросила как бы между прочим: что за тетя, мол, где ты её видела? А она мне ответила: «Так она рядом с тобой стояла, страшная, худая...».

Больше я ни о чём её не спрашивала. Мне хватило. Слава богу, что я не открыла дверь...».
Мало кто задумывался над тем, что может происходить в подвальных помещениях городских больниц. «Как что? Морги же там!» — скажете вы. Или складские помещения. А может, там проводятся безумные, противные природе опыты над людьми? «Ха, да такое же бывает только в кино!» — будет ваш ответ. Но если посмотреть с другой стороны, не снимают ли эти фильмы для того, чтобы честные граждане только и думали, что всякого рода доктора Франкенштейны не более, чем фантазия?

Нужно быть оставленными всеми богами, чтобы думать, что наука и государство способны отказаться от тех благ, что могут принести так называемые «противозаконные» опыты. Само собой разумеется, что никто открыто об этом не заявит, а этот ужасный факт будут всячески скрывать. Для честного человека это будет звучать отвратительно — как можно использовать людей против их воли ради каких-то научных целей? Ещё старик Кант сказал: «относись к человеку всегда только как к цели, и никогда как к средству».

Я не хочу выступить с оправданием людей, проводящих подобные опыты, просто замечу, что крупные прорывы в медицине после Второй Мировой войны были в тех странах, которые сумели завладеть медицинскими исследованиями нацистов. В Союзе подобные опыты, кстати, тоже проводились. Все видели отвратную полнометражку «Секретных материалов», что вышла в две тысячи восьмом? Поясню, там злодеями были доктора, подпольно проводившие пересадки голов. А все ли знают, что подобные эксперименты проводились ещё в шестидесятых в Советском Союзе? Имени доктора я уже не помню, но суть была в том, что он пересадил голову щенка его матери. Животное прожило несколько часов, после чего скончалось. В правительстве тогда эти опыты не приняли всерьёз — доктор покончил с собой, а исследованиями завладели американцы. Вот они сумели пересадить обезьянью голову, а где удались опыты на обезьяне, там скоро повторят эти же опыты на человеке.

Ей-богу, мне страшно представить, как такие опыты проводятся на нашей Родине! И говорит во мне не моральное чувство, а ужас перед безалаберностью русских людей. Вспоминается история с одной больницей, в которой медицинские отходы выбрасывали прямо на свалку — ошмётки кожи, мышц, куски пищеводов, желудков, сердца — всё это ели бездомные собаки, а потом, привыкнув ко вкусу человеченки, стали нападать на людей. Не удивлюсь, если из тайных лабораторий случались побеги «экспериментального материала» — какие-нибудь гибриды человека и крысы, рыскающие по помойкам в поисках пропитания.

Долгое время сам я относился к подобного рода историям как к глупым выдумкам, годным лишь для развлечения, пока сам не стал героем одной из них.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
Поехал я как-то раз с друзьями ночевать на Новосибирское водохранилище. Приехали, приготовили шашлыки, палатки поставили, поплавали... Наступил вечер, мы сели у костра и стали страшилками баловаться. Мой друг Саша стал рассказывать легенду про парня, который утонул в этих местах и теперь время от времени появляется на берегу и пугает отдыхающих. Естественно, никто ему не поверил.

Ночью я спал в палатке со своим псом Тайсоном. Ночью бедолаге приспичило в туалет, и он стал меня будить. Я встал, открыл палатку и вышел прогуляться с Тайсоном. Пёс справил нужду и куда-то убежал. Я стал ждать, когда он вернётся. Вдруг вижу — по берегу идёт мужчина. Шатаясь, он подошёл ко мне и весьма невнятно попросил закурить. Я резко сказал, что не курю (от мужчины несло каким-то очень неприятным запахом, но это был явно не перегар). Тот отвернулся и пошёл в море. Нырнул, и всё. Я стоял ещё минут двадцать, а он так и не показался, хотя ночь была лунная, и я точно увидел бы, как он вылезал из моря обратно. Мне стало жутко, но тут прибежал Тайсон, и я вместе с ним залез обратно в палатку.