Предложение: редактирование историй

Самые страшные за последнее время

Первоисточник: mrakopedia.org

На улице самая страсть весенней поры, яркое солнце сушит асфальт, всюду спеет зелень и просыпается городская природа; старшеклассники Антон и Сергей праздно гуляют после уроков.

Антон был высоким русским грузином-полукровкой, талантом и круглым отличником с прямым, правильным станом, и уже с грубой щетиной, а Сергей — низкорослым чистокровным евреем, крепким и широким в плечах, а в лице бледноватым и детским, но по натуре — истый хулиган и авантюрист, участвовал в соревнованиях по гиревому спорту, и даже имел разряд.

Проходя мимо мусорных контейнеров близ дома, в котором они оба жили, Сергей неожиданно остановился.

— Стой.

— Чего?

— Взгляни. — Сергей указал пальцем.

— Выброшенный кошачий домик, вроде.

— С торчащим-то проводом. Явно техника какая-то, давай посмотрим.

В куче крупногабаритного мусора лежала, с выглядывающим из неё обрезком провода, большая металлическая коробка, около метра на метр, грубо окрашенная типичной советской краской серо-серебряного цвета.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
+312
ВНИМАНИЕ: история может содержать жаргонизмы и ненормативную лексику.

---------------

— Лучше бы мы в Припять поехали, — сказал Славик и пнул подвернувшуюся под ноги сломанную ветку. — Там всяко интереснее.

— В Припяти? — Кречет даже не оглянулся. — Да туда экскурсии автобусами возят. Посмотрите направо, здесь была библиотека, там до сих пор остались книги. Посмотрите налево, здесь был бассейн. Тоже мне развлечение.

— Там хоть город, — возразил Славик. — А тут что?

— А тут мало кто был, — ответил вместо Кречета Серый. — Эксклюзив.

— Нахрен такой эксклюзив, — Славик хлопнул себя по шее, убивая комара. Это было бессмысленно — комариное поголовье в Мещерском лесу не знало счета.

Пронизанный солнцем сосновый лес наполняли птичий щебет, шорох ветра в кронах, тонкий звон комарья — и хруст хвои и сушняка под ногами троицы.

— Куда мы идем, блин? — поинтересовался Славик через десять минут. — Вы хоть на карту смотрите?

— Серый, — Кречет был невозмутим, как долбаный супергерой. — Ты говорил, твой приятель нормальный. Хрен ли он ноет, как девка?

Серега оглянулся на Славика одновременно виновато и укоризненно.

— Я хотел на пустой город посмотреть, — мрачно сказал Славик. — А не на живую природу.

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
+227
Автор: Анна Чугунекова

Моя жена часто работает в ночь дежурной медсестрой, и я практически ее не вижу, так как работаю днем. Мы очень любим друг друга несмотря ни на что, хотя часто бывает так, что мы даже выходные не можем провести вместе.
Вот и в этот вечер нам не удалось побыть вдвоем. Я как обычно расслабленно сидел на диване, пил пиво с чипсами ( при жене я бы пил его только на кухне), смотрел телевизор, как вдруг раздался звонок в дверь.
Я взглянул на часы. Пол второго ночи. Кто может прийти так поздно? Я подошел к двери и на всякий случай посмотрел в глазок. Никого.
-Кто там? — спросил я, одновременно смотря в глазок.
В ответ тишина. На лестничной площадке по прежнему никого не было.
«Наверное, кто-то балуется», — подумал я, повернулся и хотел было уходить, как вдруг опять раздался звонок.
-Да кто там? — снова спросил я, уже со злостью в голосе.
-Это я, — ответил за дверью звонкий голос.
-Кто я? — я посмотрел в глазок и снова никого не увидел.
-Васька, сослуживец твой, кто ж еще. По голосу уже не узнаешь, брат. Совсем ты меня позабыл.
Совершенно ничего не понимая, я открыл дверь и сразу же загнулся от тошнотворного запаха. За дверью стоял мой бывший сослуживец в военной форме и широко улыбался.
Я закрыл лицо рубашкой, так как запах от открытой двери шел невыносимый.
-Пустишь к себе? — спросил меня Васька, все еще улыбаясь. Он был одет в военную камуфляжную форму, что было очень странно, но еще страннее было то, что он самолично явился ко мне домой.
-Конечно, — ответил я. — Какими судьбами? Почему не позвонил?
— Да не получалось никак, — ответил он и перешагнул порог.
— Хоть бы предупредил, — подстегнул я его и хлопнул по плечу. — Проходи в зал, я тут пиво пью. И дверь закрой, а то такое чувство, что в подъезде кто-то сдох.
Я пристально посмотрел на него и почему-то по моему телу пробежали мурашки. Мы не виделись с ним года три, и он очень изменился с тех пор. Лицо бледное, глаза впалые, как будто не спал неделю, да еще темно-коричневые синяки под глазами. Он был одет в военную форму, на голове фуражка.
-К чему форма? — спросил я, ощущая странное беспокойство.
Вася посмотрел на меня пустым взглядом и ничего не ответил.
Я прошел в зал. Через какое-то время пришел Вася, он ничего с себя не снял, даже солдатские берцы. Я удивился, но не стал ничего спрашивать. Только ощущение беспокойства нарастало.
-Как твои дела? Почему ты пришел так поздно ночью? Что -то случилось? — слова полились из меня потоком, потому что я начинал нервничать. Мой друг никогда не навещал меня лично, в последние годы мы вообще перестали даже созваниваться.
— Всё в порядке, — ответил он, не поворачивая головы.
Я ждал, что мой сослуживец продолжит говорить, но он молчал. От паренька, который когда-то своими шутками мог повалить всю роту не осталось и следа.
— Может пива? — спросил я его.— Я сейчас за кружкой сбегаю, замутим как раньше.
Вася не ответил и продолжал сидеть. Я быстро побежал на кухню. Что-то здесь было не так. Во всем этом. В его необычном молчании, в запахе, который от него исходил, во взгляде, да и вообще какой друг является ни с того ни с сего посреди ночи, после трехлетней разлуки? Я дрожащими руками взял кружку. Зазвонил домашний телефон.
Я невольно вздрогнул. «Наверное, это Марина», — подумал я и пошел в коридор. Это действительно была Марина, моя жена, и голос у нее был уставший.
-Как ты там, солнце? Как обычно пиво пьешь на диване? — ласково спросила она.
-Да...— начал было я, но Марина не дала мне договорить.
-Где твой сотовый? — спросила она меня.
-Не знаю, на диване, наверное, а что?
— У меня плохие новости, милый. Мне звонила жена Васька, ну тот, помнишь, твой сослуживец. Она и тебе звонила, но ты недоступен.
-Да. — только и сказал я. К горлу подкатывал огромный комок.
— Ну так вот. Он умер, дорогой. Завтра будут похороны, нужно билеты покупать, все таки Сургут это не Подмосковье, ты сможешь... — дальше я совершенно перестал понимать, что говорит мне жена.
-Он сидит у нас в зале, на диване, — как на духу выпалил я. Ноги подкашивались, и я почувствовал головокружение.
Тишина в трубке.
-Кто сидит?
— Вася, — выдавил я. — Он недавно пришел.
-Олег, прекрати! Это совершенно не смешно! Как можно шутить такими вещами, вы же служили вместе. -недовольным голосом проговорила Марина.
-С чего бы мне шутить, Марина? Вон он сидит на диване, дать ему трубку? — спросил я, чувствуя, что скоро сойду с ума.
— Олег. Прекрати меня пугать. Вася погиб, дорогой. — прошептала Марина. — Его жена мне позвонила недавно, просила тебе сообщить, так как она не смогла до тебя дозвониться. Похороны завтра будут, говорю же.
-Марина, — сказал я, опираясь на стену рукой, так как стоять было невыносимо. — Он сидит у нас в зале, на диване. Он жив.
-Ладно, дай ему трубку, раз он там. — спокойно попросила Марина. — Ты же можешь перенести трубку туда?
-Хорошо,— ответил я, хотя сердце сковало ледяным страхом. Почему-то не хотелось идти в зал, где сидит ОН. Но ведь он жив. Хотя запах... а еще его не было видно в глазок.
Наконец, логика победила. Мертвецы не ходят и не разговаривают, здесь наверняка какая-то ошибка.
Я вошел в зал. Вася сидел в той же позе и, не двигаясь, смотрел на экран телевизора.
— Эмм... Вась, брат, сможешь поздороваться с моей женой? Я сказал, что ты зашел в гости, поздороваешься?
— Конечно, — неожиданно бодрым голосом, ответил мой друг и улыбнувшись повернулся ко мне. Увидев эту знакомую мне Васькину улыбку, я вздохнул с облегчением и дал ему трубку.
— Здравствуйте! Я Василий, друг Олега по армейке, а вы его жена? — бодрым голосом начал Василий.
Марина видимо что-то отвечала, Вася просто держал трубку у уха и улыбался. Тут я заметил кое-что. По волосам и шее моего друга медленно ползла струйка алой крови.
— Так и есть. И ваш муж составит мне компанию, — ответил он на какой-то вопрос Марины. — Хорошо, я передам ему трубку.
Он передал мне телефон. Я взял его, не спуская глаз с алой полоски на его шее.
-Олег, уходи оттуда.— закричала Марина не своим голосом. — Не знаю, кто это, но это не Вася. О Господи! Олег, умоляю тебя, уходи, я сейчас позвоню в полицию.
Мое сердце ухнуло в пятки, я не мог произнести ни слова. Марина продолжала кричать что-то в трубку, но я уже не слушал ее. По шее моего друга потекла другая струя крови шире и темнее чем первая.
— Что с тобой? — спросил у меня Вася, совершенно не замечая, что с его головы стекает кровь.
-Вася, у тебя кровь там... на шее, — прошептал я. Телефонная трубка выпала у меня из рук.
-Правда? — спросил он удивленно и потрогал шею. Кровь размазалась по его ладони. Меня затошнило.
— Тебе нужно в ванную, — сообщил я ему не своим голосом. Казалось, я вылетел из своего тела и говорил как бы со стороны, настолько я был напуган.
— Хорошо, — сказал он и встал с дивана, сняв фуражку.
Я посмотрел на его голову и застыл от ужаса. Верхушка головы вместе с частью мозга отсутствовала, на этом месте было лишь кроваво-черное месиво. Вася прошел мимо меня, заледеневшего от ужаса, и через минуту я услышал, как в ванной заурчала вода. Через мгновение в моих глазах стало темнеть и я почувствовал как отключаюсь от реальности.
Очнулся я от сильного удара по щекам.
— Очнись, Олег! — это была Марина и она плакала, сидя на коленях передо мной.
Я резко вскочил.
-Где он? — спросил я у жены.
-Здесь никого не было, полиция сейчас допрашивает соседей, — ответила Марина, поглаживая меня по щеке.
-Он был здесь. — сказал я. Как никогда сильно захотелось закурить. — У него не было половины головы, Марина. Половины головы.
Марина страшно побледнела и обняла меня за шею. Я заплакал.
-Это хорошо, что ты упал в обморок. — проговорила Марина, обнимая меня. — Слава Богу, что это произошло. Если бы ты не отключился, он бы забрал тебя с собой. Знаешь что он мне ответил, когда я сказала ему, что его жена сообщила мне о его смерти? Сказал, что так и есть и что ты составишь ему компанию.
Я промолчал. Уравновешенный, всегда уверенный в себе, логичный и практичный. Это больше не про меня. Впервые после армии, я захотел закурить и больше никогда не бросать.
Полиция в тот день опросила всех соседей, никто никого не видел, больше они ничего сделать не могли, да и не хотели. На самом деле они вообще сомневались в том, что кто-то приходил и смотрели на меня как на сумасшедшего, когда я в который раз рассказывал им все подробности.
Когда я перешел к части, где у моего сослуживца под фуражкой был виден мозг, они переглянулись, извинились и ушли. Марина была в шоке и тоже не могла ничего сказать. Сейчас у меня руки дрожат так, что я не могу ничего делать. За эти два дня я чуть не поседел от ужаса. Снова начал курить и не знаю, как жить дальше.
Меня все время мучает только один вопрос: «Почему я?»
+188
Сегодня в 8 утра будит меня звонок в дверь. Продирая глаза, иду открывать. На пороге мой друг, вид чуть взъерошенный. Говорит с порога:

— Сань, не удивляйся, но ты должен меня выслушать, я знаю ты любишь всякие истории мистические, теперь мою послушай, только не смейся.

А надо сказать, что друг мой всегда надо мной подшучивал, что, мол, читаю и верю во всякую хрень, ну я на него не обижался.

Я его пригласил на кухню, и тут он достаёт бутылку коньяка (к слову, он непьющий, только по праздникам, да и то чисто символически), а тут с утра и коньяк...

Ну и поведал он мне такую историю под мерный стук стопочек с коньячком да под хруст фисташек... Далее с его слов.

— Сань, ты же знаешь, год назад купил квартиру в хрущёвке, на 4 этаже, у бабульки одной, она к детям жить переехала. Нормальная такая квартира. Буквально на следующий день после переезда вечером — стук в дверь (хотя звонок есть). Ну, я подумал, что соседи. Пошёл открывать, смотрю — на пороге бабка стоит, не приведи Господь, как выглядит: лицо серое, опухшее, глаз не видно, и запах от неё ещё хлеще. Говорит:

— Валю позови!

Валей звали бывшую хозяйку квартиры. Ну, я ей отвечаю, что, мол, не живёт она тут больше и т.д. и т.п. А она смотрит на меня и не уходит... Ну, я вежливо попрощался и дверь закрыл. Решил в глазок посмотреть, а она стоит возле двери и смотрит, такое ощущение, что на меня. Потом развернулась и еле-еле поковыляла вверх по лесенке. Минуты три один пролёт шла, я ещё подумал тогда, что с ногами у неё проблема.

Хотел было помочь, но уж больно воняло от неё.

На следующий день ситуация повторяется, но после объяснения, что Валя съехала, бабка меня спрашивает:

— А хлеба нет у тебя?

Ну, я человек сердобольный, отрезал полбатона, дал, она и уковыляла по-тихому. И так началось каждый день, пока она не попросила денег взаймы дать.

Тут я уже на следующий день решил у бабушек, которые вечно у подъезда сидят, порасспрашивать про эту соседку. Рассказали они, что, мол, непутёвая она, всю пенсию на бухло просаживает, а потом по соседям ходит побираться, что ей давно никто не открывает и не даёт ничего (что, в принципе, так и оказалось, тысячи своей, которую ей дал, не увидел больше). А ещё узнал, что у неё внучка в соседнем доме живёт, только бабкой своей вообще не интересуется, а если кто-то ей про неё напоминает, то сразу огрызаться начинает.

Ну, в общем, так и ходила эта бабка каждый день, я уже ей открывать перестал, просто в глазок смотрел, она постучится пару минут, постоит, развернётся и уходит, еле-еле ковыляя, за перила держась обеими руками.

Потом перестала появляться, а позже я узнал, что её в дом престарелых определили.

Ну и ладно, забылось. Около года уже прошло...

Две ночи назад сплю. Будит меня настойчивый стук в дверь. Подхожу к двери, смотрю в глазок. Ёпть... опять она, соседка (выписали, блин, из дома престарелых, или сама смоталась), как всегда, в своём привычном одеянии. Я, естественно, открывать не стал, так как в труселях был, неудобно. Ну я и смотрю в глазок. А она стоит и опять такое ощущение, что на меня смотрит... Аж жутковато как-то стало. Какое-то время постояла и наверх к себе пошла... только не как обычно, а задним ходом, при этом на мою дверь пялясь!!! Да ещё быстро так!!! Я конечно опешил, но особого значения не придал, подумал, может, подлечили, вот у бабки и появился особый способ передвижения.

На следующую ночь всё повторяется, я уже в лёгком ступоре, если не сказать более, особенно поражала эта её способность задом по лестнице взбегать.

С утра вчера выхожу из дому, а на улице участковый, внучка соседкина и ещё какие-то представители власти. У вездесущих бабулек скамеечных узнал, что соседка моя, ночью приходящая, уже как 2 дня назад скончалась в доме престарелых. Я вообще, тихо поразмыслив (а кто ж тогда ко мне стучался), в шок впадаю, но, никому ничего не говоря, тихо ретируюсь.

Этой ночью сплю. СТУК! Да ещё сильный такой! Подрываюсь, подхожу к двери, с опаской смотрю в глазок... ОНА!!! СОСЕДКА!!! Не тем её помяни!!! И прямо на меня смотрит!!! И вроде сама просто стоит, а дверь трясётся. И мне до того страшно стало, что в глазах помутнело. Я аж присел от страха и в такой позе в комнату переместился, лёг в кровать и ещё долго слушал, как дверь потряхивает, и в неё стучат.

То ли отрубился, то ли под утро само это прекратилось, но как только рассвело, я оделся, взял пузырь коньяка и стал у глазка двери ждать, чтоб кто-нибудь из соседей вышел. Дождался, и я из своей квартиры одновременно с ними вышел, чтобы не одному в подъезде оказаться, и сразу к тебе.

В общем, не знаю, что это было, но я посоветовал другу узнать имя своей соседки (он даже не знал, как её зовут) и свечку в церкви пойти за её упокой поставить.
+175
Первоисточник: www.proza.ru

Автор: Дмитрий Романов

Довелось однажды поработать в бригаде по лесозаготовке. Платили неплохо. И главное, перспектива провести в дремучих лесах несколько месяцев представлялась настоящим приключением и вызовом комфортному укладу городской жизни. Профильной специальности и особых навыков я в те годы не имел, потому взяли обычным разнорабочим.

В силу молодости и склонности фантазировать, казались мне тогда заурядные жизненные ситуации мистическими и роковыми. Домой я вернулся, будучи уверенным в том, что стал свидетелем ряда необъяснимых происшествий. Однако, по мере развития критического мышления, почти для всех случаев нашлось логическое обоснование. Одним из исключений стал, например, вот этот случай.

День ожидаемо прошёл в трудах. Мышцы болели, поскольку оказались не готовы к тяжёлым физическим нагрузкам; перчатки от мозолей не спасали. После небольшого отдыха я отправился за продуктами в круглосуточный магазин ближайшего населённого пункта — очередь подошла. Это мой первый выезд за пределы нашего, так сказать, лагеря. Куда именно ехать я не знал, зато понимающе кивал головой, когда объясняли. Потому никто не посчитал нужным поехать со мной и показать дорогу.

Первые два-три километра сбиться с маршрута трудно — колея вела в одном направлении. Светлый грунт был разбит и разъезжен тяжёлыми лесовозами и самосвалами, шины которых оставляли после себя волнообразные шрамы.

Смеркаться начинало, когда я отправлялся в путь, а скоро и совсем стемнело. Оранжевая луна с кровавыми прожилками поднялась на чёрное небо и сопровождала меня. По обе стороны лес, казалось, выдвигался всё ближе и готовился поглотить мой забрызганный грязью вседорожник.

Поворот в лесную чащу, возле которого рассохшиеся брёвна выложены штабелями, да камень, в землю вросший — так мне объяснили, либо же это то, что я запомнил. Так или иначе, подобных поворотов я видел не один, причём как направо, так и налево и, какой из них мой, — непонятно. Нашёл в бардачке карту, повертел при свете. Примерно сориентировался на местности, проложил глазом пунктирную линию до посёлка — посчитал, что знаю, куда ехать. Возвращаться назад и сообщить, что заблудился и в магазин не попал — не хотелось, по понятным причинам.

Нырнул в один из поворотов, тропинка там оказалась узкая, ветки деревьев дотягивались до боковых зеркал и даже до лобового стекла. На земле трава росла буйным цветом и нигде не примята ногой человека, и уж, тем более, колёсами автомобиля. Сомнений в том, что здесь давно никто не проезжал, не осталось после того, как я остановился перед бревном, перекрывшим дорогу. Трухлявое, склизкое, проросшее мхом; у места, где дерево переломилось, высился крупный муравейник.
Развернуться и поехать назад не представлялось возможным, оставалось одно — очистить путь. Надев на руки перчатки и, с головой укутавшись в дождевик, (в гнилом дереве могли обосноваться пчёлы), я взялся за работу. Бревно оказалось сырым, тяжёлым; едва мне удавалось его приподнять, как оно тут же выскальзывало из рук. После немалых трудов удалось оттащить его с дороги.

Проклиная себя и своё легкомыслие, я продолжал путь, сожалея, что вообще куда-то поехал. Уставшие за день мышцы стали ныть после упражнений с бревном; мозоли на руках жгли кожу.

Наконец лес закончился, и я оказался на полянке, которая переливалась серебристыми бликами в лунном свете. Как приятно было выйти из машины и насладиться равномерным шелестом травы, почувствовать освежающее прикосновение ветра. За полянкой виднелась опушка леса, а неподалёку — светящиеся огоньки избушек. Даже не верилось, что всё-таки удалось добраться, будь это та самая деревенька, либо же другая.

Однако вряд ли это скопление полутора десятка домиков можно было назвать селом или деревней — скорее, какой-то выселок. Так я подумал, когда оставил машину возле одного из тесно расположившихся домов.

При ближайшем рассмотрении я заметил, что находились избушки не в лучшем состоянии: все они сильно покосились, а брёвна имели тёмно-серый цвет. Оконные рамы не крашены давно, и стёкла покрылись слоем пыли, оттого свет изнутри казался приглушённым, мутным. Вокруг валялись корыта, дырявые тазы, коса с ржавым ножом и прочая хозяйственная утварь, пришедшая в упадок.

Сквозь задёрнутые занавески то и дело мелькали силуэты, играла музыка. Едва я занёс руку постучать в дверь избы, возле которой оставил машину, как одновременно свет погас во всех окнах; стало тихо. Я почувствовал на себе взгляды из окон, зияющих чёрной пустотой. От неприятного ощущения я поёжился и тут же понял, почему это место не похоже ни на одно сельское поселение, в котором я бывал: здесь ни одной собаки. В каждом дворе должен быть пёс, нахождение собаки в доме или во дворе внушает его хозяевам спокойствие и защищённость. А этим выселкам, расположенным у самой лесной чащи, сторожевые собаки не помешали бы — охранять от зверей, либо от таких, как я, только злонамеренных. Да и мало ли от кого ещё.

Я уже собирался возвращаться в машину и уезжать (продуктового магазина, разумеется, не приметил), как свет загорелся во всех окнах так же одновременно, как и погас; вновь заиграла музыка. Дверь отворилась, из неё раздался звонкий голос:

— Заходи, гость дорогой!

Я обернулся и увидел в дверях миловидную румяную хозяйку. Сзади к ней подошёл бородатый мужчина, блеснул белыми зубами, широко улыбаясь, и тоже пригласил войти.

Изнутри изба казалась не такой, как снаружи: всё аккуратно и чисто, пахнет свежей выпечкой. Хозяева опрятные, весёлые, гостеприимные.

— Откуда путь держишь? — басом прогудел мужчина, усаживая меня за стол.
Они сели напротив.

На мой вопрос, есть ли тут магазин, мужчина расхохотался. Своим хрустальным смехом рассмеялась и хозяйка. Успокоившись, она спросила:

— А не желает ли гость попариться с дороги? У нас банька топлена.

Мужчина добавил:

— Только если гостя не смущает, что мыться придётся в третий пар, да ещё в полночь.

Будучи человеком городским и не сведущим, я даже не понял, о чём он говорит. Разумеется, от бани не отказался. Я решил, что останусь на ночлег здесь, а с рассветом поеду обратно. Скажу как есть, что заплутал и не нашёл дорогу.
Снаружи баня под стать окружавшим её домам — такая же ветхая, убогая, покосившаяся. Зато внутри она даже размером казалась больше. Чисто выметенный и вымытый предбанник, гладкие, светлые брёвнышки стен, удобная лежанка для отдыха, — представить это, глядя на внешний облик постройки, — непросто.

Я разделся и открыл дверь в парилку, откуда повеяло горячим, влажным воздухом. Прикрыв глаза ладонью, от пара, вошёл внутрь. Стёртую кожу рук сразу стало больно пощипывать. Когда глаза привыкли к температуре, я убрал ладонь и увидел хозяйку дома, которая сидела на скамейке. Волосы распущены, сама абсолютно голая; она заметила моё замешательство и лукаво улыбнулась. Я же смущённо проговорил что-то в оправдание и поспешно вышел, закрыв дверь.

Как она тут оказалась быстрее меня? Ведь из дома я выходил один, хозяева остались.

— Гость дорогой, ну куда пропал? — прозвенел её голос.

Не зная, зачем, но я открыл дверь в парилку и снова вошёл туда. Только на этот раз на той самой лавочке сидел уже сам хозяин, скалился белыми зубами из-под чёрной как уголь бороды. Дверей в комнате я не увидел, каких-то возможных лазов тоже. Стекла в окне целы, рамы забиты на гвозди. Как они могли тут очутиться, и где теперь хозяйка? Недолго думая, я захлопнул дверь и выскочил из предбанника на улицу. Тишина, лишь волнообразные трели сверчков создавали хоть какие-то звуки. В окнах избушек по-прежнему горел свет. Затем обошёл баню кругом и не заметил отверстий, через которые можно было забраться внутрь.

Немного постояв и набравшись храбрости, вернулся в парилку — теперь в ней никого, к моему удивлению. Наверное, привиделось от усталости — подумал, стараясь успокоиться.

Душистый пар, расслабляя, изгонял из тела утомление, возвращал жизненные силы. Я полил холодной водой сухую, горячую лавку и прилёг на неё, во все лёгкие вдыхая горячий, пахнущий смолой и древесиной воздух. Кажется, задремал. Спустя некоторое время подскочил от жгучей боли в бедре, как будто к коже прислонили раскалённую головёшку.

Осмотрев ногу на предмет ожога, я убедился, что кожный покров не повреждён. В том, что боль настоящая, сомнений никаких. Я решил более не мешкать, поскорее помыться и уйти отсюда.

Тем временем ведро с водой, разогревавшееся на раскалённых камнях, забурлило. Надев на руку толстую перчатку, я взял ведро. Когда оно оказалось на уровне груди, я увидел в отражении кипятка огромную чёрную фигуру позади, которая заносила надо мной топор. Ведро с грохотом рухнуло на пол, ошпарив мне ноги.

Вне себя от боли и шока, я бросился в сторону двери. Пар от разлитой воды заполнил комнату, расстелившись подобно густому утреннему туману. Не в силах увидеть ничего перед собой, я протягивал руки туда, где должна быть дверь. Попытки открыть её ногой или плечом не удались. Лишь немного пар рассеялся и увидел, что выхода из парилки больше нет — кругом сплошная стена.
Бросившись к окну, пытался разбить стекло сначала табуреткой, затем кочергой, стоявшей у печи — безрезультатно. Только слышался звонкий смех по ту сторону окна.

В предбаннике, судя по топоту, столпились несколько человек, которые высыпали на пол поленья. Со скрипом открылась дверца для протопки. Пламя загудело, получив новую порцию дров, которые трамбовались в печь до отказа.

Металлические стенки печи и выложенные камни краснели на глазах; печь пыхтела, поглощая жаркую хвойную древесину. Дышать становилось всё тяжелее, воздух раскалялся. Перед глазами темнело, банная комната наклонилась и поплыла.
Ощутив спиной едва уловимую лёгкую прохладу, я попятился от пылающей печи, не удержался на дрожащих ногах и приземлился на пол в самом углу банной комнаты. Воздух просачивался между зазорами в досках, которых я раньше не замечал — а ведь в них без труда проходила ладонь.

— Эй, ты тут? — услышал я знакомый голос.

Из последних сил мне удалось ответить на оклик. Следующее, что помню, как очнулся уже на улице. Рядом стоял парень из бригады по лесозаготовке, житель одной из окрестных деревень.

— Ещё бы немного и угорел, дружище.

Оглянувшись, увидел, что свет исходит лишь от включённых фар автомобиля. Выселок же находился во тьме, света нет ни в одном из окон. То же с этой проклятой баней — темно.

Когда я долго не возвращался, в бригаде забеспокоились: мало ли чего, молодой, дорогу не знает ещё, да по темноте. Пожалели, что отпустили. Вызвался парень этот поехать за мной вслед — лучше него местность не знал никто. Увидев дым из трубы, который поднимался над лесом, он понял, где я нахожусь и отправился прямиком туда.

Дома эти, как я и подумал, оказались выселком из той деревни, в которую я пытался попасть. Отселились давно, самые древние старики в деревне припоминали, как их, ещё ребятишек, пугали рассказами о выселенцах. Запрещали и близко к ним приближаться.

Говорили, что причиной тому было то, что несколько семей промышляли тёмными делами, якшаясь с нечистой силой и навлекая беду на добропорядочных жителей деревни. Так, собравшись, отселили их насильно. Жили несколько поколений выселенцев отдельно, да особо не мешали никому. Затем, как утверждалось, все они пропали разом. Уехать они не могли, такую группу заметили бы. Ушли в лес? Только зачем? Но люди в их дела вмешиваться не хотели. Пропали так пропали.

Приезжие не знали, что стоит это место стороной обходить. Кто возвращался, утверждал, что заморить его хотели, рассказывал дикие и невозможные вещи. А кто не возвращался — кто знает?

— Совсем пора бы сжечь эти выселки, — говорил мой спаситель.

О том, что там произошло, не расспрашивал — так, наверное, спокойней.
+165
Первоисточник: darkermagazine.ru

Автор: Валерий Лисицкий

Когда серия вопросов о том, куда и зачем мы едем, прозвучала в четвёртый или пятый раз, Денис всё же раскололся. Попросил, не отрывая глаз от посвёркивающей в свете фар дороги, налить ему кофе, сделал глоток и, закрепив стакан-непроливайку в специальном гнезде под приборной панелью, начал свой рассказ.

— Если в двух словах, то Враново — это деревня, где я в детстве проводил каждое лето. Небольшая, домов на тридцать, и сравнительно глухая. Газ там провели лет десять назад только, до этого с баллонами все маялись. А мобильники и сейчас не ловят, ни один оператор. Но не о том речь. Есть во Враново очень интересная легенда, причём даже с привязкой к местности, так сказать. То есть вот тут это происходило, вон там — другое событие.

Для меня картина стала потихоньку складываться. Значит, Денис эту поездку затеял в основном для Юльки, своей новой девушки. Его всегда тянуло на барышень с лёгким фетишем на оккультные темы, и она исключением тоже не была. История наверняка будет о каком-нибудь оборотне или вампире.

— И что за легенда? — поинтересовался я у друга детства, задумавшегося о чём-то своём и, кажется, потерявшего нить повествования.

— Легенда о Марье Враннице, слышали о такой?

Эта история слишком длинная для отображения в ленте. Читать полностью...
+162
Первоисточник: vk.com

В своём семейном древе я самая младшая. Подозреваю, что я не была желанным ребёнком, и появилась на свет из-за того, что зрелая парочка, в которой обоим было уже с лихвой за сорок, слишком увлеклась винишком и перешла к действию, решив, что незапланированные беременности случаются только у подростков.
Упс.

Обе моих бабушки скончались ещё до моего рождения, а дедушки были уже пожилыми и проживали в разных штатах. Из-за скромного бюджета родителям трудно было планировать поездки на семью из пятерых человек — а я тогда была совсем ещё младенцем. Вдобавок к этому, оба дедушки не особо любили частые поездки. Так что увидеться с ними лично нам удавалось нечасто.

Но родители всё равно хотели, чтобы я общалась с дедушками. Поэтому, набрав номер одного из них, мне к уху прислоняли телефон и давали собеседнику послушать неразборчивый детский лепет. А ещё дедушки писали мне письма, которые мама с папой зачитывали вслух. Взамен мы отправляли им мои каракули.

На четвёртом году моей жизни у обоих дедушек начались проблемы со здоровьем. Сначала у дедушки по материнской линии, а вскоре — по отцовской. Готовясь к трагичному исходу, мама купила двух плюшевых мишек с функцией звукозаписи, и попросила дедушек записать для меня по посланию.

Мамин отец ушёл из жизни, когда мне было четыре. Через несколько дней после похорон мне подарили белого мишку с ярко-голубыми глазами. На нём была клетчатая кепочка и забавный зелёный свитерок. Нажав мишке на живот, я услышала слегка приглушённый дедушкин голос:

«Я люблю тебя, Сэди».

Через два года скончался дедуля по папиной линии, и мне дали ещё одного мишку. Он был грифельно-серого цвета. Лицо его выглядело довольно грозно, тем более для плюшевой игрушки. Красные подтяжки поддерживали его штанишки горчичного цвета. Я уснула с ним в обнимку. Спустя годы, еле сдерживая слёзы, отец рассказал мне о том, как той ночью из моей комнаты то и дело доносился голос деда:

«Я люблю тебя, Сэди».

Белого мишку я назвала Фрэном, а серого — Джоком. Всё моё детство они провели на полке над моей кроватью. Я нечасто о них вспоминала: они как бы стали для меня привычными предметами мебели, как шкаф и светильник. Зачастую, приходя домой со школы, я заставала кого-нибудь из родителей у себя в комнате. Отец или мать стояли около моей кровати, глядя на мишек, и время от времени легонько нажимали на них. Спустя столь долгое время их единственная фраза звучала всё так же отчётливо.

Исключая родителей, никто к Фрэну и Джоку больше не прикасался, и они, по большей части, лишь собирали пыль.

Когда я поступила в колледж, мишки остались дома. Наверное, родителям было немного обидно оттого, что я не разделяла их чувств по отношению к игрушкам. Но, согласитесь, меня можно понять: всё-таки воспоминания о дедушках у меня оставались весьма смутные.

Когда я заселялась в свою первую собственную квартиру, мама как бы невзначай спросила, не хотела бы я взять мишек с собой.

«Нет, мам. Думаю, им лучше остаться у тебя».

«Хорошо. Но, на случай, если вдруг передумаешь, они будут лежать вот тут».

Тогда я была уверена, что плюшевые мишки мне точно не пригодятся.

На время следующего продолжительного визита в родительский дом я взяла роль сторожа: мама с папой уехали в отпуск на западное побережье. Отец обещал свозить её куда-нибудь вот уже тридцать лет, так что радости обоих не было предела. Но мама, конечно же, всё равно волновалась — это в её стиле. Настолько, что по пути в аэропорт я как минимум шесть раз услышала с задних сидений один и тот же вопрос:

«Если с нами что-то случится: ты ведь помнишь, где лежат все наши финансовые документы?»

«Да. В белой папке у вас под кроватью».

«А как же...»

«Огнеупорный сейф у вас за комодом».

«А...»

«Любимая, я думаю, она всё знает,» — успокоил её отец, положив руку ей на колено.

Мама прокашлялась и села поудобнее.

«Просто позвони, если вдруг что».

«Не переживай, всё у меня будет в порядке! Вы ведь всего на неделю».

«За неделю может много чего случиться».

Я улыбнулась ей в зеркало заднего вида, на что в ответ получила недовольный материнский взгляд. Но она всё же успокоилась.

Проводив родителей, я приехала к ним домой и начала обустраиваться. Кинула чемодан на кровать, сходила на кухню, приготовила ужин, включила свою любимую передачу. Давненько у меня не было целой недели отдыха — такой шанс нужно использовать на полную. Наевшись, я улеглась на диван в полный рост, потянулась и включила «режим ленивца».

Меня хватило почти на три серии. Глаза начали потихоньку слипаться. Глянув на часы, я вздохнула: сейчас всего одиннадцать. Я что, старею? Превращаюсь в старушку, которой лишь бы лечь пораньше? Кошмар! Я нашла в себе силы встать с дивана и выключить телевизор. Затем, выключив свет, я побрела по дому сквозь темноту.

Даже в полной темноте я не испытывала ни толики испуга. Это всё же был дом моего детства: я знала его как свои пять пальцев. А его бесконечные скрипы да шорохи были для меня как родные, и звучали скорее убаюкивающе, нежели пугающе. Без происшествий добравшись до своей комнаты, я включила свет. Хотя за последние несколько лет я в ней ни разу не ночевала, мама с папой ничего не поменяли. Разве что теперь у меня в шкафу хранились всякие родительские безделушки. Сами родители объясняли сохранность комнаты тем, что таким образом они хотели увековечить в моей памяти воспоминания о доме. А по-моему, так им просто легче было смириться с фактом, что их доча теперь живёт сама по себе, отдельно от них.

Так или иначе, находиться в комнате детства было очень уютно.

Начав распаковывать чемодан, я обратила взгляд к полке. Фрэн и Джок, как и почти всю мою жизнь, бдительно и неколебимо несли свой пост, сидя на привычных местах. Не знаю почему, но мне в тот момент так тепло стало на душе. Умиротворённо улыбнувшись, я потянулась к полке.

Я взяла в руки Фрэна, поправила его крошечную кепку, а потом немного надавила ему на животик.

«Я люблю тебя, Сэди,» — сказал дедушка.

Я поставила Фрэна на место и взяла с полки Джока, проделав с ним всё то же самое. Он смотрел на меня своим серьёзным лицом, пока я поправляла одну из его красных подтяжек.

«Я люблю тебя, Сэди,» — сказал дедуля.

Давно я их не слышала. Пусть я и не испытывала к ним такой привязанности, какую испытывали родители — я всё равно была бесконечно рада тому, что их голосовые чипы не перестали работать.

Предварительно сходив в туалет и надев пижаму, я, наконец-то, была в постели. Сон пришёл почти мгновенно.

Не знаю, от чего я вдруг проснулась. Должно быть, кошмар — подумала я, заметив, что моё сердце колотилось быстрее обычного. Я не смогла вспомнить никаких деталей, и, сделав глубокий вздох, легла на другой бок и почти что заснула вновь. В какой-то момент, приоткрыв глаза, я вдруг увидела на подушке перед собой тёмную фигуру. Недовольно хмыкнув, я присела на кровати, схватила с тумбы мобильник и направила свет от экрана на подушку.

Рядом со мной лежал Фрэн.

Я немножко усмехнулась и встряхнула головой, чтобы развеять подкрадывавшиеся мыслишки о приведениях, а затем взяла мишку в руки.

«Ты упал с полки?» — спросила я у него. Наверное, я положила его слишком близко к краю, и гравитация сделала своё дело.

Я приобняла Фрэна.

«Пошёл вон».

Удивлённо взглянув на мишку, я проморгалась. Наверное, всё из-за сонливости. Галлюцинации. Чтобы лишний раз доказать это (в первую очередь самой себе), я сдавила мишку ещё раз.

«Пошёл вон».

Это всё ещё был дедушкин голос, но в этот раз звучал он не мягко, а холодно и даже угрожающе. Я швырнула Фрэна в другой конец комнаты.

Откуда-то сверху раздался голос другого дедушки, ещё более грозный.

«Пошёл вон».

Резко развернувшись, я уставилась на Джока. Он сидел там же, где и всегда, но теперь он был обращён в сторону двери. Может, я сама его так посадила? Не могла вспомнить.

«Пошёл вон!» — крикнул Фрэн ещё громче.

«Пошёл вон!» — повторил Джок.

Они выкрикивали это снова и снова, всё громче и громче. Я закрыла уши ладонями и соскочила с кровати, встав посреди тёмной комнаты, наполненной голосами моих давно умерших дедов.

«Я знаю, что ты там!» — крикнул Джок.

Я опешила. Там?.. Внизу? Под полкой? Через плечо я оглянулась на полку — серый мишка всё так же неподвижно смотрел на дверь. В то мгновение у меня в голове крутилась одна мысль: нужно бежать! Бежать из дому! Я подскочила к двери и распахнула её.

«Я тебя вижу!» — сказал Фрэн дедушкиным голосом.

Я бежала по коридору, обливаясь слезами. Я спятила? Может, это сон? Не важно — здесь и сейчас было ясно одно: мои любимые игрушки детства выкрикивали в мою сторону угрозы, и мне непременно нужно было убраться от них подальше. Подбежав к лестнице, я впала в ступор:

«Ещё хоть шаг — и он будет для тебя последним!» — проревел Джок.

«Пошёл вон!» — прорычал Фрэн.

Где-то внизу скрипнула ступенька.

В доме кто-то был.

Поняв, что крики были адресованы не мне, я испытала какое-то странное облегчение и в то же испытала ещё больший ужас. Они кричали на незваного гостя, который поднимался по лестнице и секунду назад шагал прямо в мою сторону.

«Пошёл вон!» — мишки взвыли в унисон.

Снизу прозвучал спешный топот. В гостиной что-то с грохотом упало и разбилось, что-то опрокинулось на кухне. Затем — размашистый удар дверью заднего входа о кухонную стойку. На улице завелась машина, заревел мотор.

Каким-то чудом я смогла собраться с мыслями и подбежала к окну в комнате родителей. Джип задним ходом выворачивал из нашего двора. По ходу дела он снёс соседский почтовый ящик, а затем рванул прочь из виду.

В доме повисла напряжённая тишина.

Переждав несколько долгих, тяжёлых минут, я развернулась и пошла обратно в свою комнату. Перед тем, как войти, я заглянула туда через приоткрытую дверь. Фрэн и Джок лежали в тех же местах, где я их только что оставила. Я подошла к Фрэну, лежавшему на полу рядом со своей кепкой, и подняла его. Дрожащими руками я надавила ему на живот.

«Я люблю тебя, Сэди,» — ласково сказал дедушка.

Я надела его кепочку обратно и вернула его на полку рядом с Джоком, после чего начала плестись спиной к двери, не отрывая от мишек взгляда. Уже выйдя из комнаты, я услышала голос Джока:

«Я люблю тебя, Сэди».

Вскоре прибыла полиция, отозвавшись на мой звонок в 911. Я написала доклад о случившемся (разумеется, опустив подробности о говорящих плюшевых медведях) и позволила стражам порядка собрать улики. То и дело я ловила себя на том, что мои каждые несколько секунд обращались в сторону лестницы, будто бы где-то на подсознательном уровне я ожидала повторения недавних событий. Но всё обошлось, и, закончив работу, полиция отбыла.

Как только я позвонила родителям и рассказала им о происшедшем, они чуть было не сорвались обратно домой. Но я уверила их, что в этом не было необходимости.

«Ну правда,» — успокаивала их я, — «вам больше не о чем беспокоиться».

«Мы можем прилететь ближайшим рейсом!» — настаивала мама.

«Да нет же, всё в порядке. Кто бы это ни был, больше он точно не заявится».

После долгих расприй я всё-таки одержала верх и убедила родителей в том, что я в целости и сохранности.

Я и сама была в этом уверена. Хорошенько обдумав ситуацию, я в конце-концов полностью успокоилась. Разумеется, бы никому не смогла поведать эту историю так, чтобы меня не сочли за сумасшедшую, но я точно знала, что это произошло взаправду. И я ни капли не сомневалась, что, пока Фрэн и Джок сидят на полке над моей кроватью, я могла спать спокойно.

Через пару дней полиция нашла горе-квартирника. Оказался им коллега отца по работе. Он подслушал, что родителей не будет в городе, и решил, что сможет беспрепятственно обчистить пустующий дом. Когда он попытался рассказать полицейским о двух сумасшедших со второго этажа и их жутких угрозах, над ним вдоволь посмеялись. Грабитель очень удивился, узнав, что той ночью в доме не было никого, кроме двадцатилетней девушки.

Через неделю, вернувшись назад в свою квартиру, я была уже не одна — Фрэн и Джок тоже были при мне. Теперь они восседают на тумбе под телевизором, прямо напротив парадного входа. Когда мне становится страшно, я по очереди надавливаю мишкам на животики и умилённо выслушиваю их вечную фразу:

«Я люблю тебя, Сэди».

Вот только теперь я отвечаю им:

«И я вас люблю».
+159
Первоисточник: vk.com

Автор: перевод — Тимофей Тимкин

Мой сосед — воннаби-ютубер. За несколько лет мне многое довелось наблюдать. Например, как он давился корицей. Или как лежал на капоте машины, медленно сползавшей по холму. Или как он обливал себя якобы холодной водой. И всё это он вытворял, во всё горло выкрикивая: «Эпик вин!»; «Эпик фэйл!» и другие заезженные фразы. Уж поверьте мне на слово: эта его бесшабашная погоня за вирусной популярностью очень быстро начала действовать мне на нервы. Так что когда одним прекрасным днём он постучал ко мне в дверь и попросил получить за него почту в связи со своим отъездом на пару недель, я был на седьмом небе. В кои-то веки я мог хоть немного отдохнуть от этого придурка. Я всегда опасался, что однажды его выкрутасы могут затронуть и меня.

Первые дни прошли вполне обыденно. На его имя пришло пару счетов, немного спама и, как я понял, открытка ко дню рождения. Но как-то вечером, возвращаясь домой, я обнаружил у соседского крыльца внушительного размера картонную коробку. На ней было написано большими красными буквами: «Вернуть отправителю».

Несмотря на то, что я далеко не дохляк, должен признать: поднять эту коробку стоило мне огромных усилий — такой она была тяжеленной. Волоча её через дорогу, я понял, что пропихнуть её в главный вход, и, тем более, поднять по лестнице было бы попросту нереально. Потому я решил оттащить её в гараж. Свою машину там, к слову, я никогда не парковал: выдвижные ворота гаража работали через раз. Проще было оставлять автомобиль на обочине близ дома, чем каждое утро морочить себе голову. Сейчас я понимаю, что надо было поставить коробку на землю перед тем, как браться за ворота. Но, тут же оправдаюсь, представьте себя на моём месте: вам вряд ли захотелось бы вновь пытаться поддеть лежащую коробку пальцами, когда вы уже так удобно её обхватили.

И вот, пиная чёртовы ворота, я выронил коробку, и она рухнула на землю. Внутри что-то хрустнуло.

“Дьявол,” — выругался я.

Хотелось верить, что я не разбил ничего ценного. Разумеется, соседу я об этом небольшом инциденте рассказывать не собирался: пускай думает, что это на почте так посылку долбанули.

Освободившимися руками мне удалось побороть упрямые ворота, и они поднялись с громким скрежетом. Я дотащил коробку до угла гаража и оставил там, после чего забыл о её существовании. По крайней мере, на несколько дней.

Спустя какое-то время я почувствовал запах — по-видимому, он просачивался через щель под дверью из гаража. Прогорклый «аромат» напоминал ту дрянь, которой прыскаются скунсы. Первые пару дней я подозревал именно скунсов: мало ли, кто-то сбил на дороге животину, а её душок долетел до моего дома. Но, быстро поняв, что запах с каждым днём лишь усиливался, я приступил к поискам источника. И вот, как только я открыл дверь, ведущую в гараж, в лицо ударила невыносимая вонь. Зажав нос, я зашёл внутрь.

Вонючку долго искать не пришлось: всё-таки единственной недавней обновкой в моём гараже была та самая коробка. Я пришёл ко вполне логичному умозаключению: наверное, это какая-то подписка на ежемесячную рассылку мяса. И мясо это вне холодильника, конечно же, начало тухнуть. Но сколько, мать его, надо было впихнуть в коробку мяса, чтобы она стала такой тяжёлой? Целую корову?

Я подошёл к коробке, одной рукой зажимая нос, а в другой держа пару ножниц. Вообще, я мог бы обойтись и без них: днище коробки насквозь пропиталось жижей — поэтому его без труда можно бы было проткнуть пальцем. Однако я не горел особым желанием соваться руками в чёрт знает что. Потому я и взял ножницы, ведь стоило мне попытаться поднять или поволочь коробку, её содержимое тут же вывалилось бы на пол, и мне бы пришлось засовывать размазанное по полу мясо в пакеты и выносить их на улицу. Ну уж нет.

Ножницы с лёгкостью рассекли скотч. До той секунды я думал, что сильнее вонь уж точно не станет. О боги, как я ошибался! Из коробки на меня накинулся такой смрад, что я отпрянул. По ощущениям — будто открыл раскалёную духовку, вот только вместо жара на меня хлынула целая палитра ароматов: моча, пот, дерьмо и гниль. Вонь была такой чудовищной, что я отшатнулся и с трудом подавил рвотный позыв, после чего помчался прочь из гаража, на улицу, к свежему воздуху. Но, даже несмотря на то, что я провёл рядом с коробкой считанные секунды, запах успел насквозь пропитать мою одежду, и потому следовал за мной, словно зловонная тень.

Как я только не пытался выбить смрад из своих ноздрей, — ничего не помогало: ни освежители воздуха, ни медицинские маски, ни трижды принятый душ, ни переодевание. Каждая лишняя секунда, которую раскуроченная коробка проводит у меня в гараже — это лишняя секунда пыток. У меня не было выбора. Надо было действовать.

И вот я снова в гараже. На этот раз в полном вооружении: на носу — прищепка, в одной руке — пакет для мусора, а в другой — самый мощный освежитель воздуха, что я смог найти. А также длиннющие резиновые перчатки, чтобы избежать любых соприкосновений содержимого ящика Пандоры с моей кожей. Однако в итоге, как оказалось, всё это было излишне.

Мне не пришлось ничего убирать, зато пришлось долгие месяцы вновь и вновь переживать этот момент во сне. Видите ли, в коробке действительно было мясо. Но не говядина и не свинина. Это был мой сосед. Вернее, его сгорбившийся труп.

Я позвонил в полицию, и меня, естественно, повели на допрос. Я их понимаю: трудно не подозревать человека, который несколько дней хранил в гараже чьё-то тело. К счастью, они быстро выяснили, что я ни при чём. Пусть злосчастная коробка была вся в моих отпечатках, а от моего дома веяло мертвечиной даже снаружи. Это не имело никакого значения, ведь в руках самого соседа лежало неоспоримое доказательство моей невиновности. Видеокамера.

Я видел запись ровно один раз. Не уверен, имели ли полицейские право показывать мне материалы следствия. Может, же им было так меня жаль, что они решили, мол лишним не будет? Так или иначе, я посмотрел запись.

Сосед сидел в коробке возле здания почты и, заливаясь смехом, рассказывал, как вот-вот отошлёт себя по почте через Штаты. С собой он взял бутылки для мочеиспускания, еду, подушку и пару фонариков. Его приятель — парень, которого я несколько раз видел у соседа в гостях, — закрыл коробку и, судя по всему, понёс её на отправку. В течение нескольких часов, или, быть может, дней, мой сосед то и дело записывал короткие ролики, освещая ситуацию. Что-то по типу:

«Кажется, я в грузовике. Чувствую, как он движется».

«А сейчас я, похоже, на складе. Тут довольно тепло. У меня ещё полно еды!»

Затем, в последней записи... коробка упала. Он сломал шею. Конец. Камера продолжала записывать до тех пор, пока не сел аккумулятор или пока не кончилась память.

Есть кое-что, о чём я не сообщил полиции. Кое-что, чего я не забуду до самой смерти. Сразу после того, как мой сосед упал и сломал шею, я услышал знакомый звук... тяжёлый скрежет гаражных ворот.
+157
Первоисточник: pikabu.ru

Автор: LisikLina

Я не помню уже, как меня занесло в тот дом для душевнобольных. Точнее, он назывался реабилитационным центром. Но суть одна — психушка. Вроде, это было в пору моей волонтерской юности, когда я с компанией таких же наивных ребят верил, что частица добра может изменить мир. Или же я попал туда по работе, собрать материал для нового сценария.
Как бы там ни было, однажды, когда у пациентов было свободное время, ко мне подошел мужчина. Он производил впечатление нормального человека, с него не капала слюна, да и одет он был не в больничную пижаму, а в футболку и спортивные штаны. Я бы принял его за посетителя, они часто приходят к больным, но ярко-желтый браслет выдавал в нем пациента.

— Я видел тебя с блокнотом в руках, ты что-то пишешь? — спросил он меня.

— Да, я так, балуюсь. Записываю все, что вижу, думаю иногда, что стану великим и выпущу свои мемуары, — отшутился я. С душевнобольными людьми нас учили быть приветливыми и отвечать на все их вопросы.

— Ты не думай, я знаю, за что меня тут держат. Я просто хочу, чтоб ты записал мою историю. Я знаю, врачи мне не верят, но вдруг кто-то поверит. Вдруг кто-то поможет отыскать мне моего сына, моего мальчика… — голос у мужчины задрожал. Мимо нас прошла медсестра, ведя старика-пациента под руку. Кажется, кто-то не заметил, как обделался.

— Я не могу тебе тут все рассказать, врачи подумают, что у меня рецидив. А я только-только начал убеждать их в своей, ну, нормальности. Я спрошу разрешения у своего лечащего доктора, чтоб ты пришел ко мне в палату, ладно? Подожди тут.

Мой собеседник удалился в сторону врачебных кабинетов. Я немного растерялся, как мне реагировать на услышанное. Стоит ли идти к нему в палату, кто знает, что у него на уме. Он не производил впечатление психически не нормального человека, да и буйно-помешанных в общий зал никогда не выпускали, но кто разберет этих психов? Но к моменту, когда мой собеседник вернулся, мое любопытство взяло верх над страхом. А еще я уточнил у медсестер, с каким диагнозом оказался тут мой новый знакомый. Поэтому я пошел за ним со спокойной душой и ручкой в руках.

— Меня Игорем зовут. Да ты не переживай, садись на соседнюю койку, сюда пока никого не подселили, — усевшись на свою кровать, сказал мой собеседник.

Я сел, открыл блокнот на чистой странице и приготовился слушать.

— Жаль, что курить не разрешают. Без сигареты даже не знаю, как начать, — улыбнулся Игорь. — Но ладно, слушай.

— Моя жена оказалась той еще стервой. С восьмого класса были с ней вместе, сразу пошлее школы поженились, она поступила в пединститут, а я пошел работать. Добытчик же, семью свою кормить надо. Хорошо, что дядька к себе в бизнес взял, да и машину мне родители подарили. Я сначала был на должности принеси-подай, курьером гонял, а потом потихоньку в дела стал вникать, зарплата выросла тоже. И запросы у жены тоже. Шмотки красивые, технику дорогую — все требовала. А я что, я же мужик. Всем обеспечивал по первому требованию. А потом, когда она была на четвертом курсе, забеременела. Я был рад ребенку, а как узнал, что мальчик, так вообще весь сиял — наследник! А жена что-то сдулась. Дом забросила, все с подружками по телефону трындела, да в интернете сидела на форумах. На меня ноль внимания, но требования только повысились. Из еды — сплошь деликатесы подавай, вещи все брендовые нужны, телек побольше, телефон поновее. Я терпел, ну, беременность, гормоны, бывает. Любил ее. И ребенка ждал очень сильно. Родила она летом, как раз после сессии. До сентября мы жили как в сказке — она с ребенком хлопочет, я работаю, а по вечерам мы все вместе дома. Ее требования пропали, она опять ласковой стала, ну, прям, идиллия. Я нарадоваться не мог. Ну и ребенок спокойный, проблем не доставлял, спал ночью, просыпался как по часам. Сережей назвали, сынок мой…

Игорь внезапно прервал рассказ и отвернулся к окну. Я не стал его расспрашивать, просто ждал, когда он снова начнет.

— А в сентябре к нам мама моя переехала, с малым помогать. Жене на учебу надо, я работаю. Вот и пригласили маму на помощь. Спасибо ей огромное, не знаю, что бы делал без нее. Так и стали жить. Только вот жена моя с учебы все позднее начала возвращаться. То посиделки с подругами, то зачет перенесли на вечер. Я все понимал, последний курс, диплом скоро, хочется и с подружками подольше побыть, но и на учебу не стоит забивать. Все чаще мы с мамой вдвоем ужинали. А когда Сережке полгода исполнилось, маме уехать срочно пришлось — батю моего удар схватил. Врачи помогли, с ним все хорошо, но требовалась долгая реабилитация. Вот мама и уехала. А мне пришлось уйти на неполный рабочий день. Но так недолго продолжалось.

Наверно, пару месяцев. А потом, как гром среди ясного неба, жена заявила, что уходит. Что устала, жизни со мной не видела, что хочет как и подруги по морям ездить, по магазинам гулять. Да и оказалась, что по вечерам она не с подружками задерживалась, а с одним армяшкой. Ушла она, короче. Да и я не пытался ее остановить. Но то, что ребенка оставила… Не прощу ей никогда.

Вот и зажили мы с Сережей вдвоем. Сложно было первое время. Хоть и кормили его смесью с двух месяцев, все равно, ребенку нужно материнское тепло. Я, естественно, уволился от дядьки, но он не бросил меня, платил энную сумму раз в месяц, «декретными» называл. Сережка все таким же и рос — тихим и некапризным. Казалось, он сам понимал, что происходит. А я старался дать ему все, что в моих силах. Ну, вот как-то протянули так вместе еще полтора года, в два года место в садике дали, я снова на работу вышел. Казалось, еще чуть-чуть и снова буде счастье в нашем доме.

Сережа у меня был мальчик не глупый, но молчаливый. Врачи сначала ругались, что сыну два года, а он не говорит, пугали, что дебилом будет, умственно отсталым. Но Сережа при них просто молчал. В садике он разговаривал с другими детьми, правда, мало и в основном по делу, ну там, «Отдай игрушку», «Это мое». И со мной говорил, причем четко выговаривал все слова, а не лепетал по-детски. Так что я от врачей отмахивался и нормально растил сына.

Но вдруг что-то пошло не так. Когда Сереже исполнилось три, он начал намного чаще говорить. Причем в его речи проскальзывали сложные слова, которыми и я-то в повседневной жизни не пользуюсь. Да что там, и по работе говорю. Всякие математические понятия — интеграл, логарифм, географические координаты и название местностей, даже пару раз химические элементы. Честно признаюсь, чтобы понять, что он говорит, в интернет залезал, искал значения. Спросил в садике у воспитательницы, та сказала, что тоже часто его не понимает, дети перестали с ним играться из-за этого. Но она думала, он дома нахватался и просто красуется перед всеми.

Я не знал, что делать и откуда это у него взялось. Думал, что вдруг он гений, еще мысль промелькнула, как мой сын врачей за пояс заткнул, которые говорили, что он дебилом будет. А тут нате — логарифмы в три года!

А потом он стал меня пугать. Ну, в смысле, меня беспокоило его поведение. Начал не спать по ночам, иногда придет ко мне в комнату и стоит и смотрит на меня, я просыпаюсь, а он все также и смотрит. Пристально-пристально, потом развернется и уйдет в свою комнату. Я сначала спрашивал его, может надо что-то, но он молчал абсолютно. Иду за ним, а он ляжет в кровать и в потолок смотрит. И молчит, на меня никак не реагирует. А иногда бывало, наоборот, я просыпался от его крика и плача, бегом к нему, а он сидит на постели, весь трясется, плачет и повторяет: «Папочка, я не хочу, я не хочу, чтобы меня забрали». Я подолгу его успокоить не мог.

Пошли к психологу. Тот посоветовал мне поменьше переживать, что это у него травма такая от того, что мать ушла. И говорит, надо создать обстановку особую, чтобы он не боялся один оставаться.

Ну, я взял отпуск на работе, целый месяц решил с сыном провести. Думал к родителям моим поехать, но обстоятельства вынудили остаться дома. Но мы и так справимся, вдвоем, думал я. Ведь уже столько вместе пережили.

Первое время все было нормально. Ночные выходки Сережи прекратились. Спал он нормально, правда, мы все чаще вместе засыпали, под просмотром мультиков. Или сделаем себе крепость из подушек, там и заснем. Весело было, я сам будто в детство вернулся. Такое единение было отца с сыном, уже и вздохнул с облегчением.

На третью неделю моего отпуска позвонил мне дядька. Им срочно надо было оформить какую-то сделку, а документы у меня некоторые хранились. Ну и он попросил мне их переслать. А я что-то с сыном заигрался, вспомнил об этом, когда уже Сережа заснул. Побежал быстрее к компьютеру, а Сережа один в комнате остался. Минут пять наверно прошло, как я все скинул и вернулся в комнату. Смотрю, а Сережа уже и не спит, смотри в потолок и опять молчит. Я его зову-зову, а он даже голову не поворачивает. Потом все повернулся лицом к стене и, вроде как, заснул. Ну и я лег. Правда, задумался я крепко. Мысль одна в голову влезла, и решил я ее проверить.

На следующую ночь, я уложил Сережу спать. Сам тоже улегся с ним. Дождался, когда он крепко уснет, поставил камеру напротив кровати, а сам ушел в свою комнату за ноутбук, чтобы посмотреть из-за чего мой сын просыпается.

Сидел, наверно, час-полтора. Уже и глаза слипаться начали. Как вдруг картинка задребезжала на экране. И вижу я, как спит мой Сережа, лежа на спине, а на груди у него сидит его точная копия и улыбается мне в камеру. Я от страха аж вскочил, бегом в комнату — Сережа один, спит, на спине. Двойника нигде нет. Камеру я убрал, взял сына за руку и просидел так с ним до утра, глаз не сомкнув.

Утром я, конечно, стал себя успокаивать, что может это какой-то видео-дефект. Может, сын по ночам лунатит, привстал, а потом опять лег, а у камеры просто лаги, вот и кадр один на другой наложился. Но тем не менее, я стал спать вместе с Сережей.

Отпуск закончился, опять на работу, сына в сад. Вроде бы Сережа перестал пугать всех умными словами, опять с детьми начал играть. Я успокоился, дома у нас опять спокойствие воцарилось. Но тут мне срочно надо было съездить в командировку, в соседний город. Расстояние не большое, думал, что к ночи домой вернусь, чтобы Сережу одного не оставлять. Единственное, что попросил соседку его с сада забрать и посидеть, пока я не приеду. Но удача явно была не на моей стороне в тот день. По дороге назад у меня лопнуло колесо. А у меня ни запаски, ни домкрата. Пока дозвонился до ближайшего салона, пока вызвали эвакуатор, пока поменяли колесо… В общем, домой я вернулся под утро. Ну, соседке, естественно, позвонил, предупредил, попросил переночевать с Сережей и сказал ей, что он боится спать один, пусть она с ним в комнате и ложится. Она поняла все, согласилась. В общем, домой я вернулся, меня встречает соседка, говорит, что Сережу в сад уже отвела, а я могу идти и отсыпаться. Я ее поблагодарил, завалился к себе в комнату и просто вырубился. И проспал до пяти вечера, как раз в сад идти пора.

А тут, собственно, и оно… Прихожу в сад, ко мне выходит Сережа, а я вижу, что это не он. Это двойник его. Забрали все-таки моего настоящего Сережу. Я напал на двойника, стал его душить. Воспитательница увидела, закричала, отбила меня от подменыша. А там уже приехали полиция, скорая… А меня сюда привезли. Вот уже год тут и лечусь. Правда, здоров я. Я знаю, что это не мой сын. Не знаю, то ли соседка не уследила за ним и оставила его ночью, то ли и соседка — тоже подставная, но добрались они все-таки до Сережи. И я теперь хочу найти своего сына. Поэтому мне надо выйти отсюда.

А того подменыша после суда, кстати, забрали родители моей бывшей жены. Сама она даже не пришла.

Игорь закончил свой рассказ и посмотрел на меня. Я, записав его слова, сидел в шоке.

— Не веришь? Ну, тебе и не надо. Сам бы не поверил психу в психушке. Но все равно спасибо, что записал. Может, мой сын прочтет эту историю.

Я собрался что-то ответить, но тут в палату зашла медсестра. Пришло время принимать таблетки. Закрыв свой блокнот и поблагодарив Игоря за рассказ, я поспешил выйти из палаты.
+157
Автор: Стивен Кинг

Пока с Гэндальфом все было нормально, Робинсону тоже было нормально. Нормально, не в смысле «все хорошо», а в смысле «жить можно». Он до сих пор просыпался посреди ночи, и нередко в слезах, вырываясь из снов — таких ярких! — в которых Диана с Эллен были живы, но когда он брал Гэндальфа с одеяла в углу и укладывал к себе на кровать, обычно ему удавалось заснуть снова. Самому Гэндальфу было вообще все равно, где спать, и если Робинсон клал его рядом с собой, Гэндальф нисколечко не противился. Ему было тепло, сухо и безопасно. Его спасли и приютили. И больше его ничто не волновало.

Теперь, когда рядом был кто-то — живая душа, нуждавшаяся в заботе, — стало как-то полегче. Робинсон съездил в универмаг в пяти милях от дома по шоссе 19 (Гэндальф сидел на переднем сиденье, уши торчком, глаза горят) и набрал упаковок собачьего корма. Магазин был заброшен и, конечно, разграблен, но никто не польстился на «Эуканубу». После шестого июня людям стало не до домашних питомцев. Так рассудил Робинсон.

Больше они никуда не выезжали. Оставались в доме у озера. Еды было много: и в кладовой рядом с кухней, и в погребе. Робинсон часто шутил насчет запасливости Дианы, мол, она прямо готовится к апокалипсису, но в конечном итоге шутки обернулись против него самого. Против их обоих, на самом деле, потому что Диана уж точно не предполагала, что когда грянет апокалипсис, она окажется в Бостоне, куда она поехала вместе с дочерью узнавать насчет поступления в колледж Эмерсон. Запасов еды было столько, что ему одному хватит до конца жизни. Робинсон в этом не сомневался. Тимлин сказал, что все они обречены.

Если так, то обреченность была красивой. Погода стояла чудесная, солнечная и теплая. Раньше в летние месяцы озеро Покамтак гудело от рева моторных лодок и аквабайков (старожилы ворчали, что они губят рыбу), но этим летом на озере было тихо, если не принимать в расчет крики гагар… но и тех с каждым днем становилось все меньше и меньше, и их крики звучали все реже и реже. Сперва Робинсон думал, что это всего лишь игра его воображения, пораженного горем точно так же, как и все остальные детали его мыслительного аппарата, но Тимлин уверил его, что ему это не чудится. Все так и есть.

— Разве ты не заметил, что в лесу почти не осталось птиц? Гаички не щебечут по утрам, вороны не каркают в полдень. К сентябрю и гагар не останется. Вымрут, как те идиоты, которые все это сотворили. Рыбы продержатся чуть дольше, но в конечном итоге и они тоже погибнут. Как олени, кролики и бурундуки.

С этим, конечно же, не поспоришь. Робинсон видел у озера почти дюжину мертвых оленей и еще нескольких — у шоссе 19, когда они с Гэндальфом ездили в магазин, где раньше у входа висела реклама — ВЕРМОНТСКИЙ СЫР И СИРОП! ПОКУПАЕМ ЗДЕСЬ! — теперь же она валялась надписью вниз на пустующей автозаправке, где уже давно нет бензина. Но самый большой мор животных случился в лесу. Когда ветер дул с востока, в сторону озера, а не прочь от него, вонь стояла неимоверная. Теплая погода только усугубляла положение, и Робинсон однажды высказался в том смысле, что ядерной зимы что-то не видать.

— Еще придет, не беспокойся, — сказал Тимлин, сидя в своем кресле-качалке и глядя на пятнистый закат в кронах деревьев. — Земля еще поглощает удар. К тому же, из последних известий мы знаем, что южное полушарие — не говоря уж о большей части Азии — затянуто сплошной облачностью, и, возможно, уже навсегда. Наслаждайся безоблачным небом и солнцем, Питер. Радуйся, пока есть возможность.

Как будто его сейчас могло что-то радовать. Они с Дианой собирались поехать в Англию — их первый долгий совместный отпуск после свадебного путешествия, — когда Эллен поступит в университет.

Эллен, подумал он. Его дочь, которая только-только пришла в себя после разрыва с ее первым настоящим бойфрендом и снова начала улыбаться.

В это прекрасное постапокалиптическое лето Робинсон каждый день прикреплял поводок к ошейнику Гэндальфа (он понятия не имел, как звали пса до шестого июня; тот явился к нему в ошейнике, на котором висел только жетон о прививке, сделанной в штате Массачусетс), и они шли на прогулку: две мили до весьма недешевого пансионата, где сейчас остался один-единственный обитатель, Говард Тимлин.

Диана однажды назвала эту дорогу раем для ландшафтных фотографов. Большая ее часть проходила по обрывистому берегу озера, за которым, милях в сорока, виднелся Нью-Йорк. Там был один очень крутой поворот, рядом с которым даже поставили знак: ВОДИТЕЛЬ, СЛЕДИ ЗА ДОРОГОЙ! Разумеется, дети, приезжавшие сюда на лето, окрестили его Поворотом мертвеца.

«Лесные просторы» — до Конца света это был частный и весьма недешевый пансионат — располагались примерно в миле от поворота. В главном здании, отделанном диким камнем, когда-то работал ресторан с потрясающим видом из окон, пятизвездочным шеф-поваром и «пивным буфетом», укомплектованным тысячью сортами пива. («Большинство из них пить невозможно, — сказал Тимлин. — Уж поверь мне на слово».) Вокруг главного корпуса, на отдельных лесистых участках, располагалось две дюжины живописных «коттеджей»; некоторыми из них владели крупные корпорации — до того, как шестое июня положило конец любым корпорациям. В начале лета большинство коттеджей пустовало, и в безумные дни, что последовали за шестым июня, те немногие отдыхающие, что успели приехать в «Лесные просторы», сбежали в Канаду, где, по слухам, не было радиации. (Тогда еще оставался бензин, и можно было сбежать.)

Владельцы «Лесных просторов», Джордж и Эллен Бенсоны, остались. Остался и Тимлин, который был разведен и бездетен, то есть оплакивать ему было некого, и он хорошо понимал, что истории о Канаде — наверняка небылицы. Потом, в начале июля, Бенсоны приняли снотворное и улеглись в постель под Бетховена, который звучал на проигрывателе, работавшем от батареек. Тимлин остался один.

— Все, что ты видишь — мое, — сказал он Робинсону, сделав широкий жест рукой. — И когда-нибудь станет твоим, сынок.

Во время этих ежедневных прогулок в «Лесные просторы» Робинсону становилось чуть-чуть полегче, его горе и ощущение полной растерянности слегка унимались; яркий солнечный свет зачаровывал. Гэндальф обнюхивал каждый куст и пытался пометить их все. Он храбро лаял, когда из леса доносились какие-то звуки, правда, при этом старался держаться поближе к Робинсону. Поводок нужен был исключительно из-за мертвых белок и бурундуков. Гэндальф не пытался их метить, он пытался их съесть.

Дорога, ведущая к «Лесным просторам», была ответвлением проселочной дороги, где стоял дом Робинсона и где он теперь жил один. Когда-то дорогу к пансионату закрывали ворота, охраняющие проход от любопытствующих зевак и нищебродов вроде него самого, но сейчас ворота уже не запирались. Около полумили дорога вилась по лесу, где косой тусклый свет, проникавший сквозь кроны деревьев, казался почти таким же древним, как вековые сосны и ели, потом она огибала четыре теннисных корта и поле для гольфа и заворачивала за конюшню, где лошади теперь лежали мертвыми в своих стойлах. Коттедж Тимлина располагался на дальней — по отношению к главному зданию — оконечности территории. Скромный домишко с четырьмя спальнями, четырьмя ванными, джакузи и собственной сауной.

— Зачем тебе четыре спальни, если ты живешь один? — однажды спросил Робинсон.

— Мне самому столько не надо, — ответил Тимлин. — И никогда не было надо. Но здесь все коттеджи на четыре спальни. Кроме «Наперстянки», «Тысячелистника» и «Лаванды». Там спален пять. А у «Лаванды» еще и дорожка для боулинга. Со всеми удобствами. Но когда я ездил сюда ребенком, с родителями, у нас туалет был на улице. Честное слово.

Когда приходили Робинсон с Гэндальфом, Тимлин обычно сидел в кресле-качалке на широкой открытой веранде своего коттеджа под названием «Вероника», читал книгу или слушал музыку на айпаде. Робинсон спускал Гэндальфа с поводка, и пес — обычная дворняга без каких-либо узнаваемых признаков породы, не считая явных ушей спаниеля — мчался вверх по ступенькам, чтобы получить причитавшуюся ему порцию ласки. Погладив Гэндальфа, Тимлин легонько тянул его за серо-белую шерсть в разных местах и, убедившись, что шерсть сидит крепко и проплешин нет, всегда говорил одно и то же: «Замечательно».

В тот погожий денек в середине августа Гэндальф поднялся на веранду лишь на пару секунд, быстро обнюхал ноги Тимлина и тут же спустился с крыльца и побежал в лес. Тимлин поприветствовал Робинсона, подняв руку ладонью вперед, как индеец из старого фильма. Робинсон ответил тем же.

— Пиво будешь? — спросил Тимлин. — Холодное. Только что вытащил его из озера.

— Сегодня опять что-нибудь вроде «Старого пердуна» или «Зеленого змия»?

— Ни то, ни другое. В чулане нашелся ящик «Будвайзера». Король всех пив, как ты, наверное, знаешь. Я его экспроприировал.

— В таком случае, с удовольствием выпью.

Тимлин поднялся кряхтя и пошел в дом, с трудом переставляя ноги. Артрит совершил внезапное вероломное нападение на его бедра, объяснил он Робинсону, и, не останавливаясь на достигнутом, решил предъявить права и на лодыжки. Робинсон никогда не спрашивал, сколько Тимлину лет. С виду — лет семьдесят пять. Его худощавое тело давало все основания предположить, что старик в свое время следил за собой и занимался спортом, но сейчас он уже терял форму. Сам Робинсон был в прекрасной физической форме, никогда в жизни он не чувствовал себя лучше, и в этом-то и заключалась злая ирония судьбы, если учесть, что у него не осталось почти ничего, ради чего стоит жить. Тимлину он точно не нужен, хотя тот всегда принимает его радушно. В это странно прекрасное лето он нужен только Гэндальфу. И это нормально, потому что пока достаточно и Гэндальфа.

Просто парень и его пес*, подумал он.
(*Отсылка к одноименной повести Харлана Эллисона, где речь тоже идет о постапокалиптическом мире (примечание редакции))

Упомянутый пес явился из леса в середине июня, тощий и грязный, с репьями в шерсти и с глубокой царапиной на морде. Робинсон лежал в гостевой спальне (потому что не мог спать в постели, которую они делили с Дианой), страдая бессонницей из-за своего горя и глубокой депрессии, осознавая, что он медленно, но верно склоняется к тому, чтобы сдаться и покончить с этой жизнью. Еще пару недель назад он назвал бы подобный подход проявлением трусости, но с тех пор он узнал несколько неоспоримых фактов. Боль не проходит. Скорбь не проходит. К тому же жить ему в любом случае осталось недолго. Чтобы это понять, достаточно просто вдохнуть запах животных, разлагающихся в лесу.

Он услышал, как кто-то скребется в дверь, и сначала подумал, что это может быть человек. Или медведь, почуявший запах еды, хранившейся в доме. Тогда генератор еще работал, и горели садовые фонари, освещавшие двор, и когда Робинсон выглянул в окно, он увидел маленькую серую собачку. Она то скреблась в дверь, то пыталась улечься на крыльце. Когда Робинсон открыл дверь, собачка сперва отшатнулась, прижав уши к голове и поджав хвост.

— Давай заходи, — сказал Робинсон. — И быстрее, а то комаров напустишь.

Он налил в миску воды, и песик принялся жадно лакать. Потом Робинсон открыл банку консервированного рагу с солониной, и приблуда съел все подчистую. После импровизированной трапезы Робинсон попытался его погладить, надеясь, что пес его не укусит. Пес его не укусил, а облизал ему руку.

— Будешь Гэндальфом, — сказал Робинсон. — Гэндальфом Серым. — А потом разрыдался. Он пытался сказать себе, что смешон со своими слезами, но он не был смешным. В конце концов пес — живая душа. Робинсон был уже не один в доме.

— Так что там с твоим мотоциклом? — спросил Тимлин.

Они открыли по второй банке пива. Когда Робинсон допьет эту банку, они с Гэндальфом начнут собираться домой. Путь был неблизкий, как-никак две мили. Робинсон хотел выйти пораньше; с наступлением сумерек начинали зверствовать комары.

Если Тимлин прав, подумал он, то взамен кротких землю унаследуют кровопийцы. При условии, что на земле вообще останется кровь для питья.

— Аккумулятор сдох, — сказал Робинсон. А потом: — Жена взяла с меня слово, что я продам мотоцикл, когда мне исполнится пятьдесят. Она говорила, что после пятидесяти реакции уже не те, чтобы гонять на мотоцикле.

— И когда тебе исполняется пятьдесят?

— На будущий год, — ответил Робинсон. И рассмеялся над этой нелепой мыслью.

— Утром у меня выпал зуб, — сказал Тимлин. — Может быть, в моем возрасте это нормально, но…

— А крови нет, когда ходишь в сортир?

Тимлин — почетный профессор, который вплоть до прошлого года вел семинары по американской истории в Принстонском университете — говорил ему, что это один из первых признаков прогрессирующего радиационного заражения, а уж он-то знал побольше, чем Робинсон. Робинсон же знал только то, что его жена с дочерью были в Бостоне, когда яростные мирные переговоры в Женеве докатились до ядерной вспышки пятого июня, и жена с дочерью все еще были в Бостоне на следующий день, когда мир покончил с собой. Почти все восточное побережье, от Хартфорда до Майами, выгорело дотла.

— Сошлюсь на пятую поправку и промолчу, — сказал Тимлин. — А вот и твой песик вернулся. Кстати, проверь ему лапы, а то он прихрамывает. Кажется, задняя левая.

Они не нашли ни одной занозы в лапах Гэнфальфа, но когда Тимлин легонько потянул его за шерсть на крестце, оттуда вырвался целый клок. Гэнфальф, похоже, ничего и не почувствовал.

— Нехорошо, — сказал Тимлин.

— Может быть, это чесотка, — сказал Робинсон. — Или стресс. У собак так бывает: шерсть вылезает при стрессе.

— Может быть. — Тимлин смотрел на запад, на дальнюю сторону озера. — Сегодня будет красивый закат. Хотя, конечно, они теперь все красивые. Как в тысяча восемьсот восемьдесят третьем, когда извергся Кракатау. Только сейчас рвануло на десять тысяч Кракатау. — Он наклонился и погладил Гэндальфа по голове.

— Индия и Пакистан, — сказал Робинсон.

Тимлин выпрямился.

— Ну, да. А потом всем остальным тоже пришлось поучаствовать. Даже у чеченцев была парочка бомб, которые они привезли в Москву в багажниках пикапов. Как будто весь мир сознательно позабыл, у скольких стран — и группировок, черт, группировок! — были эти дуры.

— И на что эти дуры способны, — добавил Робинсон.

Тимлин кивнул.

— И это тоже. Мы слишком сильно переживали за лимит государственного долга, а наши заокеанские друзья бросали все силы на то, чтобы запретить детские конкурсы красоты и поддержать евро.

— Ты уверен, что в Канаде тоже все заражено?

— Все дело в степени заражения, как мне кажется. В Вермонте почище, чем в окрестностях Нью-Йорка, а в Канаде, возможно, почище, чем в Вермонте. Но скоро дойдет и туда. Плюс к тому, большинство из тех, кто сбежал в Канаду, они уже заражены. Заражены смертью, перефразируя Кьеркегора. Хочешь еще пива?

— Да нет, я, пожалуй, пойду. — Робинсон поднялся на ноги. — Айда, Гэндальф. Пора сжечь немного калорий.

— Завтра увидимся?

— Быть может, после обеда. Утром у меня дела.

— Что за дела, можно спросить?

— Надо съездить в Беннингтон, пока у меня в баке еще есть бензин.

Тимлин приподнял брови.

— Хочу посмотреть, нет ли там аккумуляторов для мотоциклов.

Гэндальф самостоятельно доковылял до Поворота мертвеца, хотя с каждой минутой его хромота усиливалась. Когда они добрались до поворота, пес просто уселся на землю, словно готовясь смотреть на кипящий закат, отражавшийся в озере. Закат был ярко-оранжевым, пронизанным артериями темно-красного цвета. Гэндальф скулил и лизал свою левую заднюю лапу. Робинсон сел рядом с ним, но когда первый отряд комаров вызвал массированное подкрепление, он подхватил Гэндальфа на руки и пошел дальше. Когда они добрались до дома, руки у Робинсона дрожали, а плечи болели. Если бы Гэндальф весил фунтов на десять больше — или хотя бы на пять, — Робинсон вряд ли смог бы его дотащить. Голова тоже разболелась, то ли из-за жары, то ли из-за второй банки пива, то ли подействовали оба фактора.

Трехполосная дорога, спускавшаяся к его дому, тонула в сумраке, и сам дом был темным. Электрогенератор испустил дух еще несколько недель назад. Закат уже догорал, небо стало похоже на тусклый багровый синяк. Робинсон поднялся на крыльцо и положил Гэндальфа на пол, чтобы открыть дверь.

— Давай, малыш, заходи, — сказал он.

Гэндальф попробовал встать, но быстро сдался.

Когда Робинсон наклонился, чтобы снова подхватить его на руки, Гэндальф попробовал еще раз. Он даже сумел переступить через порог, но тут же свалился набок, тяжело дыша. На стене над ними висело две дюжины фотографий людей, которых любил Робинсон, и все они были, наверное, уже мертвы. Он больше не мог даже набрать номера Дианы и Эллен, чтобы послушать запись их голосов на автоответчике. Его собственный телефон сдох вскоре после электрогенератора, но еще прежде вся мобильная связь отключилась.

Он достал из кладовки бутылку питьевой воды, наполнил миску Гэндальфа и насыпал ему сухого собачьего корма. Гэндальф немного попил, но есть не стал. Когда Робинсон присел на корточки, чтобы погладить пса, шерсть у него на животе вылезала клоками.

Боже, как быстро, подумал Робинсон. Еще утром с ним все было нормально.

Робинсон взял фонарик и пошел в пристройку за домом. На озере закричала гагара — одна-единственная. Мотоцикл был накрыт куском брезента. Робинсон сбросил брезент и провел лучом фонарика вдоль сверкающего корпуса мотоцикла. «Фэт Боб» 2014 года выпуска, то есть ему уже несколько лет, но пробег был небольшим; те времена, когда Робинсон наезжал по четыре-пять тысяч миль с мая по октябрь, давно миновали. Но «Боб» все равно оставался мотоциклом мечты, пусть даже эти мечты в основном были о том, где он ездил на нем последние пару лет. Воздушное охлаждение. Четырехклапанный движок. Шесть скоростей. Объем почти 1700 кубических сантиметров. А какой звук! Такой звук бывает только у «Харлеев». Как летний гром. Когда ты останавливался на светофоре рядом с каким-нибудь «шевроле», его водитель спешил запереть все двери.

Робинсон провел рукой по рулю и уселся в седло, поставив ноги на подножки. В последнее время Диана упорно настаивала, чтобы он продал мотоцикл, и каждый раз, когда он куда-нибудь выезжал, она вновь и вновь напоминала ему, что в Вермонте не зря есть закон о мотоциклетных шлемах, его придумали умные люди… в отличие от идиотов в Нью-Хэмпшире и Мэне, где такого закона нет. Сейчас он мог ездить без шлема, если ему так захочется. Уже не было ни пилящей его Дианы, ни полиции округа, которая вкатила бы ему штраф. Он может ездить на мотоцикле хоть голышом, если ему так захочется.

— Хотя надо будет следить, как бы чем не зацепиться, когда соберешься слезать, — сказал он вслух и рассмеялся. Он вернулся в дом, не накрыв «Харлей» брезентом. Гэндальф лежал на подстилке из одеял, которую Робинсон для него соорудил, лежал, уткнувшись носом в переднюю лапу. Он так и не притронулся к корму.

— Ты бы поел, — сказал Робинсон. — Поешь, и тебе полегчает.

Наутро Робинсон обнаружил, что на одеялах под задними лапами Гэндальфа растеклось красное пятно, и хотя пес очень старался подняться, у него ничего не вышло. Когда он свалился во второй раз, Робинсон вынес его во двор. Сначала Гэндальф просто лежал на траве, а потом все же сумел привстать, чтобы сделать свои дела. Из него хлынула струя жидкого кала пополам с кровью. Гэндальф отполз подальше, словно стыдясь этого безобразия, и скорбно уставился на Робинсона.

В этот раз, когда Робинсон взял его на руки, Гэндальф взвизгнул от боли и оскалил зубы, но не укусил. Робинсон отнес его в дом и уложил на подстилку из одеял. Взглянув на свои ладони, он увидел, что они покрыты слоем собачьей шерсти. Он отряхнул их, и шерсть полетела, словно волокна молочая.

— С тобой все будет в порядке, — сказал он Гэндальфу. — Просто расстройство желудка. Наверняка ведь сожрал одного из этих чертовых бурундуков, пока я не видел. Давай лежи, отдыхай. Я уверен, что когда я вернусь, тебе полегчает.

Бензобак «силверадо» был заполнен наполовину — более чем достаточно, чтобы съездить в Беннингтон и обратно, в общей сложности, шестьдесят миль. Робинсон решил сначала зайти к Тимлину и спросить, не нужно ли ему чего.

Его последний сосед сидел у себя на веранде, в кресле-качалке. Он был бледен, и у него под глазами набухли багровые мешки. Робинсон рассказал Тимлину про Гэндальфа, и тот кивнул.

— Я почти всю ночь не спал, бегал в сортир. Видимо, мы с ним подхватили одну и ту же заразу. — Он улыбнулся, чтобы показать, что это была шутка… хотя совсем не смешная.

Нет, сказал он, в Беннингтоне ему ничего не нужно, но, может быть, Робинсон заглянет к нему на обратном пути.

— У меня для тебя кое-что есть, — сказал он. — Может, оно тебе пригодится.

Дорога до Беннингтона заняла больше времени, чем рассчитывал Робинсон, потому что шоссе было забито брошенными машинами. На стоянку перед «Царством Харлей-Дэвидсон» он приехал ближе к полудню. Витрины были разбиты, все выставочные модели исчезли, но на складах мотоциклы остались. На них стояли противоугонные устройства с крепкими замками.

Робинсона это не огорчило; ему был нужен только аккумулятор. Он присмотрел подходящий «Фэт Боб», на пару лет поновее его собственного, но аккумулятор был с виду точно таким же. Он достал из багажника набор инструментов и проверил аккумулятор «Импульсом» (подарок от дочери на день рождения двухлетней давности). На тестере загорелся зеленый огонек. Робинсон снял аккумулятор, потом прошел в торговый зал и нашел несколько атласов автомобильных дорог. Выбрав самый подробный, он построил маршрут по проселкам и вернулся на озеро к трем часам дня.

По дороге он видел немало мертвых животных, включая огромного лося, лежавшего рядом с бетонными блоками, что служили ступеньками к чьему-то жилому прицепу. На заросшей сорняками лужайке перед прицепом стояла табличка с надписью от руки. Всего три слова: СКОРО НА НЕБЕСА.

На крыльце «Вероники» было пусто, но когда Робинсон постучал в дверь, Тимлин крикнул, чтобы он заходил. Старик сидел в гостиной, обставленной в нарочито простецком стиле, и выглядел еще бледнее, чем утром. В одной руке он держал большую льняную салфетку. На ней краснели пятна крови. На журнальном столике перед Тимлином лежали три вещи: огромная книга «Красота Вермонта», шприц, наполненный желтой жидкостью, и револьвер.

— Хорошо, что ты заглянул, — сказал Тимлин. — Я не хотел уходить, не попрощавшись.

Первое, что пришло в голову Робинсону: «Не спеши уходить», — но он понимал всю абсурдность такого ответа, и ему удалось промолчать.

— У меня выпало полдюжины зубов, — сказал Тимлин, — но это не главное достижение. За последние двенадцать часов из меня вышли почти все кишки. Самое жуткое: это почти не больно. Когда я лет двадцать назад страдал геморроем, и то было хуже. Боль еще придет — я много читал, и знаю, как все происходит, — но я не собираюсь ее дожидаться. Ты нашел аккумулятор, который искал?

— Да. — Робинсон тяжело опустился в кресло. — Господи, Говард… Мне так жаль.

— А у тебя самого как самочувствие?

— Вроде нормально. — Хотя это была не совсем правда. У него на руках появилось несколько красных пятен, совсем не похожих на солнечные ожоги, и одно пятно — на груди, над правым соском. Они чесались. И еще… завтрак вроде не лез наружу, но желудок, похоже, был не особенно этому рад.

Тимлин наклонился вперед и постучал пальцем по шприцу.

— Демерол. Я собирался вколоть себе дозу и рассматривать фотографии видов Вермонта, пока не… пока не. Но потом передумал. Револьвер — самое то, я считаю. А ты бери шприц.

— Я еще не готов, — сказал Робинсон.

— Это не для тебя. Гэндальф заслуживает того, чтобы избавить его от страданий.

— Я думаю, может быть, он сожрал дохлого бурундука, — слабо возразил Робинсон.

— Мы оба знаем, что это такое. И даже если бы он сожрал бурундука, эта падаль настолько пропитана радиацией, что с тем же успехом он мог бы сожрать капсулу с кобальтом. Чудо, что он вообще продержался так долго. Будь благодарен за то время, что вы провели вместе. Такой вот маленький дар судьбы. Собственно, это и есть хорошая собака. Маленький дар судьбы.

Тимлин пристально посмотрел на Робинсона.

— Не плачь обо мне. Если будешь плакать, я тоже расплачусь, так что давай-ка без этой хрени. Настоящие мужики не ревут.

Робинсону удалось не расплакаться, хотя, если честно, сейчас он не чувствовал себя настоящим мужиком.

— В холодильнике есть еще упаковка «Будвайзера», — сказал Тимлин. — Не знаю, зачем я поставил его туда, но привычка — вторая натура. Принесешь нам по баночке? Лучше уж теплое пиво, чем вообще никакого; кажется, это сказал Вудроу Уилсон. Выпьем за Гэндальфа. И за твой новый аккумулятор. А я пока схожу малость позаседаю. И хорошо, если малость.

Робинсон пошел за пивом. Когда он вернулся в гостиную, Тимлина там не было, и не было еще минут пять. Вернулся он медленно, держась за стену. Штаны он снял и обернул вокруг пояса банное полотенце. Старик опустился в кресло, вскрикнув от боли, но все же взял банку пива, которую ему протянул Робинсон. Они выпили за Гэндальфа. Пиво было теплым, да, но не таким уж и противным. Все-таки это «Король всех пив».

Тимлин взял револьвер.

— Это будет классическое викторианское самоубийство, — сказал он, вроде бы даже довольный такой перспективой. — Пистолет к виску. Свободной рукой прикрываешь глаза. Прощай, жестокий мир.

— Я сбегу с бродячим цирком, — сказал Робинсон первое, что пришло в голову.

Тимлин от души рассмеялся, показав десны с немногочисленными оставшимися зубами.

— Это было бы мило, но я сомневаюсь. Я тебе не рассказывал, как меня в юности сбил грузовик? Молоковоз, как их называют наши британские кузены.

Робинсон покачал головой.

— Дело было в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом, мы тогда жили в Мичигане. Мне было пятнадцать. И вот я иду по проселочной дороге, направляюсь к шоссе номер двадцать два, где я надеялся поймать попутку до Траверс-Сити, приехать в город и пойти в кино на двойной сеанс. Я замечтался о том, как у меня будет девушка — такая вся стройная, длинноногая, с высокой грудью — и сам не заметил, как вышел с обочины на проезжую часть. Молоковоз ехал с горки — водитель гнал, как сумасшедший — и сбил меня, что называется, в лоб. Если бы цистерна была полная, я бы, наверное, так и остался лежать на той дороге, но она была пустая и не такая уж тяжелая, так что я выжил, и благополучно дожил до семидесяти пяти лет, и на собственном опыте испытал, что значит засрать весь унитаз, который давно не смывается.

Вряд ли на это существовал адекватный ответ, и Робинсон промолчал.

— Помню, как солнечный свет вспыхнул на лобовом стекле этого молоковоза, когда он проехал вершину холма, а потом… ничего. Думаю, что-то подобное произойдет, когда пуля войдет мне в мозг и отменит все мои мысли и воспоминания. — Он наставительно поднял палец. — Только на этот раз из ничего уже не будет чего-то. Просто яркая вспышка, как солнечный блик на стекле того молоковоза, и все. Мысль, одновременно манящая и до ужаса угнетающая.

— Может, пока повременишь, — сказал Робинсон. — Вдруг ты…

Тимлин вежливо ждал продолжения, приподняв брови. В одной руке — револьвер, в другой — банка с пивом.

— Черт, я не знаю, — сказал Робинсон. А потом, неожиданно для себя самого, выкрикнул в полный голос: — Что они сделали?! Что они сделали, мудаки?!

— А то ты не знаешь, что они сделали, — отозвался Тимлин, — и нам теперь с этим жить. Ты любишь этого пса, Питер. Это любовь-замещение — любовь-суррогат, — но мы берем то, что дают, и если у нас есть мозги, мы испытываем благодарность. Так что не сомневайся. Коли его в шею, и коли твердо. Если он будет дергаться, держи за ошейник.

Робинсон поставил банку на стол. Он больше не хотел пива.

— Он был совсем плох, когда я уходил. Может быть, он уже умер сам.

Но Гэндальф не умер.

Когда Робинсон вошел в спальню, пес приподнял голову и дважды ударил хвостом по промокшему одеялу. Робинсон сел рядом, погладил Гэндальфа по голове и подумал о превратностях любви — таких простых, на самом деле, когда смотришь на них в упор. Гэндальф положил голову на колено Робинсона и посмотрел на него снизу вверх. Робинсон достал из кармана шприц и снял защитный колпачок с иглы.

— Хороший пес, — сказал он и схватил Гэндальфа за ошейник, как советовал Тимлин. Морально готовясь к тому, что надо сделать, он услышал грохот выстрела. На таком расстоянии звук был едва различимым, но в окружающей тишине это мог быть только выстрел и ничто иное. Он прокатился над тихим озером, постепенно сходя на нет, попытался отразиться эхом — и не сумел. Гэндальф навострил уши, и в голову Робинсона вдруг пришла одна мысль, совершенно абсурдная, но утешительная. Возможно, Тимлин ошибался насчет ничто. Да, вполне может быть. В мире, в котором ты смотришь в небо и видишь звезды, наверное, нет ничего невозможного. Может быть, где-то там они встретятся и пойдут дальше вместе, просто старый учитель истории и его пес.

Гэндальф по-прежнему смотрел на Робинсона, когда тот ставил ему укол. Еще мгновение взгляд Гэндальфа оставался живым и осознанным, и в это бесконечное мгновение до того, как глаза пса потускнели, Робинсон успел сто раз пожалеть о содеянном. Он бы вернул все назад, если бы мог.

Он еще долго сидел на полу, надеясь, что последняя гагара крикнет на озере еще один раз, но все было тихо. Потом он поднялся, сходил в пристройку за домом, нашел там лопату и вырыл яму в цветнике жены. Незачем было рыть глубоко; никто из лесных зверей не придет, чтобы выкопать Гэндальфа.

На следующее утро Робинсон проснулся с привкусом меди во рту. Когда он поднял голову, ему пришлось отдирать щеку, присохшую к наволочке. Ночью у него шла кровь, из носа и из десен.

День снова выдался теплым и ясным, и хотя лето еще не закончилось, первые краски осени уже начали потихоньку расцвечивать листья деревьев. Робинсон выкатил мотоцикл из пристройки и заменил сдохший аккумулятор, работая медленно и обстоятельно в глухой тишине.

Закончив с аккумулятором, он повернул переключатель. Зажегся зеленый индикатор нейтралки, но сразу же замигал. Робинсон повернул переключатель обратно, подтянул клеммы и попробовал снова. На этот раз огонек горел ровно. Он завел двигатель, и грохот летнего грома разорвал тишину. Это казалось почти святотатством, но — как ни странно — в хорошем смысле. Робинсон вовсе не удивился, когда вдруг вспомнил о своей первой и единственной поездке на моторалли, проходившее в Стурджисе каждый август. Это было в 1998-м, за год до того, как он познакомился с Дианой. Робинсон вспомнил, как медленно ехал по Джанкшен-авеню на своей «Хонде GB 500», еще один байкер в параде двух тысяч, и общий рев всех этих мотоциклов был таким громким, что казался почти материальным. Вечером в тот же день был большой костер, и бесконечный поток «Allman Brothers», «AC/DC» и «Metallica» лился из многочисленных Стоунхенджей, составленных из усилителей и колонок. Татуированные девчонки, голые по пояс, танцевали в отсветах пламени; бородатые дядьки пили пиво из причудливо раскрашенных шлемов; повсюду бегали дети в татуировках из переводных картинок и размахивали бенгальскими огнями. Это было ужасно и удивительно, мерзко и невероятно прекрасно, одновременно хорошо и плохо — в мире, который стоял на месте и был идеально сфокусирован. А над головой — триллион звезд.

Робинсон оседлал «Фэт Боба» и крутанул ручку газа. Потом отпустил. Газанул и отпустил. Газанул и отпустил. В воздухе разлился густой запах бензиновых выхлопов. Мир был, как корабль, идущий ко дну, но из него хотя бы прогнали тишину, пусть даже только на время. И это было хорошо. Это было отлично. В жопу тебя, тишина, подумал он. В жопу тебя и твою лошадку. Вот он, мой конь — конь из стали, — как тебе это нравится?

Он выжал сцепление и включил ногой первую передачу. Проехал по подъездной дорожке, свернул направо, лихо накренив мотоцикл, и переключился сперва на вторую, потом на третью скорость. Дорога была грязной, местами совершенно разбитой, но мотоцикл легко преодолевал колеи, и Робинсон только мягко подпрыгивал на сиденье. Из носа опять пошла кровь; кровь текла по щекам и улетала назад тягучими длинными каплями. Он миновал первый поворот, затем — второй, накренив мотоцикл еще сильнее, и, когда выехал на короткий прямой участок, переключился на четвертую скорость. «Фэт Боб» нетерпеливо рвался вперед. Слишком уж он застоялся в этой проклятой пристройке, собирая пыль. По правую руку Робинсон краем глаза видел озеро Покамтак: гладкое, словно зеркало, солнце выбило на синей воде золотисто-желтую дорожку. Робинсон издал крик и погрозил кулаком небу — или, быть может, Вселенной, — а потом вернул руку на руль. Впереди показался знак «ВОДИТЕЛЬ, СЛЕДИ ЗА ДОРОГОЙ!», обозначавший Поворот мертвеца.

Робинсон направил мотоцикл прямо на знак и выжал газ до упора. Он еще успел врубить пятую скорость.
+146

Самые страшные за всё время

Однажды холодным зимним вечером некая шестнадцатилетняя девушка была дома одна и смотрела телевизор. Ее родители уехали на праздник к друзьям. Весь день шёл густой снег, но девушка чувствовала себя хорошо и уютно, сидя на диване в гостиной, завернувшись в теплое шерстяное одеяло. К полуночи родители еще не вернулись, и она стала чувствовать себя тревожно. Звонить им она не хотела, чтобы они не подумали, будто она не может сама о себе позаботиться.

Телевизор стоял в углу комнаты рядом с большим окном. Она смотрела очередной фильм, когда вдруг краем глаза заметила, как что-то движется в окне. В темноте среди падающего снега она различила фигуру мужчины, идущего в её сторону. Когда он приблизился, она смогла разглядеть его лицо. Оно было покрыто шрамами, а губы были растянуты в зловещей улыбке. Испугавшись, девушка замерла, не смея зашевелиться. Человек так и стоял и молча смотрел на неё через стекло. Затем он вдруг сунул руку в карман пальто и что-то вытащил. Это был нож...

Не выдержав, девушка схватила телефон со столика у дивана, набрала номер полиции и затаила дыхание в ожидании ответа.

— У меня за окном стоит человек, — прошептала она, не сводя взгляд с жуткого гостя. — У него нож. Пожалуйста, приезжайте побыстрее. Мой адрес...

Она сидела неподвижно, минуты проходили одна за другой. Человек за окном всё так же стоял и смотрел прямо на неё. В конце концов, девушка услышала снаружи звуки сирены, и полицейские начали стучаться в дверь.

Девушка бросилась ко входной двери, впуская полицейских. Те сказали ей, что не видели никого возле дома и не нашли никаких следов.

— Не может быть, — сказала девушка, указывая на окно. — Он только что стоял там, когда вы стучались. Вы не могли его не заметить.

— Это невозможно, — сказал офицер. — Никого не было, да и снег остался нетронутым. При таком снеге, если даже там кто-то недавно был, он бы оставил отчётливые следы.

— Но я видела его своими собственными глазами! — настаивала девушка.

— Вы знаете, ваши глаза могут сыграть с вами злую шутку, — усмехнулся офицер. — Может быть, вы смотрите слишком много фильмов?

Полицейские уже собирались уйти, когда, вдруг один из офицеров заметил что-то неладное. Он нахмурился и обошёл диван, на котором сидела девушка.

На ковре за диваном остались мокрые следы и брошенный нож.

— Вы видели человека не за окном, — сказал офицер. — Вы смотрели на его отражение. Всё это время он стоял в двух шагах за вашей спиной.
+9754
Одна семейная пара решила позволить себе отдохнуть вечерок и отправиться развлекаться в город. Они позвонили знакомой девушке, которая уже не раз сидела с их детьми. Когда девушка приехала, двое детей уже спали в своих кроватках. Так что ей нужно было просто сидеть дома и следить, чтобы с детьми ничего не случилось. Вскоре ей стало скучно, и она решила посмотреть телевизор, но внизу не было кабельного, поскольку родители не хотели, чтобы дети смотрели всякий мусор. Девушка позвонила родителям и попросила разрешения посмотреть телевизор в их комнате. Они, естественно, согласились, но у нее была еще одна просьба: она попросила разрешения закрыть чем-нибудь статую ангела за окном спальни, или хотя бы закрыть шторы, потому что статуя ее почему-то нервировала. На секунду в трубке было тихо, а затем отец, который говорил с девушкой, сказал: «Забирай детей и бегом из дома. Мы позвоним в полицию. У нас нет никакой статуи ангела».

Полиция нашла всех троих мертвыми через десять минут после звонка. Статую ангела так и не нашли.
+6940
Двенадцатилетняя девочка жила с отцом в небольшом доме в пригороде. С тех пор, как умерла её мать, отец стал для неё всем. У них были прекрасные отношения, они очень сильно любили друг друга.

Однажды утром отец девочки сказал, что уезжает в командировку и приедет домой поздно ночью. Сказав это, он поцеловал ее в лоб, взял свой портфель и вышел из дома.

Вернувшись домой из школы в тот день, девочка сделала домашнее задание и села смотреть телевизор. К полуночи ее отец еще не вернулся, поэтому она решила лечь спать.

Ей приснился сон: она стояла на краю оживленного шоссе, легковые и грузовые автомобили проезжали мимо. Она посмотрела на ту сторону шоссе и увидела знакомую фигуру. Это был ее отец. Он держал руки у рта, и, казалось, что-то кричал ей, но она не могла разобрать слова. Когда гул машин стал тише, она напрягла слух и едва смогла разобрать слова: «Не… открывай… дверь…». И тут девочка проснулась от какого-то громкого шума. Она приподнялась на кровати. Резкий звук повторился ещё несколько раз, потом раздался звонок в дверь.

Она вскочила с кровати, надела тапочки и в одной ночной рубашке подбежала к двери. Посмотрев в глазок, она увидела лицо своего отца.

— Подожди, сейчас открою, — сказала она, откинула засов и уже собиралась открыть дверь, но в последний момент остановилась и снова посмотрела в глазок. Что-то в выражении лица её отца было не так. Его глаза были широко открыты, он выглядел испуганным.

Она вернула засов на место. Звонок продолжать издавать трель.

— Папа, — осторожно позвала она его.

«Дзинь, дзинь, дзинь».

— Папа, ответь мне!

«Дзинь, дзинь, дзинь».

— Папа?

«Дзинь, дзинь, дзинь».

— Там кто-то есть с тобой?

«Дзинь, дзинь, дзинь».

— Папа, почему ты не отвечаешь? — девочка едва не плакала.

«Дзинь, дзинь, дзинь».

— Я не открою дверь, пока ты мне не ответишь!

В дверь всё звонили и звонили, но отец молчал. Девочка сидела, сжавшись в углу прихожей и слушая беспрерывные звонки в дверь. Так продолжалось около часа, потом девочка провалилась в забытье.

На рассвете она проснулась и поняла, что в дверь больше не звонят. Она подкралась к двери и снова посмотрела в глазок. Ее отец всё ещё стоял там и смотрел прямо на неё.

Девочка осторожно открыла дверь и закричала. Отрубленная голова её отца была прибита к двери гвоздем на уровне глазка.

На дверной звонок была прикреплена записка, в которой было всего два слова: «Умная девочка».
+6855
В спальне у одной девочки стоял шкаф, внутри которого находилось большое зеркало. Девчонка эта была любительницей пощекотать себе нервы, а потому иногда открывала этот шкаф ночью и смотрела на своё отражение.

Как-то раз, когда ей стало скучно, она снова проделала это. Она была удивлена интересным эффектом, проявившимся в этот раз: благодаря игре света и тени в этот раз в зеркале она отражалась как бы с пустыми глазницами и огромным ртом. Отражение выглядело очень реалистично и почти объёмно. Полюбовавшись данным зрелищем с минуту, девочка пошла в ванную, но по пути она кое-что вспомнила, и это это заставило её включить в ванной свет, запереться там и разбудить своим криком родителей и половину соседей.

Дело было в том, что из шкафа накануне убрали зеркало.
+6504
Первоисточник: 4stor.ru

Я люблю выбираться на природу. Подальше от всей этой городской суеты, грязного воздуха и людского непонимания. Мне повезло, ведь у меня есть домик в одной деревушке, которая расположена прямо посреди леса. Как же я любил выбираться туда на выходных... Почему любил? Сейчас я вам расскажу.

После тяжелой рабочей недели я, как обычно, решил выбраться за город. Набрал продуктов, закинул их в багажник и двинулся в путь. Приехал под вечер, в дороге утомился и тут же лег спать. Уснул быстро и крепко.

Меня разбудил шум сигнализации машины. Ну, думаю, может зверек какой пробежал. Выглянул в окно, убедился, что воришек нет, и вырубил этот ужасный шум. Снова прилег и только начал засыпать, как сигнализация снова заработала. Уже не вставая, я нажал на кнопку, и все затихло. Но через пять минут сигналка снова заорала. Ну ладно, один раз... ну ладно, два... но больше... начинаешь думать о плохом. Немного струхнув, я все же встал, снова отключил, но не лег, а начал наблюдать сквозь занавеску, кто же решил так поиграться посреди ночи. Я наблюдал. И тут вижу — за светом фонаря в кустах начала появляться чья-то тень. И тень приближалась к машине, проявляя свои очертания. Нечто тощее, в черной одежде, ростом под два метра, с длинными тонкими руками не спеша подошло к машине, стукнуло по колесу и отошло обратно в кусты. В этот момент я понял, что время начинать бояться. Трясясь от страха, я отключил сигнализацию и продолжил наблюдение. Нечто вышло из кустов, подошло к воротам, перекинуло руку через них и убрало перегородку, держащую ворота закрытыми.

Меня сковал страх. Кто это, что ему от меня нужно, почему оно не уходит? Я не мог пошевелиться, мурашки от моей головы пробегали до пят и обратно, отдаваясь в теле крупной дрожью. Во рту пересохло, мысли панически стали рисовать страшные картины. Стиснув зубы и сжав руки в кулаки, я пришел в себя и со всей возможной быстротой побежал по лестнице на первый этаж. И только рука потянулась нажать на выключатель, чтобы найти что-то, чем можно было худо-бедно защититься от гостя, я замер. Замер, потому что оно глядело в окно. Прижав руки к стеклу, оно высматривало, есть кто дома или нет. Тут я понял: все эти проделки с машиной были для того, чтобы выманить жертву наружу. Зачем? Я не хотел и не хочу знать этого. Но факт есть факт. Оно здесь, и оно ищет меня. От его дыхания окно начало запотевать. И я был рад этому, потому что я не мог оторвать взгляд от его лица. Кожа цвета золы, покрытая морщинами. Глубокие, маленькие черные глаза, похожие на бусинки. Вместо носа были две дырки. Дыхание было настолько тяжёлым и хриплым, что у меня самого сводило легкие... Губ не было, были только два ряда острых желтых зубов.

Меня не было видно, ведь я был в глубине дома. Но и просто так уходить оно не собиралось. Постояв у окна, оно подошло к двери. Стук. За ним ещё один. В щели под дверью я увидел, как оно пытается просунуть пальцы под дверь. Ручка бешено начала дергаться вверх-вниз. И звуки... это не было похоже на человеческий голос. Это было звериным рычанием. Знаете, когда у собаки начинаете отбирать кость и она рычит от злости. Нечто похожее на эти звуки, только злее и утробнее, издавало это существо. Я знал, что если оно меня услышит, то не оставит в покое и найдет-таки способ попасть в дом. Поэтому я просто лег на лестнице и ждал, когда же это закончится. Слезы непроизвольно текли по моему лицу, как бы я ни сдерживал их. В висках начало постукивать, да так, что казалось, душа сотрясается. Я отключился.

Проснувшись, я сразу глянул на дверь. Дверь была на месте. Так счастлив я не был никогда. Встав со ступенек, я выглянул в окно. За окном уже был день, и солнце на небе стояло довольно высоко. Недолго думая, я поднялся наверх, взял ключи и, не собирая вещей, пошел к машине. Выйдя за порог, я увидел на земле его следы — доказательство того, что я не псих. Об этом также говорили отломанная ручка, царапины на двери и доски от ворот, которые валялись посреди дороги. Запрыгнув в машину, я уехал прочь из этой деревни.

По дороге, включив радио, я услышал, что в районе этой деревни утром нашли тела двух девушек. Трупы были изувечены и сброшены в болото. Все-таки оно нашло то, что искало...
+6478
Я уже две недели как живу сам, ибо моя мать недавно умерла — хоронили всей семьей. До сих пор отойти не могу, отца никогда не знал. Веселая жизнь, в общем, наступает — я и мой кот. И мне кажется, что я потихоньку начинаю сходить с ума.

Вчера я вернулся домой с работы (работаю посменно паковальщиком на конвейере) часа в три ночи, поужинал своим любимым «Дошираком» и лег спать. Мобильник, как обычно, положил на тумбочку у изголовья кровати. И вот, с утра мне позвонили. Сквозь сон я нажал на кнопку ответа и услышал:

— Привет, сынок, слушай, я уже уехала на работу. Ты не мог бы вытащить курицу из морозилки, вечером приготовлю что-нибудь.

— Хорошо, мам, — ответил я сквозь сон и положил трубку...

Через полминуты я уже стоял над раковиной в ванной, умываясь холодной водой. Меня знобило.

«Интересно, кто мог так пошутить? — думал я. — Но ведь голос был её!». Долго размышлял и в итоге пришёл к неблестящему выводу: ну, пошутили, да и пошутили, мало придурков, что ли... С такими мыслями я пошел на кухню, чтобы приготовить утренний кофе.

В раковине лежала курица. Если бы не утренняя сонливость, я бы, наверное, впал в истерику, а так только ноги подкосились. Сижу, всего трясёт, а подняться и что-то с этой курицей сделать духу не хватает. И тут в дверь позвонили. Открыв дверь, я увидел почтальона. Он вручил мне письмо. Письмо было без обратного адреса и без имени адресата. Иду на кухню, начинаю вскрывать конверт — и тут меня еще раз как обухом по голове. Раковина пустая! Ни следа от чёртовой курицы. Я отложил письмо, заглянул в морозилку — лежит, мерзлая, в кусочках льда, явно неделю не вынимали, с того самого момента, как я туда её и закинул. «Привидится же такое, — подумал я. — Психика, покореженная смертью близкого человека, таки дает о себе знать». Вернулся к письму, достал сложенный листок и стал читать:

«Уважаемая Тамара Александровна (мою мать так звали), приносим вам искренние соболезнования в связи со смертью вашего сына...».

«ЧЕГО?!» — пронеслось у меня в голове.

«... в связи со смертью вашего сына (тут было написано моё имя и отчество) на производстве».

Я впал в ступор. Что же получается? С места моей работы приходит письмо без обратного адреса с моим некрологом, причем там знают, что она умерла — брал в кассе взаимопомощи денег на похороны, да и отпуск на неделю мне начальство организовывало!

В конце концов, я решил со всей этой чертовщиной разобраться по приезду с работы, оделся и уехал. На работе позадавал наводящие вопросы в отделе кадров и в отделе снабжения — не прямо, конечно, но, учитывая, что на меня смотрели как на идиота, понял: кто-то всерьез решил вывести меня из себя или посадить в дурку. Проработав день с такими невеселыми мыслями, отправился домой.

Зашел в квартиру и сразу почувствовал странный запах из комнаты матери. Неужели опять котяра сходил по нужде где не надо? Я взял тряпку в ванной, зашел в комнату матери и действительно увидел пятно на кровати. Включил свет и едва не словил сердечный приступ — меня прошиб холодный пот, в груди защемило, все, что я мог сделать, это осесть мешком на пол и судорожно хватать воздух ртом. На кровати матери было красное-бурое пятно на половину простыни. Сказать, что я охренел — ничего не сказать...

Уже не помню, как я скомкал эту простыню и выбросил в мусоропровод — наверное, криминалисты именно это называют «состояние аффекта». Помню себя уже на кухне, опрокидывающего в себя стакан с водкой. А теперь сижу в Интернете и набираю этот текст, чтобы как-то систематизировать то, что со мной происходит. Справа от меня лежит письмо о моей кончине, датированное завтрашним числом, а слева — уже пять минут заливающийся трелью телефон. Звонит мне моя мама, а её выключенный аппарат лежит в соседней комнате. Я не хочу отвечать на этот звонок, очень не хочу. Но телефон никак не хочет угомониться.

Если мне удастся пережить эту ночь и не свихнуться, то завтра мне придется идти на работу в ночную смену. Но я не хочу умирать, не хочу...
+6457
Девочка играла в своей комнате, когда услышала свою мать, которая позвала её к себе из кухни. Девочка побежала в кухню. Когда она пробегала по коридору рядом с лестницей, дверь чулана открылась и чьи-то руки, зажав ей рот, затащили её внутрь. Это была её мать. Она прошептала:

— Не ходи на кухню. Я тоже это слышала...
+6178
После летних каникул мы с группой всегда собираемся 30 августа, чтобы заранее нагуляться перед учебным годом. Травим байки про летние каникулы, рассказываем, кто где был и что делал... Так было и в этому году. И тут наша староста стала плакать навзрыд. «Что с тобой?» — спросили. И она рассказала нам...

В июне у нее умерла лучшая подруга — попала под машину, за рулем которой был пьяный водитель. Хоронили в закрытом гробу. Саша (староста группы) была на похоронах, много плакала. Когда пришло время в крышку вбивать гвозди, не выдержала мать погибшей — подбежала к гробу, крышку отодвинула и положила дочке её сотовый телефон со словами: «Звони, доченька, звони!». Мать успокоили, похороны завершились.

Через несколько ночей в квартире Саши раздался телефонный звонок. Сквозь сон, еле открыв глаза, она увидела на экранчике телефона номер погибшей подруги и их веселое фото в обнимку, которое Саша поставила в качестве картинки вызова ровно за день до гибели подруги. Сон как рукой сняло. О том, чтобы ответить, и речи не было... А на часах было три ночи.

После той ночи Саша часто плакала, стала нервной и раздражительной, ночами не спала. Но телефон молчал. Через недельку-другую всё стало казаться бредом, и она стала думать, ей, скорее всего, это просто померещилось. И тут снова ночью её растревожил звонок сотового телефона... И снова этот номер! Снова пришёл страх.

Саша пошла к матери покойной и рассказала о случившемся. Та, как ни странно, обрадовалась, расплылась в улыбке и предложила оставить сотовый телефон у нее хотя бы на одну ночь. Саша так и поступила. А на следующий день женщину уже забирала «скорая» с сердечным приступом. Мать подруги ничего не говорила, только странно улыбалась, лёжа на носилках скорой. Саша посмотрела в журнал принятых вызовов и ужаснулась: по тому номеру был разговор длительностью в три минуты!

Саша решила срочно сменить номер, пошла в сотовую компанию. Спросила, через какое время номера, которыми не пользуются, блокируются и перепродаются. Ей сказали, что только через год как минимум — политика компании. Тогда бедняга сделала распечатку вызовов на свой номер — и действительно, на телефон три раза поступал входящий вызов с того самого телефона, который был похоронен.
+5931
Почти в каждой школе есть свои страшилки, связанные с её зданием. Вот и в одном маленьком городке среди учеников ходила легенда, что 15-го числа каждого лунного месяца ночью в школе творятся странные вещи — например, что у статуи напротив входа вращаются глаза, число ступенек в лестничных пролётах меняется, в лабораториях из кранов вместо воды начинает течь кровь. И если в это время кто-то осмелится войти в крайний туалет на первом этаже, то этого человека больше никто не увидит.

Однажды группа детей решила проверить, правду ли говорят, или это просто байки. Они собрались 15-го числа лунного месяца и ближе к полуночи подошли к школе.

Глаза статуи у входа смотрели влево — проходя мимо него, ребята специально обратили на это внимание. Подождав некоторое время, они убедились, что глаза не двигаются ни на миллиметр.

— Сказки это всё, — сказал один из мальчиков.

— Давайте ещё посмотрим...

Они вошли в здание и подошли к лестнице. Одна ступенька, два, три... Итого тринадцать ступеней. Правильно, их и должно было быть тринадцать, как у каждой лестницы в здании.

Потом ребята прошли в лабораторию. Открыли один из кранов, из него хлынула вода.

— Да уж, напрасно пришли, — страх ребят окончательно развеялся, и они уже без особой надежды решили проверить крайний туалет на первом этаже.

Правда, перед дверью туалета их пыл несколько остудился. Хоть они и говорили наперебой, что ничему уже не верят, войти никто не торопился. Наконец, один мальчик, Джек, сказал, что он не боится ничего, открыл дверь и вошёл в туалет. Его друзья взглянули на часы. Был ровно час ночи.

Через минуту мальчик вышел из туалета:

— Ничего нет, всё это сказки!

Ребята, смеясь, пошли прочь. Выйдя из школы, они разбежались по домам.

Один мальчик из этой компании, Эрик, перед уходом ещё раз взглянул на статую у входа. Её глаза по-прежнему смотрели влево.

— Сказки, — презрительно прошептал он и направился домой.

Наутро ему позвонила мать Джека:

— Послушай, вчера Джек ведь был вечером с вами? Он до сих пор не вернулся домой.

Ребята почувствовали неладное. В конце концов, они решили рассказать родителям и учителям о своём «эксперименте» прошлым вечером. Вместе со взрослыми они пошли в здание школы.

— Что вы говорите? У статуи возле школы глаза смотрят вправо, — сказал директор школы, слушая рассказ ребят.

— Как так? Но вчера мы специально подходили — они смотрели влево!

Войдя в ворота, все увидели, что глаза действительно смотрят вправо.

— Но ведь ещё были ступени! — ребята быстро побежали к лестнице.

— Одна, две, три... двенадцать?!

— Да, в этой лестнице всегда было двенадцать ступеней, — сказал директор школы. — Она короче остальных лестниц на одну ступеньку, архитекторы ошиблись в проектировании.

— Это невозможно!

— Но кран в лаборатории... — вспомнил один мальчик.

Войдя в лабораторию, все посмотрели на кран. В раковине под ним запеклась красная лужица.

— Но... но ведь Джек ходил в тот туалет! — все оцепенели от страха.

— Пойдём скорее, посмотрим, — директор почувствовал, что дело становится серьёзным.

Толкнули дверь...

Первое, что они увидели, было изуродованное тело Джека. Его глаза были широко распахнуты, в них застыл ужас. Шея была разрезана широко поперёк. Вся кровь из тела вытекла, отчего лицо было бледным, как бумага. Вывернутые наружу внутренности лежали в уже высохшей раковине.

Мать Джека вскрикнула и упала в обморок. Некоторые из присутствующих учителей не смогли сдержать рвоту.

Эрик, не мигая, уставился на часы на руке Джека. Они показывали ровно час — время, когда тот вошёл в туалет.
+5795
Сначала пропала молодая женщина — провожала мужа в город, обратно шла через лес, но до своего дома не дошла.

Потом — пожилой (по деревенским меркам, 62 года) мужчина, собиравший черемшу.

Сразу же, не успело следствие раскрутиться — исчезли двое детей.

Местные милиционеры решили, что имеют дело с маньяком. Жителям, рвущимся прочесать лес, велели сидеть вечерами по домам, а сами запросили из города помощь.

Но разве людей дома удержишь?

На следующий же день прибежала девочка — искала козу, которая вечно забирается куда попало, а у брошенного дома на отшибе, за лесной полосой, где трава выше человека, в этой самой траве кто-то дышит. Не как человек и не как зверь, а так, словно воздух через трубку втягивает — с трудом, со свистом.

Тут уже мужики сорвались. Милицейского авторитета остановить их не хватило, так что вместе и пошли.

«Маньяка» нашли первым. Он соорудил что-то вроде гильотины, но вместо лезвия вниз падал тяжелый камень. Этим камнем его голову о плаху и размозжило. Труп, стоящий на коленях перед плахой, держался на лохмотьях шейных мышц.

Остальные трупы были в погребе. Двое были убиты — забиты до смерти обычной палкой. Двое, мужчина и девочка, как потом выяснилось, умерли от остановки сердца, никаких следов физического насилия на них не было.

Он жил там тайно около двух недель. Откуда пришел — установить не удалось. Ничего не ел, был истощен. На теле обнаружились многочисленные синяки, царапины разной давности — очевидно, ежедневно истязал сам себя. Ногти на руках были содраны. В углу комнаты, где он устроил себе лежанку, валялись листы бумаги — целые, скомканные или изодранные в клочья. На каждом листе было по одной или две фразы, иногда попытка написать что-то заканчивалась яростными штрихами. Чаще всего встречались слова «простите», «помогите» и «сдохните».

«Сегодня 4 августа», — разорвано на мелкие кусочки.

«Простите простите она меня увидела я не хотел она бы всем рассказала она так кричала».

«Любое зеркало, любое!!!».

«Все, все вы, все, пусть вы все вот так».

Из пудреницы женщины, погибшей первой, было извлечено зеркало. За домом была обнаружена куча стеклянной крошки, в которой опознали измельченные зеркала. Не разбитые, а целенаправленно истолченные в мелкое крошево.

Версия о нарушении психики неопознанного убийцы была вполне логичной, оставалось идентифицировать его. Первый звоночек прозвенел в отчете патологоанатома: из раздробленных костей черепа сложить цельную картину было невозможно, но самих этих костей было в два раза больше, чем нужно.

Будь у наших специалистов мощная техника и программы, которыми обеспечены западные медэксперты, можно было бы что-то доказать. Но рисунок, приложенный к отчету — примерная реконструкция черепа убийцы — выглядел просто смешно и нелепо. И страшно, потому что вытянутые вперед челюсти, сросшиеся в подобие трубы, не могли находиться на человеческом лице. Глазницы, по мнению патологоанатома, были каплевидными, вытянутыми в сторону этого рыла.

История получила некоторый резонанс, на место убийства периодически приезжали любопытные — есть такая особая порода людей.

Двое из них — студенты, парочка, описывали свою «вылазку» на диктофон. Дальнейшее известно из этой записи.

В пустом доме они обнаружили следы предыдущих посетителей, недавние надписи на стенах и антикварную, XIX века, открытку из серии о хороших манерах. На открытке была изображена девочка, стоявшая на коленях на пуфике у трюмо и показывающая своему отражению язык. Надпись гласила: «Воспитанные дети не искажают лиц, ибо рискуют остаться такими навсегда».

Следующей находкой было пыльное зеркало на столе. Последние связные слова на диктофоне были такие:

ОНА: Дурак, ты что рукавом, я сейчас тряпку принесу (уходит в другую комнату).

ОН: Слушай, да оно кривое какое-то! Смотри, какой у меня роооооо...

Звук «о» все тянулся, словно парень не мог закрыть рот, становясь все громче, пока не перекрылся визгом девушки.

Девушку нашли на том же месте, причина смерти — остановка сердца.

Он покончил с собой, прыгнув в колодец, предварительно разодрав свое лицо, голову и плечи ногтями.

Кости его черепа были деформированы невозможным образом — верхняя челюсть изгибалась так, что не закрывающаяся пасть доходила до надбровных дуг, поглотив отверстие носа и разведя глаза в стороны, к ушам. Нижняя челюсть срослась подбородочным выступом с ключицами.

Лицо девушки было изуродовано только с одной стороны — той, которая была бы видна в зеркале, если бы оно стояло на столе. В гротескном выражении ужаса правый ее глаз был распахнут и выпучен. Не только глазница, но и само глазное яблоко были увеличены более чем в два раза.

Зеркала в комнате не было.

Через четыре дня следователь, который вел это дело, не вышел на работу и бросил мне на почту письмо с просьбой как можно быстрее зайти к нему домой.

Входная дверь была открыта, к двери спальни скотчем был приклеен конверт. На самой двери — надпись: «Я в спальне. Сначала прочитай».

Это был очень краткий отчет о последнем дне его жизни.

«Я скопировал открытку. Не знаю, зачем. Не знаю, в ней ли дело, но, на всякий случай, ксерокопию я сжег.

Зеркало, действительно, подходит любое.

Случилось внезапно, рано утром, в 5:35, когда зашел в ванную бриться. Больно не было. И сейчас не больно.

В зеркало смотреться необязательно, достаточно оказаться в поле его отражения. Каждый раз все хуже. Пытался что-то исправить, стоя перед зеркалом. Еще хуже. Зеркала завесил.

Зрение в порядке, хотя вижу в основном свой же глаз. Слух в норме. Давление повышенное, пульс учащенный, сердце бьется с перерывами. Температура низкая — 35,4 градуса.

Повышенной агрессивности за собой не заметил, однако мысль взять оружие, выйти на улицу и захватить с собой как можно больше человек — была. Мотив такой: они не виноваты, но и я не виноват, так почему это мне одному? Но мысль эту отбросил довольно легко.

Не могу не думать о деле ХХХХ-ХХХ. Испытываю даже удовлетворение оттого, что мне не нужно изобретать подобный способ самоубийства.

Приношу извинения за то, что не даю возможности исследовать себя, но существовать в подобном виде не могу.

Завещание написать не успел. Хотел бы, чтобы квартира досталась дочери от первого брака».

Я вызвал коллег, и в спальню мы зашли вместе. Он лежал на кровати, подстелив под голову клеенку. Стреляя в правое ухо, к левому он прижимал подушку, поэтому крови практически не было видно. Рядом на тумбочке лежали все его наличные деньги и документы.

То, что осталось от лица, напомнило нам его привычку хмуриться, отчего через весь лоб пролегала вертикальная морщина. Сейчас все его лицо, от подбородка до лба, было разделено вертикальной щелью, в которую провалились рот и нос, а глазницы располагались друг напротив друга. Стреляя в ухо, он выбил себе оба глаза.

В течение месяца наш отдел был расформирован. Большинство из нас сменили род деятельности. Новости друг о друге мы стараемся не узнавать. Каждый раз, подходя к зеркалу, я обливаюсь холодным потом и вспоминаю: «Зеркало, действительно, подходит любое».
+5690