Предложение: редактирование историй

Самые страшные за последнее время

Первоисточник: probytexta.blogspot.com

Автор: Andrei L.

Когда мы въехали в деревню был уже вечер. Темнеть еще не начало, но солнце уже ушло за горизонт. Я притормозил возле покосившегося зеленого забора, заглушил мотор и откинулся в кресле.

— Вот… Приехали… — сказал я, закуривая сигарету.

Светка, дремавшая на соседнем сиденье, вздрогнула и посмотрела на меня.

— А? Уже? Быстро так… — заговорила она вполголоса, потихоньку просыпаясь.

— Ага. Вот тут я и провел свое детство, — кивнул я в сторону бревенчатого дома за забором. — Пошли, что ли?

— Пошли.

Я вышел из машины и открыл багажник, в котором лежал наш скромный скарб. Светка вышла следом.

— Красиво тут.

— Наверное, — я пожал плечами.

— Тебе не нравится?

— Да не знаю. Обычно.

— Ну ты даешь, — она улыбнулась.

Я хлопнул дверцей багажника и направился к калитке. Дверь открылась не сразу. Пришлось хорошенько ее подергать так, что одна из досок почти отвалилась — осталась держаться на одном ржавом гвозде.

— Ты идешь? — кивнул я в сторону дома.

— Угу, — Светка ответила, внимательно оглядываясь по сторонам.

Дом, в котором мы решили провести те выходные, принадлежал когда-то моему деду. Именно здесь я провел все свое детство. Родители все время уезжали на заработки, приезжали очень редко и то ненадолго, и бабушка с дедушкой заменяли мне отца и мать. Когда стариков не стало, за домом несколько лет приглядывали. Иногда я, иногда родители. Но со временем интерес к нему пропал и вот уже три года сюда никто не наведывался. До тех пор, пока Светка, моя будущая жена, не захотела приехать, посмотреть на мою родину. Сколько я ее ни отговаривал, она была непреклонна. Ее не пугало ни то, что удобств тут никаких нет, ни то, что нормально готовить не было возможности. Все мои аргументы лишь подзадоривали ее. В конце концов я махнул рукой — спорить с ней бесполезно. У нее к тому времени даже сумки уже были собраны.

Войдя в дом, я без особой надежды шлепнул рукой по выключателю. К моему удивлению, в сенях загорелся свет.

— Вот. А ты говорил — в темноте сидеть будем, хихикнула Света, заходя следом. — Ну ведь здорово же тут, — протянула она, проходя в комнату и надевая очки.

Я поставил сумку с продуктами на стол.

— Поесть приготовишь?

Светка кивнула. Я пошел по дому осмотреться. Все было так, как несколько лет назад, когда я в последний раз приезжал сюда. Только многолетняя пыль повсюду выдавала что тут никто не живет. Вот на этой кровати все время отдыхал дед. Вон на тумбочке его любимый «Рекорд», по которому он любил смотреть хоккейные матчи и новости. Вспомнилось, почему-то, как он сокрушенно качал головой, сидя у телевизора. Я осторожно протянул руку к ручке выключателя. На секунду в голове промелькнули сомнения — а стоит ли. Но, спустя секунду, я решительно повернул переключатель. Раздался звонкий щелчок, который в тишине показался особенно громким. Телевизор зашипел и на экране появилась горизонтальная полоса, которая плавно растянулась на весь экран.

— Даже телевизор работает, — раздался за спиной Светкин голос.

От неожиданности я вздрогнул.

— Да. Только один «снег» показывает. Хотя… — я стал поворачивать ручку переключателя. По первым трем каналам был белый шум, а вот на четвертом появилась картинка. Шла реклама.

— Оставь хоть это. Хоть не в тишине сидеть, — попросила Света.

Я согласился с ней. Тишина очень сильно давила. Да и вообще. Атмосфера любого пустующего дома очень угнетает, а уж старого дома — тем более. Низкие потолки, пыль, запах годами не проветриваемого помещения — все это вызывало только тоску и желание убежать отсюда подальше.

Я вернулся в комнату, где Светка накрыла на стол. Ужином это можно было назвать с большой натяжкой, но с дороги жутко хотелось есть и даже свежезаваренная лапша быстрого приготовления с едва подогретой тушенкой казалась царским обедом.

— Слушай, — Светка прервала молчание за столом, — тут так много икон, но все какие-то странные, не такие как в наших церквях. Почему?

— Это бабушкины. Я ее почти не помню — она умерла, когда мне было пять лет. Помню только что она ходила в какой-то молитвенный дом на краю деревни. Иконы писал один из ее «коллег по цеху» и раздавал прихожанам… В обмен на деньги, я думаю, хотя, точно не знаю.

— Понятно.

— Еще помню, как бабушка прибежала с очередного молебна, схватила икону и начала подбегать к каждому, крестить и читать какие-то молитвы. Ее руки тряслись, а голос дрожал. Я не понял, что случилось, но вечером услышал, как она за столом родителям рассказывала, что в деревне появился упырь.

— Серьезно?

— Ага, — усмехнулся я, — нападал по ночам на прохожих. Троих распотрошил так, что с трудом опознали. Мужики со всей деревни стали дежурить, чтобы поймать его.

— И?

— Поймали. Упырем оказался пьяный дядя Костя — местный ветеринар. Начал ловить «белочку» и нападать на людей. Забрали его в дурку, а что с ним дальше было — я не знаю.

— Мда… — Света потерла переносицу и поправила очки.

Неожиданно в окно что-то глухо стукнуло. Мы оба вздрогнули.

— Это еще что такое, — я подошел к окну. На улице была уже ночь, но луна светила ярко поэтому можно было разглядеть если не все, то хотя бы то, что было возле дома. Ничего необычного я не увидел. Я осторожно потянул за ручку окна, чтобы открыть его.

— Может, не стоит? — сказала Света вполголоса.

— Да брось, — я старался скрыть страх, но предательский комок в горле превратил мой голос в хрип.

Окно с хрустом открылось и сверху посыпалась пыль, осыпавшаяся краска и труха. Я высунулся в окно.

— Эй! Кто здесь?

В кустах напротив окна что-то зашевелилось, захлопало и вылетело в нашу сторону. Светка взвизгнула, а я присел и тут же услышал громкий смех.

— Смотри, — выдавила через смех Света.

Я посмотрел в ту сторону, куда она показывала, на полке сидел воробей и с гордым видом смотрел на нас. Мы, смеясь, выпроводили гостя на улицу и отправились спать.
Проснулся я от того, что почувствовал, как Светка встает с кровати.

— Ты чего? — спросил я.

— В туалет схожу, — ответила она сонным голосом.

— Ааа, — я зевнул, — щелкни телевизор, я, наверное, уже не засну.

Светка повернула ручку переключателя и пошла к двери. По единственному каналу шел какой-то нафталиновый фильм, под который я благополучно и вырубился буквально сразу же. В очередной раз очнулся я от какого-то шипения. Через пару секунд я понял, что шипение исходило от телевизора, который уже вместо фильма показывал белый шум. Я потянулся и посмотрел на Светкину половину кровати. Пусто. «Не понял» — подумал я, «Снова в туалет вышла что ли?» Я встал с кровати. Сначала хотел выключить телевизор, но появившееся непонятное чувство тревоги подсказало, что надо сначала включить свет.

— Света? — крикнул я, — ты в доме? Свееет?

Тишина. Значит, точно на улице. Я вышел в соседнюю комнату, окна из которой выходили на туалет. Включил свет и подошел к окну. Луна светила по-прежнему очень ярко, я взглянул в окно и увидел ее.

Она танцевала на поляне возле дома, задрав руки кверху, стоя на цыпочках, как настоящая балерина. Тревога отступила, я облегченно вздохнул и постучал в окно. Света обернулась и, увидев меня, улыбнулась. Быстренько подбежав к окну, она звонко засмеялась и, сквозь смех, бросила:

— Иди дверь открой!

— Сама, что ли, не можешь? — недовольно буркнул я.

— Неа, открой уже!

Я раздраженно пошел к двери. «Ну и шутки среди ночи» — возмущался я про себя. Подойдя к двери, я с удивлением обнаружил, что она не закрыта, а лишь прикрыта. Я рывком дернул дверь на себя и, скрестив руки на груди, уставился в проем. Светка подбежала к двери и улыбнулась.

— Ну? И что за шутки? — я постарался сделать голос как можно раздраженнее.

— Можно мне войти? — задала она глупый вопрос и снова улыбнулась.

— Ты совсем что ли? — я не смог сдержать удивление. Я демонстративно отвернулся от нее и стал разглядывать комнату. Внезапно чувство тревоги вернулось. В комнате что-то явно было не то. Но что именно мне было непонятно.

— Так войти-то можно? — Света повторила дурацкий вопрос.

— Ну конеч…

СТОП!!! Я оборвал себя на половине фразы. Как горячая рука стукнула меня по голове и виски запульсировали в унисон к участившемуся сердцебиению. Внезапно я понял, что именно было не так в комнате. Зеркало. Оно стояло как раз напротив двери и в нем я видел отражение дорожки к дому, кустарники и бурьян. Но отражения Светки в нем не было. Ноги стали ватными, а в голове словно зазвенели колокола. Я медленно обернулся назад к двери. Света, а точнее, то, что себя за нее выдавало, стояло на пороге, приподняв одну ногу, собираясь сделать шаг. На лице по-прежнему сияла улыбка. Увидев мой, взгляд она… Оно заулыбалось еще шире. Потом еще шире. Такой неестественно широкой улыбки я еще никогда не видел.

— Ну? — спросило оно, не переставая улыбаться, — я войду?

Внезапно, словно флешбэк в фильме, в голове возник образ бабушки. Она стояла передо мной, маленьким еще мальчишкой, и строгим голосом наставляла, грозя пальцем: «Аки зло буде стукать се о врата, да не держи умысла просите ей до дому. Лише тогда сотворит се беду, когда-то сам упросишь его войти». Вот почему существо в дверях задавало такие странные вопросы. Ему нужно мое приглашение чтобы войти в дом и сделать… А что оно может сделать? Я даже подумать об этом не решался.

— Нет! — с трудом выдавил я.

Улыбка сменилась недоумением.

— Почему?

— Уходи, прошу тебя! — я чувствовал, как постепенно теряю контроль над собой, приближаясь к истерике. Существо снова улыбнулось, на этот раз наполовину, отчего сильно исказилось. Это даже не улыбка, скорее гримаса. Это точно не было Светкой, такого выражения лица я у нее ни разу не видел.

— Неужели не пустишь меня? Тут холодно все-таки.

— Убирайся, — проблеял я.

Я судорожно пытался вспомнить хотя бы одну молитву, но ничего в голову не приходило.

— Отче наш… Отче наш… Ежисе… Еже… Иже еси… — Бормотал я, садясь на пол и крестясь.

«Светка» звонко засмеялась:

— Не получается? Глупенький! Это в сказках только работает. Впусти меня, наконец. Я же люблю тебя.

Я ничего не ответил, лишь сидел на полу и крестился, чем, судя по всему, вызывал восторг существа на пороге. Улыбка не сходила с его лица, иногда оно издавало какие-то звуки, напоминающие нервное похихикивание, отчего ужас брал еще сильнее.

Не знаю, сколько времени прошло, казалось, что целая вечность. За спиной существа небо стало светлеть. «Рассвет» — пронеслась мысль в голове. Брови на «Светкином» лице поднялись домиком. Оно повернулось сначала назад, потом уставилось на меня снова. Посверлив пару секунд меня взглядом, оно погрозило пальцем, развернулось и побрело прочь. Я проводил его взглядом до тех пор, пока позволял дверной проем и рухнул на пол.

Проснулся я на полу оттого, что в лицо бил яркий свет. Я открыл глаза и осмотрелся. Судя по всему, время приближалось к обеду. Дверь была открыта настежь и слегка покачивалась от легкого ветра. С улицы доносилось пение птиц. Я поднялся на ноги. Все тело ужасно ломило, а в голове начали мелькать события минувшей ночи.

— Что это, блин, было такое, — пробормотал я вслух. Я вошел в комнату, где мы спали. По-прежнему работал телевизор: на этот раз шел обзор новостей. Выключив его, я посмотрел на вещи, лежавшие на столе. Мой телефон, туалетная вода, одежда, бритва… «Где Светкины вещи?» — спросил я себя. Ничего, что могло указывать на ее пребывание. Перерыв все и не найдя ни одной, даже самой маленькой вещички, я сел на кровать и достал телефон. Пролистав все контакты на букву, «С» я не нашел ее номер. «Бред какой-то» — подумал я. Но ничего, ее номер я знал на память. Набрав хорошо знакомые цифры, я нажал на вызов. «Номер не существует» — ответил в трубке равнодушный голос.
+307
Ю
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Ольга Рэйн

В середине весны рыжая Жулька, жившая в подвале первого подъезда, ощенилась пятью щенками.

— Принеси колбасы, — велела Юка. — Я у мамы сарделек выпрошу, Жульке надо хорошо питаться, она же их кормить будет.

Колбаса у нас в доме была на строгом учете: чтобы обеспечить Жульке полноценное питание, мне пришлось самому жевать пустой хлеб, зато два ломтика сэкономленной докторской я завернул в старую «Комсомольскую правду» из стопки за унитазом и вечером понес во двор.

У подвального окна велосипеды были свалены горой — Юкина «Кама», два одинаково поцарапанных и помятых, неотличимых друг от друга «Школьника» близнецов Хохолко и ярко-красная «Ласточка» Леночки Меньшиковой, слишком большая для нее, доставшаяся ей от пропавшей полгода назад сестры Наташки. Наташка была старше нас на три года, собирала переливные календарики и тайно любила актера Михаила Боярского. Однажды в октябре у них отменили физру, Наташка не стала ждать автобус, пошла домой пешком, и больше ее никто не видел.

Через месяц отец сказал Лене, чтобы она брала Наташкин велосипед — «к матери в психдиспансер после школы ездить, но не срезать через лесопосадку или по-над прудом, только по обочине дороги, слышишь, доча, в глаза мне посмотри и пообещай, хорошо, заечка моя, не пойду больше спирт пить с мужиками, сегодня последний раз, обещал уже, будут ждать в гараже…» Мы с Юкой как-то зашли Леночку звать гулять, а она стояла перед велосипедом на коленях, прямо в подъезде у батареи, и прижималась щекой к раме. Нас, застывших в дверях, она не заметила. Юка молча дернула меня за рукав, и мы ушли.

Я прислонил свой велосипед к общей куче и залез в подвальное окно.

— Все плохо, — сказала Юка, повернув ко мне серьезное лицо. — Жулька дышит все хуже. И не пьет совсем! Щенки плачут…

Близнецы Хохолко — Вася и Серега — кивали. Для освидетельствования мне были предъявлены: отколотая миска с водой, нетронутая сарделька, аккуратно сервированная на куске картона, три неподвижных комочка шерсти, уже почти холодных, с едва двигающимися от дыхания боками. Еще двое копошились в коробке, в их писке чувствовалась тревога. Жулька лежала обмякшая, с глазами, подернутыми болью и безразличием.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
+305
Первоисточник: https

Автор: Chainsaw

Дорогая редакция...

Я сижу за рабочим столом, а передо мной лежат несколько пожелтевших тетрадных листов, плотно исписанных. Это письмо. Когда-то письма действительно начинали так. Одна тяжело больная пожилая женщина написала его непослушной рукой двадцать пять лет тому назад, так что чернила с тех пор расплылись и выцвели до фиолетового. И это послание содержит в себе больше ужаса, чем кажется на первый взгляд и чем я когда-либо буду в состоянии себе вообразить.

Вот как оно попало ко мне.

В начале девяностых я удачно устроился в крошечную газетку родного Борисоглебского района. Был я зеленым салагой, только что из армии после училища, искал хотя бы стажировку, но работы не было никакой вообще, меня не брали даже в хозяйство перекидывать вилами силос. Но мне повезло: через знакомых отца мне предложили должность в Борисоглебском вестнике, еженедельном издании со штатом в пять человек, включая водителя, которое выходило тиражом всего несколько тысяч плохо пропечатанных экземпляров. Я проработал там только год. Чем только не занимался, в частности в мои обязанности входил разбор почты.

Помню, там было скучно. Что передовицы об успехах вновь запущенного сахаросвекольного завода, что письма от местных старушек с народными рецептами от варикоза — все было до скрежета зубовного тоскливо и не соответствовало моим ожиданиям от репортерской работы. Но несколько случаев... выбивались из колеи, а хуже вот этого со мной не происходило ничего. Ниже — дословная (не считая небольшой корректуры) перепечатка одного из пришедших в редакцию писем. Того самого письма. Порядком потрепанный оригинал, написанный дрожащими печатными буквами и местами почти не читаемый, я храню в пухлой папке на антресолях. Раз в пару лет обязательно вспоминаю о нём, достаю и со странным чувством перечитываю, затем аккуратно убираю назад в пластиковый файл. В моей папке есть и пара вырезок из той самой газеты, набранных моей же рукой. Каждый раз я думаю одну и ту же мысль: «я мог быть внимательнее, я мог это остановить, я мог спасти», по кругу раз за разом. «Господи боже, я ведь мог это остановить».

Мог ли я? Случилось то, что случилось. Я пишу это не для того, чтобы меня осудили, так что не трудитесь. Просто имейте в виду, что время от времени происходит и такое. Возможно, прямо сейчас, возможно, совсем рядом с вами.

Жарким и пыльным летом 1992 года я неаккуратно вскрыл очередной конверт из скопившейся за неделю тонкой пачки. В залитой солнечным светом редакции я был один, только мухи бились об оконные стекла с тоскливой неутомимостью, да гудел бесполезный вентилятор, размешивая лопастями духоту. Я наискосок пробежал глазами по спутанному пространному тексту, едва улавливая смыслы, затем сложил листы в порванный конверт и бросил его в тумбочку «разобрать позже, когда-нибудь», другой рукой уже потянувшись за следующим. В тумбочке письмо пролежало до осени, до дня, когда я выдернул ящик, отыскал его среди прочих и принялся перечитывать вновь и вновь, водя дрожащим пальцем по строчкам. Скорчившись на своем стуле. Очень внимательно. Сам того не желая, но запоминая наизусть.

Прочтите его вместе со мной.

* * *

Дорогая редакция, меня зовут Галина Николаевна, пишу вам из Грибановки. Раньше я была конструктором, работала в области, но так уж повернулось, что настиг меня инсульт, и даже, говорят врачи, не один. Так что пришлось, как выписали, вернуться в старый мамин дом здесь, в деревне. За кульманом работать я больше не могу, пишу-то вот еле-еле. Хорошо, добрые люди помогают кто чем: кто яиц утренних занесет, кто яблок на крыльце оставит. Сосед Саша часто круп да овощей приносит, а сама я и ходить без костыля не могу, даже до рынка. И ладно бы еще ходить, так ведь и с головой после больницы нехорошо стало: на линейку эту раздвижную смотрю, а что делать с ней — не понимаю, смех да и только. Вчера, например, гляжу на плитку на кухне, гляжу, и не помню что такое. Потом вспомнила — и смеюсь, ну, мол, совсем дурная стала. Не дай бог никому, конечно. Но пишу я вам не за себя! Я уж приспособилась худо-бедно, соседи помогают, опять же, Людмила почтальонка газету вашу носит, Слава — крупы да макарон. Засвечу лампочку и читаю сижу, или радиоточку слушаю, много ли мне, старухе, надо. А вот ребеночка жалко — сил нет!

У нас семья была большая, пять детей, я из старших, за всеми следила и не жаловалась. Нам с мужем покойным не повезло с детьми, не успели, а тут я подумала и предложила Славе со мной сынишку оставлять, как будто в детский сад. Он на работу уходит, на кого ж парня оставить еще, а мне все равно делать нечего, да и калитка у нас смежная — все удобства! Навязалась я им в нянечки, в общем. Мальчонку Костей зовут. Фамилию их не помню, да вы по адресу посмотрите. Я и не думала сперва, что у него дети есть, а он потом и рассказал, что у них авария была, сам он овдовел на месте, других родственников не осталось. И как будто мало, что Костя сиротой остался, так еще и пострадал в той аварии. Двое нас тут инвалидов, стало быть. Папка золото у него, но как помочь не знает, женский уход ребенку необходим.

Когда Стас Костеньку привел, у меня аж слезы навернулись, уж такой он худенький, бледный, спотыкается, как олененок молодой. Замечательный мальчик, очень послушный, и весь в отца. Грустный только, не говорит совсем, кушает плохо. Чуть о маме стану спрашивать — сразу в слезы. Не удивительно, такая травма в его годы. Ну и ладно, и не надо, переболит со временем. Всякое бывает, а жить надо дальше! Мы вон войну пережили какую страшную, и ничего. Так я считаю и ему тоже говорю.

И повелось у нас: Стасик на работу — сына ко мне, а на ночь забирает, ну и продукты носит, как всегда. Гулять мы не ходим, куда там с нашими-то ногами, но время проводим весело. Папка кубиков купил цветных, игрушек. Я Косте книжки вслух читаю; он и сам умеет, но одним глазиком несподручно. Я ему и бабушка, и нянечка, и медсестра — повязочки меняю, капельницы; и так мы подружились, что по вечерам уходить от меня не хочет, цепляется и рыдает. Оно и понятно. Папка его (ну вот, опять забыла как звать) как заходит, все говорит про операцию. Операция мол Косте нужна, операция, а у нас таких не делают, нет соответствующих светил. Смотрит на сына, а в глазах такая боль и любовь! Вы не представляете. Костя все молчит, только к стенке перекатывается.

Я к ним и сама привязалась уже как к родным, тоже бывает реву по ночам — угасает ведь мальчонка, никогда уж на велосипеде ему не кататься, с девочками не дружить, в кубики и в те не поиграешь, не ухватишь ведь толком. Я собственно потому и подумала, пока газету читала: чем черт не шутит, напишу вам в газету, вы Сережу расспросите, какая точно операция им нужна. Он знает, сам медик по образованию. Можно ведь передовицу дать, общественности рассказать, так мол и так, такое горе в семье, нужны столичные специалисты. Вдруг удача будет, и хотя бы одну ножку удастся спасти ребенку. Вам не трудно, а дело доброе на том свете зачтется.

Ну вот и все, пойду я Костика кормить, а то слышу, стучит. Вы уж простите старую, если непонятно написала, а лучше просто приезжайте и познакомимся, чаю все вместе попьем. Держаться — важно, конечно, но и мир не без добрых людей, человек не одинок. Когда собственных сил не хватает, нужно обращаться к людям, а не стесняться, так я считаю.

* * *

Нашли их случайно, через два месяца после отправки этого письма. Работница почтамта не достучалась до хозяйки и вошла в дом. Оказалось, у Галины Николаевны случился еще один инсульт, так что половина тела совсем отнялась, и встать на стук она не смогла. В задней комнате, превращенной в детскую, нашли в кровати мальчика лет шести в шоковом состоянии, позднее опознанного: пропавшего полгода назад ребенка, про которого тогда все решили, что он утонул, упав с понтона. От Кости к тому моменту оставалось очень мало, он весил килограмм 12. Органы зрения, слуха, язык и некоторые внутренние органы были удалены в результате, очевидно, целой серии хирургических операций, проводившихся на протяжении длительного времени. Также почти полностью отсутствовали конечности, на оставшихся культях были наметки, делящие их на сегменты — план предстоящих ампутаций, во множественном числе. Попытки наладить контакт остались безуспешными, Костя не реагировал, только издавал пустым горлом клекочущие звуки.

Сосед бесследно исчез, в подвале самовольно занятого им пустовавшего дома нашли саму операционную. Галина Николаевна путалась в показаниях ввиду общей спутанности сознания и ценных данных о личности психопата предоставить не смогла. Не вспомнила даже имя соседа. Она до самого конца не понимала, что происходит, предлагала всем выпить чаю и подождать прихода «отца ребенка». Обвинения ей не были предъявлены, женщину поместили под медицинскую опеку.

В тот день я был в доме (как представитель прессы, но больше как знакомый оперуполномоченного) и видел это. Существо. Костю. Долго решали вопрос с транспортировкой, я постоял в дверях и ушел. Закурил на крыльце. Мимо проносили пожилую женщину, своим перекошенным ртом она бормотала имя ребенка: беспокоилась как же он без нее.

В этот момент меня словно ударило током. Я побежал к машине, сказал гнать в редакцию. Нашел письмо. Остальное вы знаете.

Органы попросили ничего не печатать, но я бы и не стал. Вскоре я уволился и переехал в ЦФО, журналистикой больше не занимался. О судьбе ребенка мне ничего не известно.

Мог ли я остановить это? Мог ли помочь, если просто читал бы почту чуть внимательнее в тот исполненный горячего марева день? Заподозрил бы неладное? Догадался бы, что где-то маньяк-психопат и сумасшедшая старая ведьма держат и продолжают кромсать, калечить ребенка?

«Дорогая редакция» — начиналось письмо, как и сотни других. Я спрятал его. Увез с собой, уезжая, и вы первые, кому я рассказал о нем. Откуда мне было знать? Мы не отвечали за контроль оказания медицинских услуг, мы печатали передовицы про решения местного сельсовета и ремонт блядских оградок в парковой зоне райцентра. Да... Много, очень много оправданий я придумал для себя с тех пор.

Но мне не дает покоя то, что, судя по письму, в августе 1992 года у мальчика Кости еще оставался один глаз. И как минимум одна нога.
+279
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Елизавета Семенова

Ловко спрыгнув на схваченную первым ледком землю, Егор улыбнулся вознице и приложил руку к козырьку. Единственный согласившийся везти его в такую глухомань мужик что-то неопределенно буркнул, надвинул на глаза шапку и, погладив длиннющую бороду, стал разворачивать телегу. Егор еще долго смотрел ему вслед, пока глаза не перестали различать очертания в зимних сумерках: парню показалось, что возница торопливо и как-то неправильно перекрестился. Плохое начало.

Оставалось только найти дом, в котором он будет квартировать ближайшие пару лет, уж никак не меньше. Егору вспомнился старый седоусый полковник с красным лицом, который все брызгал слюной и пытался втолковать ему, что рано или поздно все эти суеверия они победят, если в каждую такую деревеньку поселить одного красноармейца. Для начала выведать, не прячут ли местные попов, не построили ли церковь вместо разрушенной, не молятся ли тихонько по домам. Просвещать их надо, просвещать, Егор Алексеевич! Ты же у нас первый по этому делу, вот и поезжай! Начнешь с малого, а потом, если самому тяжко или население агитации воспротивится, только весточку подай, ужо мы по их мракобесию вдарим и серпом, и молотом…

Да уж. На словах оно, конечно, очень неплохо получается. И перспективы-то какие. Егор представил, как через пару лет приедут с проверкой, а у него тут в каждом доме вместо Христа — Ленин со Сталиным на стене! И веселый рабочий люд вечером проводит собрания, говорит о коммунизме, о советах, колхозе, стыдит какого-нибудь Пахомку-пастуха за пьянство, хвалит Фому-пасечника за перевыполненный план и другим в пример ставит. И так он замечтался, что не заметил, как совсем стемнело. Впереди виднелись огоньки домов, плыл запах сытной деревенской кухни… Благодать. Так и стоял бы, да зябко уже.

Егор уверенно зашагал по широкой, но очень уж неухоженной дороге к деревне, размышляя, с чего бы начать. Нет, одобренный начальством план у него, конечно, был. Но кто ж тут проверит до мелочей? Главное — результат! А план и изменить можно, смотреть-то надо по ситуации. И пока Егор мысленно возводил в центре деревни школу, любовно укладывая каждый камешек в ее основание, справа будто из ниоткуда появилась девчонка. Красноармеец аж вздрогнул, но тут же улыбнулся, снял фуражку, обратился к ней:

— Здравствуйте, девушка!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
+263
Первоисточник: rulit.me

Автор: Денис Голубеев

ВНИМАНИЕ: в силу своих особенностей данная история не может быть подвергнута редактированию администрацией сайта, так как в этом случае будет утеряна художественная целостность текста. В результате история содержит ненормативную лексику и жаргонизмы. Вы предупреждены.

------

Свободных мест в вагоне метро не оставалось, однако и толчеи в проходах не было. Пассажиры, те, кто не спал, уткнулись в мобильные устройства, и, судя по манипуляциям пальцев, общались в соцсетях — лайкали фотки. В случае особого расположения могли и смайлик послать. И в ответ получить такую же карикатурную рожицу. Забавно. Пиктографическая письменность возникла вместе с Цивилизацией. Спустя тысячелетия люди вновь общаются посредством пиктограмм.
А вот чтением книг занимали себя лишь двое, причём один из них — невзрачный мужичок средних лет — листал брошюру какой-то очередной евангелистской секты.
Деградация и мракобесие. Похоже, мне посчастливилось жить в конце Истории, чему я несказанно рад. Разрушение привлекательно. Разрушение эффектно. Много ли найдётся желающих поглядеть как строят дом? Зато, когда здание взрывают, зрителей столько, что не протолкнуться. Тут, главное, самому не оказаться под обломками. Я не окажусь. Я осторожный.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
+226
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Антон Швиндлер

Вы, наверное, знаете, что в облицовочных плитах Московского метро полным-полно всевозможной окаменевшей допотопной живности? Несколько лет назад я увлечённо разыскивал вмурованные в холодный камень оттиски древней жизни. Сначала я, как и все, штудировал разные тематические сайты и форумы, разглядывал фотографии, сохранял их себе на жёсткий диск. Потом мне стало этого мало, и я отправился по уже известным местам, чтобы увидеть всё то, что видел только на мониторе компьютера.

Да, это было потрясающе… Представьте — неисчислимую бездну лет назад в тёплой воде копошился безвестный трилобит, он прожил отпущенный природой срок, или, быть может, пал жертвой несчастного случая и его тело тихо легло на илистое дно такого тёплого и одновременно враждебного, кипящего от населявших его существ моря. Прошли годы, столетия, геологические эпохи, многометровый слой ила под титаническим давлением превратился в камень, на веки вечные заперев в себе останки несчастного существа.

Наверху первая кистепёрая рыба выбралась на влажный песок и оглядела выпуклыми глазами голубое небо…
Наверху огромный и неторопливый ящер, лениво пережёвывая водоросли, не замечал снующих под ногами безобидных мохнатых грызунов.
Наверху, после чудовищного удара космического камня, возвестившего конец эпохи динозавров, невообразимо изменился климат, замёрзли моря.
Наверху по окоченевшим останкам рептилий триумфально пробежали мелкие и безобидные, но гораздо лучше приспособленные к холодам млекопитающие.
Наверху покрытое мехом существо с круглой головой и четырьмя хилыми, но очень подвижными конечностями впервые зажало в одной из них продолговатый камень.
Наверху схлестнулись в последней смертельной битве неандерталец и человек разумный.

А панцирь трилобита мирно спал в толще окаменевшего ила.

И вот ты, венец творения, вершина эволюции, стоишь перед отполированной плитой и вглядываешься в едва различимый оттиск продолговатого создания, пытаясь осознать своим крупным, современным и высокоразвитым мозгом пропасть времени, отделяющую тебя от трилобита. Получается плохо, поэтому ты просто щёлкаешь затвором зеркалки и спешишь домой, к компьютеру, скинуть фотографию на диск и обработать её в редакторе. Этим я и занимался — ездил по метро и фотографировал все известные мне окаменелости.

Но в одно прекрасное утро, проходя по почти безлюдной платформе одной из открывшихся в том году станций, я заметил в плите, облицовывающей колонну, нечто. Не веря глазам, я подошёл ближе. Всё это время, проведённое в изучении всем давно известных артефактов, я мечтал стать первооткрывателем. Найти что-то, что до меня не видел ни один доморощенный метроархеолог. И вот оно, свершилось.

В толще каменной плиты свилось в причудливые кольца существо, отдалённо напоминающее то ли уховёртку, то ли сколопендру. Бесчисленное количество заострённых лапок-коготков, круглая голова с выпуклым лбом и хорошо различимыми жвалами, сегментированное тело, увенчанное на конце изогнутым кверху жалом. Создание одновременно отталкивало и притягивало взгляд. Я, как завороженный, протянул руку и прикоснулся к гладкому и холодному камню. Что-то будто вело мою ладонь по изгибам окаменевшего хитинового тела от выпуклого лба до хвоста с опасно изогнутым шипом. Вдруг резкий укол вывел меня из мечтательного забытья. Я ошеломлённо отдёрнул руку от плиты — на подушечке среднего пальца медленно набухала капелька крови. «Ничего себе!», — пронеслось в голове, — «Совсем строить разучились?! Плита же полированная!»

И тут за спиной загрохотал прибывающий поезд. От неожиданности я подпрыгнул и понял, что если сейчас же не зайду в вагон, то опоздаю на вторую пару. Я устремился в ближайшие двери и встал в проходе между сиденьями, уцепившись за перекладину поручня. Двери с грохотом сомкнули свои створки, состав тронулся и одновременно у меня зашумело в ушах и слегка закружилась голова. «Да, на паре опять буду клевать носом, спать надо было лечь вовремя!», — подумал я. И тут до меня дошло, что я еду не в ту сторону и надо бы на ближайшей станции пересесть на другой поезд. Протолкавшись к выходу, я бегом пересёк платформу и проскочил в закрывающиеся двери стоящего на другом пути состава. Голова закружилась ещё сильнее, стало душно, сердце гулко застучало в ушах, и видеть всё окружающее я стал будто бы со дна глубокого колодца. «Не туда еду…», — застучало в мозгах. Борясь с головокружением и тошнотой, я почти вывалился на платформу уже бог знает какой станции, потому что слабо понимал, сколько перегонов преодолел состав. Осознавал я лишь одно — мне нужно в другую сторону. Следующие несколько, наверное, часов слились в бесконечную череду поездов, смазанных человеческих лиц и пересадок, пересадок, пересадок. В затуманенном мозгу ржавым гвоздём засело окончательное осознание того, что ехать мне нужно в противоположную сторону, что я ошибся, что нужно пересесть. Я почти уже впал в отчаяние, потому что краешком сознания понимал — мечусь туда и обратно по одной ветке метро в пределах трёх-четырёх станций. И краешек этот становился всё меньше и меньше…

Бабах!!! И правая щека запылала огнём. Бах!!! Левая расцвела вспышкой боли. С трудом сфокусировавшись, я узрел прямо перед собой лицо ощерившегося в неслышном крике паренька.

— На меня смотри!!! — донеслось как сквозь вату. — На меня, я сказал!!!

Смутно помню, что я вроде бы слабо вырывался, пытаясь освободиться от его хватки и выйти из вагона. Я же ехал не в ту сторону, должен был пересесть, а этот гад мне не давал! Держал меня, бил по щекам, орал в ухо!

А потом всё кончилось. Я понял, что стою в вагоне поезда, тяжело дыша и прислонившись спиной к дверям, немногочисленные пассажиры старательно смотрят в экраны смартфонов, щёки мои горят, а напротив стоит невысокий коренастый паренёк и держит меня за рукав куртки, внимательно вглядываясь в моё лицо.

— Ну что, оклемался? — спросил он. — Пошли.
— Что? Куда? — не сообразил я. — Мне ехать на пары надо!
— На часы посмотри, дурень. — устало сказал парень. — Времени десятый час ночи…
— К-какого… — выдавил я. — Я же ко второй ехал…
— Пошли, — повторил он. — Я тебе расскажу кое-что.

Через пятнадцать минут мы сидели в ближайшем Макдоналдсе, я поглощал очередной гамбургер, запивая его ледяной колой, и слушал Стаса, так он мне представился.

— У меня дружок был, Миша, вроде тебя, тоже увлекался всеми этими наутилусами, трилобитиками, всё меня с собой таскал. «Стас, там на Парке такое!!!» — и несётся с камерой наперевес, мутную штуку фотографировать. Ну а я что, часто с ним ездил, он же друг мой… Тем более он так интересно про это рассказывал, про эпохи геологические, про тварюшек этих окаменелых, как будто был там и видел всё своими глазами. А мне больше диггерить тогда нравилось, я прямо всякими бункерами, залазами и метро-два бредил. И вот однажды потащил меня Миха на Университет, какую-то древнюю губку разглядывать. И получилось, что как только губку эту с заковыристым названием мы с Мишей запротоколировали, так мне знакомый позвонил, стали мы насчёт очередной вылазки договариваться, заболтались. И я краем глаза за Мишей слежу, а он стоит чуть в стороне от губки, и смотрит на стену в упор с открытым ртом. В общем, со знакомым я попрощался и к Мишке пошёл. Смотрю, а тот от стены руку отдёргивает и видок у него ошалевший какой-то. Подхожу к нему, поехали, говорю, грызть гранит науки! Он кивает растерянно, палец уколол, говорит. Спрашиваю, а что он разглядывал-то? Да там непонятное такое, многоногое, отвечает, в Интернете про него нету…

Я только поглядеть собрался, а тут поезд подъехал с толпой узкоглазых то ли студентов, то ли туристов, и оттерли нас от стены и друг от друга. Смотрю, Миша в вагон заходит, и я сам за ним попытался. Только сел я в соседний вагон, через стекло на него смотрю, а взгляд у Мишки отсутствующий сначала был, потом он головой эдак тряхнул, вокруг огляделся и на следующей станции, на «Воробьёвых горах», из вагона выскочил. Я не ожидал такого и не успел за ним выйти, народу много было. Решил я ехать без него дальше, ну мало ли, забыл человек что-то, не маленький, догонит, доедет. Не догнал, не доехал. Ни в тот день, ни назавтра. Телефон вне зоны доступа, дома не появлялся. Родители в милицию, заявление написали о пропаже…

А через полгода знакомый мой, с которым мы диггерили, про Мишу рассказал. У знакомого были дружки, обходчики путевые, как раз с красной ветки. Они ему вывалили все подробности, а этот знакомый уже мне. В общем, за месяц до нашего разговора ремонтная бригада нашла в боковой сбойке туннеля между «Университетом» и «Проспектом Вернадского» мумифицированное тело. По документам была установлена Мишина личность. Выглядело это, по словам ремонтников, как будто Миша пришёл в эту сбойку, сел у стеночки и тихонько умер, со временем превратившись в мумию. Крысы по неизвестной причине побрезговали и телом, и одеждой, и кожаной сумкой. А вместо милиции приехали почему-то четверо в штатском с одинаково незапоминающимися лицами и увезли тело в неизвестном направлении на жёлтом фургоне с надписью «Аварийная» на борту…

Знаешь, до сих пор себя корю, что не выскочил тогда за ним из поезда. Остановил бы его, точно остановил… Я потом на «Университет» ездил несколько раз, всё искал это многоногое, которое Мишка разглядывал. Нет там ничего, и не было никогда. Плита обычная. А сегодня тебя увидел. Взгляд у тебя был, как у Михи тогда. Ты уж извини, что по лицу приложил, но вспомнил про Мишку и переусердствовал немного.

— Стас, а знаешь, сдаётся мне, что это оно и было, которое твой друг видел, — враз пересохшим ртом выдавил я. — Здоровенная то ли уховёртка, то ли ещё что, ножки маленькие и заострённые, голова круглая и без глаз, а сзади шип. И руку прямо как притягивает к ней, прикоснуться. А потом я палец уколол, и началось это.

И я вкратце описал Стасу, что испытал тогда. Помрачневший парень молча слушал, изредка кивая головой.

— Вот оно как… Мишка, значит, тоже так крутился, пока вконец не одурел, — задумчиво выговорил Стас. — И полез потом в тоннель… И бог знает, что там с ним было. А гадина эта многоногая или ползает с места на место, или их много. Ты это, будь осторожен, не хватайся руками за всё подряд.
С этими словами Стас поднялся, накинул куртку и, не прощаясь, выскочил из кафе. Я рванулся, было, следом, но вспомнил про сумку, забытую на стуле, да и ноги после пережитого ещё предательски подкашивались.

***

С того дня прошло уже два месяца. У меня всё в порядке, уколотый палец не отвалился, кошмары не преследуют, и залезть в тоннель метро совсем не тянет. Всё, в общем, хорошо. Жаль только, что Стаса поблагодарить не успел за моё спасение, а разыскать его мне не удалось. Ездить в метро стало немного неуютно, всё боюсь, что опять «не туда» поеду. Сфотографировать камень с оттиском этого существа я попросту не успел, а через день, когда мне вновь удалось съездить на эту станцию, я увидел на колонне кусок чёрной непрозрачной плёнки, наглухо примотанный скотчем. Я попробовал было незаметно отколупать кусок скотча, чтобы заглянуть под плёнку, но увидел, что от центра зала ко мне несётся внушительная дежурная в красном кепи и размахивает своим круглым жезлом. Я счёл за благо оставить попытки оторвать скотч и успел только пощупать камень под плёнкой, как бдительная тётенька донеслась до меня и настоятельно порекомендовала удалиться от колонны. Я с извинениями удалился, поскольку уже всё выяснил. Под плёнкой был пустой прямоугольный проём, оставшийся на месте аккуратно извлечённой облицовочной плиты. Интересно, было ли то существо в камне, когда его извлекали, и не перевозили ли потом этот камень на желтом фургоне с красной полосой и надписью «Аварийная». Бог или, наверное, чёрт его знает, куда мы влезаем, закапываясь так глубоко под землю, и что ещё можем вытащить из тёмных глубин.
+225
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Елена Щетинина

— Ну что, Михайло, — громко и весело сказал отец, бибикнув встречной машине. — Готов поймать ба-а-льшую рыбину? Рыбину-грабыдину?

Мишка пожал плечами. Он никак не мог сбить красной птичкой последнюю, маленькую свинью, чтобы завершить уровень. Что бы он ни делал — та в лучшем случае оставалась балансировать на полуразбитой лестнице, прикрывшись грудой ящиков. Машина тряслась, подскакивая на ухабах разбитой загородной дороги, пальцы соскальзывали с нужной точки на экране планшета — и Мишка вынужден был начинать снова и снова, закусывая губу и моргая слезящимися от напряжения глазами. Болтовня отца, сидящего рядом, не отвлекала его, он ее даже практически и не слышал, лишь улавливал краем уха интонации — но на вопросы нужно было как-то реагировать, хотя бы киванием и мычанием. Это были правила игры, в которую Мишка ввязался не по своей воле — и их приходилось соблюдать.

Отца он видел редко — два-три раза в месяц, на выходных. Мама ворчала, что тот, мол, не дотягивает до «воскресного папы», так, «ежемесячный». Мишка не очень понимал, что она имеет в виду — лишь улавливал обиду и раздражение то ли на то, что отец так редко приходит к ним, то ли на то, что приходит вообще.

Когда-то, первые несколько раз, Мишка был очень рад этим встречам — ведь на них ему обязательно дарилось что-то вкусное или интересное: шоколадка, коробка конфет, робот-трансформер, моделька автомобиля… Но потом его стала утомлять преувеличенная веселость отца — тот был слишком шумным, слишком громким, слишком щедрым… слишком хорошим, в конце концов. Он ворвался в Мишкину жизнь три года назад — внезапно, с кучей подарков и обещанием золотых гор: поездки в Диснейленд летом, ящика киндер-сюрпризов на день рождения, щенка на «первый раз в первый класс»… С наступлением лета про Диснейленд отец как-то подзабыл, ящик киндеров оказался упаковкой из десяти штук — так что на щенка, который, по клятвам отца, должен был появиться у него через месяц, Мишка уже и не надеялся. Да он и сразу-то не особо поверил этим посулам — что-то фальшивое скользило в веселости и хорошести отца, и эта фальшь была Мишке неприятна. Он подозревал, что тот пытается показать, что он лучше мамы — богаче, щедрее, понимающее, — но делал это как-то неуклюже, чересчур агрессивно и ярко. Мишка не мог объяснить, что именно его настораживало во всем этом — он просто видел, что его отец не похож на пап остальных детей — уставших, замотанных, ленивых, спокойных, безалаберных… разных, но при этом каких-то простых и понятных. Его собственный отец — а точнее, незнакомый дядя, который попросил его так называть — был ему чужд.

Мишка догадывался, что попал в какую-то сложную игру, в которую играют — и умеют это делать — лишь взрослые. Он пытался понять ее правила — но они были слишком сложными, неявными, и единственное, что он определил опытным путем, так это то, что и маме, и отцу очень нравится, когда он ведет себя при них хорошо.

И он вел себя хорошо.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
+197
Первоисточник: realfear.ru

Автор: котлета

У меня была в деревне подруга Катька. Она жила с мамой Людой в небольшом, но очень уютном домике. Тетя Люда постаралась. И хозяйство у нее там было, и на баню хорошую накопила. Вообще она женщина очень серьезная, как говорится, шутки шутить не любит. Катьку она родила в 40 лет. Единственный ребенок, так уж вышло в жизни. И я верю в рассказанную ей историю, она тот человек, который не принимает ложь в любом ее виде, да и сама Катька помнила отрывки этой истории из детства — тогда ее тетки что-то говорили об этом.

Как-то решила я у Катьки остаться. Тетя Люда нам баню затопила. Когда мы вышли, нас ждал горячий чай с бутерами. Сели мы чай пить, тетя Люда с нами, и как-то зашла у нас тема про необъяснимые вещи. Стали мы с Катериной разные байки рассказывать про черную руку, волосатую ногу, и тут Катька аж взвизгнула: «Ма, слушай, помнишь, когда я маленькой еще была, вы иногда обсуждали про то, как на вас напасть хотели. Ты мне говорила, что потом расскажешь. Расскажи нам, пожалуйста!!!». На что тетя Люда усмехнулась и говорит: «Да, помню. Как такое забудешь, а эти ваши истории, девчули, все бред! Это произошло, когда я была немного старше вас».

И вот рассказ, от лица тети Люды:

«Мы же тогда в другой деревни жили: родители, я, сестры. Вот мамка с отцом целый день в поле, а мы и за домом смотрим, и за сестрами, что младше. И вот однажды мне пришлось одной остаться на ночь с младшими. Старшие девки уехали в город, в магазин, за продуктами, и остались там на ночь у тетки. Мать с отцом тоже остались в поле на выходные, чтобы больше заработать. Уложила я сестер спать, а сама сижу, вещи рваные штопаю под светом лампы. Шторы закрыты, и вдруг сильный лай Тоши. Он не то что лаял, он как с ума сходил, мне немного стало не по себе.

И вдруг стук в дверь. Сначала тихонечко, потом сильнее и сильнее. Вдруг Тоша заскулил и умолк. Я спрашиваю: «Кто там?». Голос, который явно старается сойти за голос матери, но очень неприятный, старческий, хриплый, отвечает: «Доченька, Людочка, это мама, открой». Меня как затрясло. Я знала, что это не мама, и, главное, ощутила сильную опасность, даже близко к двери не подошла. Говорю: «Нет!». Голос: «Людочка, открой, я же есть сильно хочу, я голодная». Я: «Уходи. Я вилы возьму!». Голос становится грубее и больше напоминает мужской: «Дочь, да будь ты проклята, я есть хочу, дай мне сестру хотя бы».

Я была в ужасе. Я поняла, что речь идет именно о том, что ему нужен ребенок. Дети, естественно, уже не спали, я подбегаю к ним, показываю «тихо!», закрываю им ротики, чтобы не плакали, затем стала на колени, начала молится. И вдруг голос стал визжащим, металлическим, это было очень страшно. Я его запомнила на всю жизнь: «Люда, сволочь ты (много мата)! Дай сестру какую или сама выйди! И хватит молиться, гадина несчастная!»

Я начала молиться еще больше, взяла икону и держала ее перед собой и сестрами.
Вдруг послышались тяжелые вздохи, и все угомонилось. Тошка так и не лаял. Меня трясло всю, всех девочек посадила на одну кровать, укутала их одеялами и сидела рядом с иконой… С утра, когда услышала соседей, решилась выйти. Когда вышла, был шок: Тошка лежал мертвым, а из его горла был выдран кусок.

Сосед, когда взялся его закопать, сказал, что это животное его укусило так. Потом приехали родители, я им все рассказала. Мне поверили, пригласили одного мужичка верующего. Он как защиту на дом сделал, а когда соседи все узнали о произошедшем, то один мужик рассказал, что рядом, в деревне, лет десять назад он слышал историю, что нашли разорванный труп ребенка. Его брат сказал, что ночью папа в дверь стучался (отец от них давно ушел, мать работала ночью). Папа говорил, что пришел к ним, просился пустить. Мальчик выбежал, и все, больше его не видели. Потом только труп нашли. Сказали, что волк напал на ребенка. Но, что это именно было, так никто и не узнал, наверное, и хорошо, что не узнали».
+190
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Антон Швиндлер

...А была жизнь как жизнь. Институт окончил, диплом получил, на работу хорошую устроился. Потом вот Алёну встретил, свадьбу сыграли, хорошо так было, правда, как в сказке. Годика через полтора дочка родилась, Машенька. А когда Маше пять исполнилось, Алёна отправилась одноклассницу проведать. Где-то под Алуштой та обосновалась, после университета с мужем уехали на юга. Всё звала она Алёну мою в гости...

Алёна не доехала. Автобус упал в семидесятиметровую расщелину и из пятидесяти пассажиров выжило только четверо. Моей жены не было в их числе. Жить не хотелось, на стену лез, пил… Но выкарабкался, ради Машки выкарабкался. Тяжко было без Алёны, как кусок оторвали и кровью истекать оставили. Всё надеялся, даже после опознания, после похорон, что ошибка это была, что другую похоронили. Что вот сейчас позвонят из больницы, скажут, что гражданка такая-то пришла в себя, мужа с дочкой зовёт… Дурак.

Многое пришлось учиться делать, взяться за стирку, глажку, уборку. Готовить научился. Работу поменял, на карьеру плюнул. Машка без мамы осталась, не мог я по-другому. Ну в общем пошло-поехало наше с Машкой житьё, приспособились, втянулись, хорошо даже зажили. Накатывало только временами… Стоишь, бывало, на кухне над сгоревшим рагу и ждёшь, что сейчас раздастся голос Аленкин, — «Куда же ты, балбес, смотришь? Огонь поменьше сделай, масла капни…», — и ласковые родные руки отберут треклятую сковороду. И комок в горле такой, что хоть в петлю. Дочка, родная, эти моменты очень хорошо ощущала. Бросала игрушки сразу, приходила ко мне и молча обнимала, гладила маленькими ручками.

А потом, когда Машеньке исполнилось девять, ей поставили диагноз «агрессивная остеосаркома» и жизни дали при самом благоприятном раскладе от силы год. Да, болезнь нетипично долго не давала о себе знать, и когда мы обратились к врачу, то было уже поздно. Метастазы нашли в лёгких и мозге. Я уже пережил потерю жены. А если умрёт Маша, то и мне жить будет незачем. Я извёл лечащего врача — тогда Машу уже положили в отделение онкологии — я писал жалобы в министерство здравоохранения, в прокуратуру и Президенту. Я уже был готов продать машину и квартиру, денег как раз хватило бы на некое экспериментальное лечение в Израиле…

В один из дней, когда я навещал Машу в больнице, меня пригласил в свой кабинет заведующий отделением. Он усадил меня в кресло, налил коньяк в пузатый коротконогий бокал и сунул его мне в руку. Сам заведующий уселся напротив и, пристально глядя мне в глаза, сказал: «Девочка уходит, ей остались считанные недели. Всё, что нужно для облегчения состояния, мы ей способны дать в нашем отделении. Лечение, на которое вы уже готовы подписаться, ничего не изменит — не способно никакое лечение что-либо изменить, поймите — но наполнит последние дни вашего ребёнка болью и мучениями. Выбор за вами: либо боль и потом смерть, либо вы спокойно проведёте это время вместе и сможете попрощаться».

Я вышел из этого кабинета лишённым всякой надежды. Спустился в Машину палату, но она спала под капельницей после очередного приступа мучительной боли.

На следующее утро я отправился в церковь рядом с домом. Родители крестили меня в детстве, но я не был верующим, церковь не посещал, и не имел никакого представления об обычаях и ритуалах. Когда я вошёл под эти высоченные своды, то ощутил, что все мои заботы и страхи остались снаружи, что всё будет хорошо. Несколько минут я благоговейно шатался по церкви, вглядывался в потемневшие от времени лики святых. Взгляд мой задержался на одной из икон. На доске был изображён старец с седыми бородой и волосами, в одной руке у него была длинная ложечка с крестиком сверху, другая же поддерживала донышко небольшого сундучка с перегородкой посередине. «Это святой Диомид,— раздался за спиной шелестящий шепоток. — Великомученик. Он по занятию был врачом, но лечил не только лекарствами, но и Словом Божьим…». Я обернулся и увидел старушку, сухонькую и бесцветную, в сером халатике, сером платочке на серых волосах и морщинистым лицом со скорбно поджатым ротиком. Широко открытые глаза старушки были тёмными и немного безумными. Хотя я легко мог спутать безумие с огнём истинной веры. Я кивнул, и старушка продолжила: «Ежели заболел кто у тебя, то молись Диомиду, свечку поставь за здравие. Свечечка за двести, записку с именем священнику — пятьсот…». И после этих слов будто пелена спала с моих глаз и разума. Я огляделся вокруг, уже не ощущая ничего похожего на трепет и благоговение. Я находился в очень старом здании с высокими и давящими сводами, окружённый кучей потемневших от времени и потрескавшихся досок с лицами людей, которых, может, и не было вовсе. В совершенном смятении и будто после холодного душа я развернулся и почти выбежал наружу…

Ноги сами понесли меня в ближайший супермаркет, из которого я принёс домой изрядный запас спиртного. Да, я пытался залить горе и страдания спиртным. Закуску купить я не потрудился. Опьянел я почти сразу и следующие несколько часов помню урывками. Сначала просто пил. Потом бурлящие во мне боль и горе начали прорываться наружу кипящим потоком бессвязных слов. Я пил и плакал. Пил и проклинал всех и всё вокруг. Пил и орал самые мерзкие матерные слова, какие только мог вспомнить. Потом я начал молить.

Не помню, что именно я говорил, но ощущал только, что слова эти исходят из самых сокровенных глубин моего существа. Я молил о том, чего желал больше всего на свете. Я молил неизвестно кого, чтобы моя дочь жила. «Заберите меня хоть всего, хоть кусками, — рыдал я душой, — Руки-ноги поотрывайте, но чтобы она жила...». Ходить и даже ползать я тогда, судя по всему, уже не мог, и поэтому корчился на залитом слезами и заблеванном полу коридора. Потом помню, как грохнула об шкаф входная дверь и тьма заполнила квартиру. Я ощутил жуткий холод и начал трезветь. А следом мной овладел дикий, необузданный и первобытный ужас. Всё, что я мог, это распластаться вниз животом на загаженном полу, влипнув щекой в собственную рвоту. Какая-то часть моего существа, не парализованная страхом, пищала безумным внутренним голоском: «Они услышали тебя!!! Они пришли взять обещанное!!! Не смотри, только не смотри, только не смотри!!!». И я последовал совету голоска, зажмурившись до боли в глазах. Сначала было тихо. Потом послышалось лёгкое шуршание, цокот будто бы коготков по полу. С таким звуком двигались одни. Сипящее дыхание, слизистое причмокивание и влажные шлепки. А это перемещались другие. Шаги босых человеческих ног, но такие странные, будто бы ног у их обладателя больше двух. Так ходили третьи… Их было много там, разных, во тьме вокруг меня…

А потом я почувствовал прикосновения. Легкие, аккуратные, но шершавые и немного покалывающие. Я не знаю, чем меня трогали, но не руками. Эти прикосновения прошлись по всему моему телу, по голове, рукам и ногам бессистемно, перескакивая с одной части тела на другую и повторяясь, и, наконец, задержались на правой руке, вытянутой вдоль туловища. Потом руку от кончиков пальцев и примерно по середину плеча окутал холод, её сдавило. В следующую секунду там, где холода не было, расцвел пульсирующий цветок боли, и сознание покинуло меня.


Проснулся я в своей кровати. Солнце светило в лицо через незадёрнутые шторы. В наждачной сухости рту ворочался наждачный язык. Меня мутило, а в голове будто бы лежал здоровенный шар для боулинга, начинавший кататься при малейшем движении. Боже, ну и напился я вчера, вот урод… Так, надо срочно приводить себя в порядок и мчаться к Машке в больницу. При мыслях о дочери сердце сдавило, а на глаза навернулись слёзы. Держаться, только держаться. И я попытался встать с кровати. Спустил ноги на прохладный пол, немного наклонился вперёд, перенося центр тяжести, и меня повело вслед за неимоверно тяжёлой головой. Я рефлекторно выставил правую руку, чтобы опереться об тумбочку, но рука промахнулась, и я шмякнулся на пол, задев плечом этот неимоверно угловатый ящик. Больно было аж до слёз. Я сел на пол, облокотившись спиной о кровать, обхватил левой рукой ушибленное плечо и попытался протереть ладонью правой руки заслезившиеся глаза. И не смог. Потому что ладони не было. Потому что правая рука заканчивалась гладкой нелепой культёй примерно в двадцати сантиметрах ниже плечевого сустава.

И вот тут я вспомнил всё, что произошло накануне. До мельчайших подробностей. Хлынувшую через порог тьму. Сковавший меня животный ужас. Наполнившие окружающий меня мрак звуки. Прикосновения. Охвативший правую руку холод и вспышку боли. Вспомнил почти дословно. Почти, потому что так и не смог восстановить в памяти то, как именно и какими словами я молил о помощи. Осталось от этой мольбы-молитвы только лишь ощущение давно назревавшего и прорвавшегося нарыва. Значит, моя просьба была услышана. А вот была ли она выполнена… Что ж, я скоро узнаю.

С превеликим трудом, матерясь под нос и временами беззвучно рыдая от бессилия, я привёл себя в относительно приличный вид. В коридоре, кстати, ничего не напоминало о вчерашнем происшествии, а вот кухня сохранила все следы безобразной попойки. Когда я начал одеваться, меня ждало шокирующее открытие — весь гардероб был заботливо подготовлен под моё нынешнее однорукое строение. Длинные рукава свитеров, рубашек и пиджаков были подшиты, подвёрнуты или подколоты как раз по длине культи. Одежда на немыслимо неудобных для одной руки пуговицах перекочевала на дальние полки и в глубину шкафа. На ближних полках лежали вещи с кнопками, на молнии, либо без застёжек вовсе. Обувь на шнурках уступила место практичным кедам и кроссовкам на липучках либо с эластичными вставками по бокам. Закончив с одеждой, я потянулся было за ключами от машины, но в последний момент остановился — с механической коробкой мне сейчас не совладать. Неловко орудуя ключами, я отпер входную дверь и увидел соседку напротив, пожилую, общительную и довольно приятную женщину. Внутренне я был готов к любому вопросу и любой реакции, но не к такой. Скользнув по подвёрнутому рукаву моей джинсовки сочувственным и совсем не удивлённым взглядом, соседка приветливо со мной поздоровалась, справилась о здоровье Машеньки, поделилась наблюдениями о погоде и, выслушав мои односложные ответы, скрылась за дверью своей квартиры. О руке ни слова. Как будто так и нужно.

Молчаливый угрюмый таксист-частник без лишних вопросов доставил меня прямо к главному входу госпиталя. Уже через минуту я был в палате дочери. Как только я увидел её улыбку и сияющие глаза, то понял — всё, она здорова. Ноги мои подкосились и я почти рухнул на край кровати. А потом…

Потом мы смеялись и плакали, и снова смеялись, и я неловко обнимал Машку одной рукой. Потом я вполуха выслушивал сбивчивый и робкий монолог врача об устойчивой ремиссии, единичном случае и прочих вещах, которые обычно говорят врачи, когда не знают, что сказать. Потом подписывал какие-то больничные бумажки. Потом мы шли по коридору к лифту, в левой руке я нёс баул с какими-то вещами, а за подвёрнутый правый рукав по-свойски цеплялась ещё слабая, но довольная Маша. И мы вернулись домой…


***


Прошло полтора года. Моя Машка полностью поправилась. Я почти научился обходиться без руки. Работаю удалённо из дома, пишу статьи, занимаюсь редактурой. А ещё получаю пенсию по инвалидности, оформленной уже четыре года назад. Соседи и знакомые не выказывают удивления при виде моей руки, но только на прямой вопрос, — «А как я потерял руку?» — начинают мяться, уходить от ответа или нести околесицу. Руку, дескать, мне отрезали, когда меня машина сбила, после несчастного случая на заводе, из-за инфекции, и прочие правдоподобные небылицы. А Машка знает, куда делась моя рука. В тот день, когда мы вернулись из больницы, я попытался что-то объяснить, но дочка прижала пальчик к моим губам и тихонько сказала. — «Пап, не надо ничего выдумывать, я всё-всё поняла сразу, когда в то утро проснулась…»

Так и живём. Я со своей культёй и Машка моя, солнышко. Наладилось всё. Думаю вот машину с автоматической коробкой купить, вместо старой. Но только одно не даёт мне покоя… Моя рука… Не слишком ли низка была плата? А если это был всего лишь аванс и они придут забрать остальное?
+188
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Валерий Лисицкий

Алиска, черт бы ее побрал, была просто-напросто сумасшедшей. Ярик раздавил очередного комара на своей щеке в кровавую кашу и, резким движением вытряхнув сигарету из пачки, закурил. Говорят, дым отгоняет кровожадных тварей. А в лесу, когда солнце уже клонится к закату, это очень даже полезно. Жаль только, оставалось всего четыре штуки.

— Ау-у-у-у! — со злостью выдохнул парень в сгущающиеся сумерки.

Лес, как и прежде, ответил ему таинственным шепотом листьев и посвистыванием невидимых в густых кронах птиц.

С Алиской давно уже следовало расстаться. Еще в тот момент, когда умиление от всех ее затей сменилось глухим раздражением. Поначалу, конечно, все это было интересно: и внезапно сорваться в Тулу за пряниками, и уехать на все лето в археологическую экспедицию по знакомству, влезть в заброшенную психушку и едва не нарваться на каких-то токсикоманящих подростков… Но нельзя же так провести всю жизнь. Рано или поздно нужно сбавить обороты. Им ведь уже не по семнадцать лет.

Ярик планировал все сказать Алисе еще утром, за кофе. Но испугался бурной истерики со слезами и битьем посуды и позволил ей вытащить себя из дома. Расставаться с девушкой, с которой встречаешься шесть лет (три из которых живешь с ней) в покачивающемся и скрежещущем вагоне подземки было не с руки — и он снова отложил разговор. Потом отложил еще раз, когда они покупали билеты на электричку. И в самой электричке. А уже стоя на перроне, Ярик решил, что им нужно последнее приключение. Лебединая песня совместному безумству. Потому даже не спорил, когда Алиска расстегнула свой рюкзачок и, первая закинув в него выключенный «самсунг», строго произнесла:

— Телефоны долой! Только полное единение с природой!

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
+187

Самые страшные за всё время

Однажды холодным зимним вечером некая шестнадцатилетняя девушка была дома одна и смотрела телевизор. Ее родители уехали на праздник к друзьям. Весь день шёл густой снег, но девушка чувствовала себя хорошо и уютно, сидя на диване в гостиной, завернувшись в теплое шерстяное одеяло. К полуночи родители еще не вернулись, и она стала чувствовать себя тревожно. Звонить им она не хотела, чтобы они не подумали, будто она не может сама о себе позаботиться.

Телевизор стоял в углу комнаты рядом с большим окном. Она смотрела очередной фильм, когда вдруг краем глаза заметила, как что-то движется в окне. В темноте среди падающего снега она различила фигуру мужчины, идущего в её сторону. Когда он приблизился, она смогла разглядеть его лицо. Оно было покрыто шрамами, а губы были растянуты в зловещей улыбке. Испугавшись, девушка замерла, не смея зашевелиться. Человек так и стоял и молча смотрел на неё через стекло. Затем он вдруг сунул руку в карман пальто и что-то вытащил. Это был нож...

Не выдержав, девушка схватила телефон со столика у дивана, набрала номер полиции и затаила дыхание в ожидании ответа.

— У меня за окном стоит человек, — прошептала она, не сводя взгляд с жуткого гостя. — У него нож. Пожалуйста, приезжайте побыстрее. Мой адрес...

Она сидела неподвижно, минуты проходили одна за другой. Человек за окном всё так же стоял и смотрел прямо на неё. В конце концов, девушка услышала снаружи звуки сирены, и полицейские начали стучаться в дверь.

Девушка бросилась ко входной двери, впуская полицейских. Те сказали ей, что не видели никого возле дома и не нашли никаких следов.

— Не может быть, — сказала девушка, указывая на окно. — Он только что стоял там, когда вы стучались. Вы не могли его не заметить.

— Это невозможно, — сказал офицер. — Никого не было, да и снег остался нетронутым. При таком снеге, если даже там кто-то недавно был, он бы оставил отчётливые следы.

— Но я видела его своими собственными глазами! — настаивала девушка.

— Вы знаете, ваши глаза могут сыграть с вами злую шутку, — усмехнулся офицер. — Может быть, вы смотрите слишком много фильмов?

Полицейские уже собирались уйти, когда, вдруг один из офицеров заметил что-то неладное. Он нахмурился и обошёл диван, на котором сидела девушка.

На ковре за диваном остались мокрые следы и брошенный нож.

— Вы видели человека не за окном, — сказал офицер. — Вы смотрели на его отражение. Всё это время он стоял в двух шагах за вашей спиной.
+9959
Двенадцатилетняя девочка жила с отцом в небольшом доме в пригороде. С тех пор, как умерла её мать, отец стал для неё всем. У них были прекрасные отношения, они очень сильно любили друг друга.

Однажды утром отец девочки сказал, что уезжает в командировку и приедет домой поздно ночью. Сказав это, он поцеловал ее в лоб, взял свой портфель и вышел из дома.

Вернувшись домой из школы в тот день, девочка сделала домашнее задание и села смотреть телевизор. К полуночи ее отец еще не вернулся, поэтому она решила лечь спать.

Ей приснился сон: она стояла на краю оживленного шоссе, легковые и грузовые автомобили проезжали мимо. Она посмотрела на ту сторону шоссе и увидела знакомую фигуру. Это был ее отец. Он держал руки у рта, и, казалось, что-то кричал ей, но она не могла разобрать слова. Когда гул машин стал тише, она напрягла слух и едва смогла разобрать слова: «Не… открывай… дверь…». И тут девочка проснулась от какого-то громкого шума. Она приподнялась на кровати. Резкий звук повторился ещё несколько раз, потом раздался звонок в дверь.

Она вскочила с кровати, надела тапочки и в одной ночной рубашке подбежала к двери. Посмотрев в глазок, она увидела лицо своего отца.

— Подожди, сейчас открою, — сказала она, откинула засов и уже собиралась открыть дверь, но в последний момент остановилась и снова посмотрела в глазок. Что-то в выражении лица её отца было не так. Его глаза были широко открыты, он выглядел испуганным.

Она вернула засов на место. Звонок продолжать издавать трель.

— Папа, — осторожно позвала она его.

«Дзинь, дзинь, дзинь».

— Папа, ответь мне!

«Дзинь, дзинь, дзинь».

— Папа?

«Дзинь, дзинь, дзинь».

— Там кто-то есть с тобой?

«Дзинь, дзинь, дзинь».

— Папа, почему ты не отвечаешь? — девочка едва не плакала.

«Дзинь, дзинь, дзинь».

— Я не открою дверь, пока ты мне не ответишь!

В дверь всё звонили и звонили, но отец молчал. Девочка сидела, сжавшись в углу прихожей и слушая беспрерывные звонки в дверь. Так продолжалось около часа, потом девочка провалилась в забытье.

На рассвете она проснулась и поняла, что в дверь больше не звонят. Она подкралась к двери и снова посмотрела в глазок. Ее отец всё ещё стоял там и смотрел прямо на неё.

Девочка осторожно открыла дверь и закричала. Отрубленная голова её отца была прибита к двери гвоздем на уровне глазка.

На дверной звонок была прикреплена записка, в которой было всего два слова: «Умная девочка».
+7016
Одна семейная пара решила позволить себе отдохнуть вечерок и отправиться развлекаться в город. Они позвонили знакомой девушке, которая уже не раз сидела с их детьми. Когда девушка приехала, двое детей уже спали в своих кроватках. Так что ей нужно было просто сидеть дома и следить, чтобы с детьми ничего не случилось. Вскоре ей стало скучно, и она решила посмотреть телевизор, но внизу не было кабельного, поскольку родители не хотели, чтобы дети смотрели всякий мусор. Девушка позвонила родителям и попросила разрешения посмотреть телевизор в их комнате. Они, естественно, согласились, но у нее была еще одна просьба: она попросила разрешения закрыть чем-нибудь статую ангела за окном спальни, или хотя бы закрыть шторы, потому что статуя ее почему-то нервировала. На секунду в трубке было тихо, а затем отец, который говорил с девушкой, сказал: «Забирай детей и бегом из дома. Мы позвоним в полицию. У нас нет никакой статуи ангела».

Полиция нашла всех троих мертвыми через десять минут после звонка. Статую ангела так и не нашли.
+7009
В спальне у одной девочки стоял шкаф, внутри которого находилось большое зеркало. Девчонка эта была любительницей пощекотать себе нервы, а потому иногда открывала этот шкаф ночью и смотрела на своё отражение.

Как-то раз, когда ей стало скучно, она снова проделала это. Она была удивлена интересным эффектом, проявившимся в этот раз: благодаря игре света и тени в этот раз в зеркале она отражалась как бы с пустыми глазницами и огромным ртом. Отражение выглядело очень реалистично и почти объёмно. Полюбовавшись данным зрелищем с минуту, девочка пошла в ванную, но по пути она кое-что вспомнила, и это это заставило её включить в ванной свет, запереться там и разбудить своим криком родителей и половину соседей.

Дело было в том, что из шкафа накануне убрали зеркало.
+6624
Первоисточник: 4stor.ru

Я люблю выбираться на природу. Подальше от всей этой городской суеты, грязного воздуха и людского непонимания. Мне повезло, ведь у меня есть домик в одной деревушке, которая расположена прямо посреди леса. Как же я любил выбираться туда на выходных... Почему любил? Сейчас я вам расскажу.

После тяжелой рабочей недели я, как обычно, решил выбраться за город. Набрал продуктов, закинул их в багажник и двинулся в путь. Приехал под вечер, в дороге утомился и тут же лег спать. Уснул быстро и крепко.

Меня разбудил шум сигнализации машины. Ну, думаю, может зверек какой пробежал. Выглянул в окно, убедился, что воришек нет, и вырубил этот ужасный шум. Снова прилег и только начал засыпать, как сигнализация снова заработала. Уже не вставая, я нажал на кнопку, и все затихло. Но через пять минут сигналка снова заорала. Ну ладно, один раз... ну ладно, два... но больше... начинаешь думать о плохом. Немного струхнув, я все же встал, снова отключил, но не лег, а начал наблюдать сквозь занавеску, кто же решил так поиграться посреди ночи. Я наблюдал. И тут вижу — за светом фонаря в кустах начала появляться чья-то тень. И тень приближалась к машине, проявляя свои очертания. Нечто тощее, в черной одежде, ростом под два метра, с длинными тонкими руками не спеша подошло к машине, стукнуло по колесу и отошло обратно в кусты. В этот момент я понял, что время начинать бояться. Трясясь от страха, я отключил сигнализацию и продолжил наблюдение. Нечто вышло из кустов, подошло к воротам, перекинуло руку через них и убрало перегородку, держащую ворота закрытыми.

Меня сковал страх. Кто это, что ему от меня нужно, почему оно не уходит? Я не мог пошевелиться, мурашки от моей головы пробегали до пят и обратно, отдаваясь в теле крупной дрожью. Во рту пересохло, мысли панически стали рисовать страшные картины. Стиснув зубы и сжав руки в кулаки, я пришел в себя и со всей возможной быстротой побежал по лестнице на первый этаж. И только рука потянулась нажать на выключатель, чтобы найти что-то, чем можно было худо-бедно защититься от гостя, я замер. Замер, потому что оно глядело в окно. Прижав руки к стеклу, оно высматривало, есть кто дома или нет. Тут я понял: все эти проделки с машиной были для того, чтобы выманить жертву наружу. Зачем? Я не хотел и не хочу знать этого. Но факт есть факт. Оно здесь, и оно ищет меня. От его дыхания окно начало запотевать. И я был рад этому, потому что я не мог оторвать взгляд от его лица. Кожа цвета золы, покрытая морщинами. Глубокие, маленькие черные глаза, похожие на бусинки. Вместо носа были две дырки. Дыхание было настолько тяжёлым и хриплым, что у меня самого сводило легкие... Губ не было, были только два ряда острых желтых зубов.

Меня не было видно, ведь я был в глубине дома. Но и просто так уходить оно не собиралось. Постояв у окна, оно подошло к двери. Стук. За ним ещё один. В щели под дверью я увидел, как оно пытается просунуть пальцы под дверь. Ручка бешено начала дергаться вверх-вниз. И звуки... это не было похоже на человеческий голос. Это было звериным рычанием. Знаете, когда у собаки начинаете отбирать кость и она рычит от злости. Нечто похожее на эти звуки, только злее и утробнее, издавало это существо. Я знал, что если оно меня услышит, то не оставит в покое и найдет-таки способ попасть в дом. Поэтому я просто лег на лестнице и ждал, когда же это закончится. Слезы непроизвольно текли по моему лицу, как бы я ни сдерживал их. В висках начало постукивать, да так, что казалось, душа сотрясается. Я отключился.

Проснувшись, я сразу глянул на дверь. Дверь была на месте. Так счастлив я не был никогда. Встав со ступенек, я выглянул в окно. За окном уже был день, и солнце на небе стояло довольно высоко. Недолго думая, я поднялся наверх, взял ключи и, не собирая вещей, пошел к машине. Выйдя за порог, я увидел на земле его следы — доказательство того, что я не псих. Об этом также говорили отломанная ручка, царапины на двери и доски от ворот, которые валялись посреди дороги. Запрыгнув в машину, я уехал прочь из этой деревни.

По дороге, включив радио, я услышал, что в районе этой деревни утром нашли тела двух девушек. Трупы были изувечены и сброшены в болото. Все-таки оно нашло то, что искало...
+6608
Я уже две недели как живу сам, ибо моя мать недавно умерла — хоронили всей семьей. До сих пор отойти не могу, отца никогда не знал. Веселая жизнь, в общем, наступает — я и мой кот. И мне кажется, что я потихоньку начинаю сходить с ума.

Вчера я вернулся домой с работы (работаю посменно паковальщиком на конвейере) часа в три ночи, поужинал своим любимым «Дошираком» и лег спать. Мобильник, как обычно, положил на тумбочку у изголовья кровати. И вот, с утра мне позвонили. Сквозь сон я нажал на кнопку ответа и услышал:

— Привет, сынок, слушай, я уже уехала на работу. Ты не мог бы вытащить курицу из морозилки, вечером приготовлю что-нибудь.

— Хорошо, мам, — ответил я сквозь сон и положил трубку...

Через полминуты я уже стоял над раковиной в ванной, умываясь холодной водой. Меня знобило.

«Интересно, кто мог так пошутить? — думал я. — Но ведь голос был её!». Долго размышлял и в итоге пришёл к неблестящему выводу: ну, пошутили, да и пошутили, мало придурков, что ли... С такими мыслями я пошел на кухню, чтобы приготовить утренний кофе.

В раковине лежала курица. Если бы не утренняя сонливость, я бы, наверное, впал в истерику, а так только ноги подкосились. Сижу, всего трясёт, а подняться и что-то с этой курицей сделать духу не хватает. И тут в дверь позвонили. Открыв дверь, я увидел почтальона. Он вручил мне письмо. Письмо было без обратного адреса и без имени адресата. Иду на кухню, начинаю вскрывать конверт — и тут меня еще раз как обухом по голове. Раковина пустая! Ни следа от чёртовой курицы. Я отложил письмо, заглянул в морозилку — лежит, мерзлая, в кусочках льда, явно неделю не вынимали, с того самого момента, как я туда её и закинул. «Привидится же такое, — подумал я. — Психика, покореженная смертью близкого человека, таки дает о себе знать». Вернулся к письму, достал сложенный листок и стал читать:

«Уважаемая Тамара Александровна (мою мать так звали), приносим вам искренние соболезнования в связи со смертью вашего сына...».

«ЧЕГО?!» — пронеслось у меня в голове.

«... в связи со смертью вашего сына (тут было написано моё имя и отчество) на производстве».

Я впал в ступор. Что же получается? С места моей работы приходит письмо без обратного адреса с моим некрологом, причем там знают, что она умерла — брал в кассе взаимопомощи денег на похороны, да и отпуск на неделю мне начальство организовывало!

В конце концов, я решил со всей этой чертовщиной разобраться по приезду с работы, оделся и уехал. На работе позадавал наводящие вопросы в отделе кадров и в отделе снабжения — не прямо, конечно, но, учитывая, что на меня смотрели как на идиота, понял: кто-то всерьез решил вывести меня из себя или посадить в дурку. Проработав день с такими невеселыми мыслями, отправился домой.

Зашел в квартиру и сразу почувствовал странный запах из комнаты матери. Неужели опять котяра сходил по нужде где не надо? Я взял тряпку в ванной, зашел в комнату матери и действительно увидел пятно на кровати. Включил свет и едва не словил сердечный приступ — меня прошиб холодный пот, в груди защемило, все, что я мог сделать, это осесть мешком на пол и судорожно хватать воздух ртом. На кровати матери было красное-бурое пятно на половину простыни. Сказать, что я охренел — ничего не сказать...

Уже не помню, как я скомкал эту простыню и выбросил в мусоропровод — наверное, криминалисты именно это называют «состояние аффекта». Помню себя уже на кухне, опрокидывающего в себя стакан с водкой. А теперь сижу в Интернете и набираю этот текст, чтобы как-то систематизировать то, что со мной происходит. Справа от меня лежит письмо о моей кончине, датированное завтрашним числом, а слева — уже пять минут заливающийся трелью телефон. Звонит мне моя мама, а её выключенный аппарат лежит в соседней комнате. Я не хочу отвечать на этот звонок, очень не хочу. Но телефон никак не хочет угомониться.

Если мне удастся пережить эту ночь и не свихнуться, то завтра мне придется идти на работу в ночную смену. Но я не хочу умирать, не хочу...
+6534
Девочка играла в своей комнате, когда услышала свою мать, которая позвала её к себе из кухни. Девочка побежала в кухню. Когда она пробегала по коридору рядом с лестницей, дверь чулана открылась и чьи-то руки, зажав ей рот, затащили её внутрь. Это была её мать. Она прошептала:

— Не ходи на кухню. Я тоже это слышала...
+6308
После летних каникул мы с группой всегда собираемся 30 августа, чтобы заранее нагуляться перед учебным годом. Травим байки про летние каникулы, рассказываем, кто где был и что делал... Так было и в этому году. И тут наша староста стала плакать навзрыд. «Что с тобой?» — спросили. И она рассказала нам...

В июне у нее умерла лучшая подруга — попала под машину, за рулем которой был пьяный водитель. Хоронили в закрытом гробу. Саша (староста группы) была на похоронах, много плакала. Когда пришло время в крышку вбивать гвозди, не выдержала мать погибшей — подбежала к гробу, крышку отодвинула и положила дочке её сотовый телефон со словами: «Звони, доченька, звони!». Мать успокоили, похороны завершились.

Через несколько ночей в квартире Саши раздался телефонный звонок. Сквозь сон, еле открыв глаза, она увидела на экранчике телефона номер погибшей подруги и их веселое фото в обнимку, которое Саша поставила в качестве картинки вызова ровно за день до гибели подруги. Сон как рукой сняло. О том, чтобы ответить, и речи не было... А на часах было три ночи.

После той ночи Саша часто плакала, стала нервной и раздражительной, ночами не спала. Но телефон молчал. Через недельку-другую всё стало казаться бредом, и она стала думать, ей, скорее всего, это просто померещилось. И тут снова ночью её растревожил звонок сотового телефона... И снова этот номер! Снова пришёл страх.

Саша пошла к матери покойной и рассказала о случившемся. Та, как ни странно, обрадовалась, расплылась в улыбке и предложила оставить сотовый телефон у нее хотя бы на одну ночь. Саша так и поступила. А на следующий день женщину уже забирала «скорая» с сердечным приступом. Мать подруги ничего не говорила, только странно улыбалась, лёжа на носилках скорой. Саша посмотрела в журнал принятых вызовов и ужаснулась: по тому номеру был разговор длительностью в три минуты!

Саша решила срочно сменить номер, пошла в сотовую компанию. Спросила, через какое время номера, которыми не пользуются, блокируются и перепродаются. Ей сказали, что только через год как минимум — политика компании. Тогда бедняга сделала распечатку вызовов на свой номер — и действительно, на телефон три раза поступал входящий вызов с того самого телефона, который был похоронен.
+5971
Почти в каждой школе есть свои страшилки, связанные с её зданием. Вот и в одном маленьком городке среди учеников ходила легенда, что 15-го числа каждого лунного месяца ночью в школе творятся странные вещи — например, что у статуи напротив входа вращаются глаза, число ступенек в лестничных пролётах меняется, в лабораториях из кранов вместо воды начинает течь кровь. И если в это время кто-то осмелится войти в крайний туалет на первом этаже, то этого человека больше никто не увидит.

Однажды группа детей решила проверить, правду ли говорят, или это просто байки. Они собрались 15-го числа лунного месяца и ближе к полуночи подошли к школе.

Глаза статуи у входа смотрели влево — проходя мимо него, ребята специально обратили на это внимание. Подождав некоторое время, они убедились, что глаза не двигаются ни на миллиметр.

— Сказки это всё, — сказал один из мальчиков.

— Давайте ещё посмотрим...

Они вошли в здание и подошли к лестнице. Одна ступенька, два, три... Итого тринадцать ступеней. Правильно, их и должно было быть тринадцать, как у каждой лестницы в здании.

Потом ребята прошли в лабораторию. Открыли один из кранов, из него хлынула вода.

— Да уж, напрасно пришли, — страх ребят окончательно развеялся, и они уже без особой надежды решили проверить крайний туалет на первом этаже.

Правда, перед дверью туалета их пыл несколько остудился. Хоть они и говорили наперебой, что ничему уже не верят, войти никто не торопился. Наконец, один мальчик, Джек, сказал, что он не боится ничего, открыл дверь и вошёл в туалет. Его друзья взглянули на часы. Был ровно час ночи.

Через минуту мальчик вышел из туалета:

— Ничего нет, всё это сказки!

Ребята, смеясь, пошли прочь. Выйдя из школы, они разбежались по домам.

Один мальчик из этой компании, Эрик, перед уходом ещё раз взглянул на статую у входа. Её глаза по-прежнему смотрели влево.

— Сказки, — презрительно прошептал он и направился домой.

Наутро ему позвонила мать Джека:

— Послушай, вчера Джек ведь был вечером с вами? Он до сих пор не вернулся домой.

Ребята почувствовали неладное. В конце концов, они решили рассказать родителям и учителям о своём «эксперименте» прошлым вечером. Вместе со взрослыми они пошли в здание школы.

— Что вы говорите? У статуи возле школы глаза смотрят вправо, — сказал директор школы, слушая рассказ ребят.

— Как так? Но вчера мы специально подходили — они смотрели влево!

Войдя в ворота, все увидели, что глаза действительно смотрят вправо.

— Но ведь ещё были ступени! — ребята быстро побежали к лестнице.

— Одна, две, три... двенадцать?!

— Да, в этой лестнице всегда было двенадцать ступеней, — сказал директор школы. — Она короче остальных лестниц на одну ступеньку, архитекторы ошиблись в проектировании.

— Это невозможно!

— Но кран в лаборатории... — вспомнил один мальчик.

Войдя в лабораторию, все посмотрели на кран. В раковине под ним запеклась красная лужица.

— Но... но ведь Джек ходил в тот туалет! — все оцепенели от страха.

— Пойдём скорее, посмотрим, — директор почувствовал, что дело становится серьёзным.

Толкнули дверь...

Первое, что они увидели, было изуродованное тело Джека. Его глаза были широко распахнуты, в них застыл ужас. Шея была разрезана широко поперёк. Вся кровь из тела вытекла, отчего лицо было бледным, как бумага. Вывернутые наружу внутренности лежали в уже высохшей раковине.

Мать Джека вскрикнула и упала в обморок. Некоторые из присутствующих учителей не смогли сдержать рвоту.

Эрик, не мигая, уставился на часы на руке Джека. Они показывали ровно час — время, когда тот вошёл в туалет.
+5871
Сначала пропала молодая женщина — провожала мужа в город, обратно шла через лес, но до своего дома не дошла.

Потом — пожилой (по деревенским меркам, 62 года) мужчина, собиравший черемшу.

Сразу же, не успело следствие раскрутиться — исчезли двое детей.

Местные милиционеры решили, что имеют дело с маньяком. Жителям, рвущимся прочесать лес, велели сидеть вечерами по домам, а сами запросили из города помощь.

Но разве людей дома удержишь?

На следующий же день прибежала девочка — искала козу, которая вечно забирается куда попало, а у брошенного дома на отшибе, за лесной полосой, где трава выше человека, в этой самой траве кто-то дышит. Не как человек и не как зверь, а так, словно воздух через трубку втягивает — с трудом, со свистом.

Тут уже мужики сорвались. Милицейского авторитета остановить их не хватило, так что вместе и пошли.

«Маньяка» нашли первым. Он соорудил что-то вроде гильотины, но вместо лезвия вниз падал тяжелый камень. Этим камнем его голову о плаху и размозжило. Труп, стоящий на коленях перед плахой, держался на лохмотьях шейных мышц.

Остальные трупы были в погребе. Двое были убиты — забиты до смерти обычной палкой. Двое, мужчина и девочка, как потом выяснилось, умерли от остановки сердца, никаких следов физического насилия на них не было.

Он жил там тайно около двух недель. Откуда пришел — установить не удалось. Ничего не ел, был истощен. На теле обнаружились многочисленные синяки, царапины разной давности — очевидно, ежедневно истязал сам себя. Ногти на руках были содраны. В углу комнаты, где он устроил себе лежанку, валялись листы бумаги — целые, скомканные или изодранные в клочья. На каждом листе было по одной или две фразы, иногда попытка написать что-то заканчивалась яростными штрихами. Чаще всего встречались слова «простите», «помогите» и «сдохните».

«Сегодня 4 августа», — разорвано на мелкие кусочки.

«Простите простите она меня увидела я не хотел она бы всем рассказала она так кричала».

«Любое зеркало, любое!!!».

«Все, все вы, все, пусть вы все вот так».

Из пудреницы женщины, погибшей первой, было извлечено зеркало. За домом была обнаружена куча стеклянной крошки, в которой опознали измельченные зеркала. Не разбитые, а целенаправленно истолченные в мелкое крошево.

Версия о нарушении психики неопознанного убийцы была вполне логичной, оставалось идентифицировать его. Первый звоночек прозвенел в отчете патологоанатома: из раздробленных костей черепа сложить цельную картину было невозможно, но самих этих костей было в два раза больше, чем нужно.

Будь у наших специалистов мощная техника и программы, которыми обеспечены западные медэксперты, можно было бы что-то доказать. Но рисунок, приложенный к отчету — примерная реконструкция черепа убийцы — выглядел просто смешно и нелепо. И страшно, потому что вытянутые вперед челюсти, сросшиеся в подобие трубы, не могли находиться на человеческом лице. Глазницы, по мнению патологоанатома, были каплевидными, вытянутыми в сторону этого рыла.

История получила некоторый резонанс, на место убийства периодически приезжали любопытные — есть такая особая порода людей.

Двое из них — студенты, парочка, описывали свою «вылазку» на диктофон. Дальнейшее известно из этой записи.

В пустом доме они обнаружили следы предыдущих посетителей, недавние надписи на стенах и антикварную, XIX века, открытку из серии о хороших манерах. На открытке была изображена девочка, стоявшая на коленях на пуфике у трюмо и показывающая своему отражению язык. Надпись гласила: «Воспитанные дети не искажают лиц, ибо рискуют остаться такими навсегда».

Следующей находкой было пыльное зеркало на столе. Последние связные слова на диктофоне были такие:

ОНА: Дурак, ты что рукавом, я сейчас тряпку принесу (уходит в другую комнату).

ОН: Слушай, да оно кривое какое-то! Смотри, какой у меня роооооо...

Звук «о» все тянулся, словно парень не мог закрыть рот, становясь все громче, пока не перекрылся визгом девушки.

Девушку нашли на том же месте, причина смерти — остановка сердца.

Он покончил с собой, прыгнув в колодец, предварительно разодрав свое лицо, голову и плечи ногтями.

Кости его черепа были деформированы невозможным образом — верхняя челюсть изгибалась так, что не закрывающаяся пасть доходила до надбровных дуг, поглотив отверстие носа и разведя глаза в стороны, к ушам. Нижняя челюсть срослась подбородочным выступом с ключицами.

Лицо девушки было изуродовано только с одной стороны — той, которая была бы видна в зеркале, если бы оно стояло на столе. В гротескном выражении ужаса правый ее глаз был распахнут и выпучен. Не только глазница, но и само глазное яблоко были увеличены более чем в два раза.

Зеркала в комнате не было.

Через четыре дня следователь, который вел это дело, не вышел на работу и бросил мне на почту письмо с просьбой как можно быстрее зайти к нему домой.

Входная дверь была открыта, к двери спальни скотчем был приклеен конверт. На самой двери — надпись: «Я в спальне. Сначала прочитай».

Это был очень краткий отчет о последнем дне его жизни.

«Я скопировал открытку. Не знаю, зачем. Не знаю, в ней ли дело, но, на всякий случай, ксерокопию я сжег.

Зеркало, действительно, подходит любое.

Случилось внезапно, рано утром, в 5:35, когда зашел в ванную бриться. Больно не было. И сейчас не больно.

В зеркало смотреться необязательно, достаточно оказаться в поле его отражения. Каждый раз все хуже. Пытался что-то исправить, стоя перед зеркалом. Еще хуже. Зеркала завесил.

Зрение в порядке, хотя вижу в основном свой же глаз. Слух в норме. Давление повышенное, пульс учащенный, сердце бьется с перерывами. Температура низкая — 35,4 градуса.

Повышенной агрессивности за собой не заметил, однако мысль взять оружие, выйти на улицу и захватить с собой как можно больше человек — была. Мотив такой: они не виноваты, но и я не виноват, так почему это мне одному? Но мысль эту отбросил довольно легко.

Не могу не думать о деле ХХХХ-ХХХ. Испытываю даже удовлетворение оттого, что мне не нужно изобретать подобный способ самоубийства.

Приношу извинения за то, что не даю возможности исследовать себя, но существовать в подобном виде не могу.

Завещание написать не успел. Хотел бы, чтобы квартира досталась дочери от первого брака».

Я вызвал коллег, и в спальню мы зашли вместе. Он лежал на кровати, подстелив под голову клеенку. Стреляя в правое ухо, к левому он прижимал подушку, поэтому крови практически не было видно. Рядом на тумбочке лежали все его наличные деньги и документы.

То, что осталось от лица, напомнило нам его привычку хмуриться, отчего через весь лоб пролегала вертикальная морщина. Сейчас все его лицо, от подбородка до лба, было разделено вертикальной щелью, в которую провалились рот и нос, а глазницы располагались друг напротив друга. Стреляя в ухо, он выбил себе оба глаза.

В течение месяца наш отдел был расформирован. Большинство из нас сменили род деятельности. Новости друг о друге мы стараемся не узнавать. Каждый раз, подходя к зеркалу, я обливаюсь холодным потом и вспоминаю: «Зеркало, действительно, подходит любое».
+5805